692
Рубрика: литература

Приветствуем вас, дамы и господа. В связи с проведением конкурса "Победа любой ценой" возникла потребность уточнить понятие полиметрии, для этого мы подобрали несколько примеров как из крупных русских поэтов, так и из творчества авторов ЛитКульта.

Полиметрия – это применение различных стихотворных размеров внутри одного произведения. Это могут быть строфы разных силлабо-тонических размеров или сочетание разных форм тоники и силлабо-тоники. Хрестоматийные примеры полиметрии – поэма «Цыганы» А.С.Пушкина (где метрически различаются авторское повествование и вставные песни), поэма «Двенадцать» А.А.Блока, многие произведения В.В.Маяковского.

Мы постарались подобрать полиметрию разных видов, от самой простой, заключающейся в чередовании строф разных размеров, до более сложных форм, когда ритм более-менее неупорядоченно меняется на протяжении всего текста.

Для начала - примеры из классиков и известных современных поэтов.


Люди севера (Дмитрий Быков)

В преданьях северных племен, живущих в сумерках берложных, 
Где на поселок пять имен, и то все больше односложных, 
Где не снимают лыж и шуб, гордятся запахом тяжелым, 
Поют, не разжимая губ, и жиром мажутся моржовым, 
Где краток день, как "Отче наш", где хрусток наст и воздух жесток, — 
Есть непременный персонаж, обычно девочка–подросток. 
На фоне сверстниц и подруг она загадочна, как полюс, 
Кичится белизною рук и чернотой косы по пояс, 
Кривит высокомерно рот с припухшей нижнею губою, 
Не любит будничных забот и все любуется собою. 

И вот она чешет длинные косы, вот она холит свои персты, 
Покуда вьюга лепит торосы, пока поземка змеит хвосты,
 
И вот она щурит черное око — телом упруга, станом пряма, —
 
А мать пеняет ей: "Лежебока!" и скорбно делает все сама.
 

Но тут сюжет меняет ход, ломаясь в целях воспитанья,
 
И для красотки настает черед крутого испытанья.
 
Иль проклянет ее шаман, давно косившийся угрюмо
 
На дерзкий лик и стройный стан ("Чума на оба ваши чума!"),
 
Иль выгонят отец и мать (мораль на севере сурова) —
 
И дочь останется стонать без пропитания и крова,
 
Иль вьюга разметет очаг и вышвырнет ее в ненастье —
 
За эту искорку в очах, за эти косы и запястья, —
 
Перевернет ее каяк, заставит плакать и бояться —
 
Зане природа в тех краях не поощряет тунеядца.
 

И вот она принимает муки, и вот рыдает дни напролет,
 
И вот она ранит белые руки о жгучий снег и о вечный лед,
 
И вот осваивает в испуге добычу ворвани и мехов,
 
И отдает свои косы вьюге во искупленье своих грехов,
 
Поскольку много ли чукче прока в белой руке и черной косе,
 
И трудится, не поднимая ока, и начинает пахнуть, как все.
 

И торжествуют наконец законы равенства и рода,
 
И улыбается отец, и усмиряется погода,
 
И воцаряется уют, и в круг свивается прямая,
 
И люди севера поют, упрямых губ не разжимая, —
 
Она ж сидит себе в углу, как обретенная икона,
 
И колет пальцы об иглу, для подтверждения закона.
 

И только я до сих пор рыдаю среди ликования и родства,
 
Хотя давно уже соблюдаю все их привычки и торжества, —
 
О высшем даре блаженной лени, что побеждает тоску и страх,
 
О нежеланьи пасти оленей, об этих косах и о перстах!
 
Нас обточили беспощадно, процедили в решето, —
 
Ну я–то что, ну я–то ладно, но ты, родная моя, за что?
 
О где вы, где вы, мои косы, где вы, где вы, мои персты?
 
Кругом гниющие отбросы и разрушенные мосты,
 
И жизнь разменивается, заканчиваясь, и зарева встают,
 
И люди севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

 

Город (Борис Пастернак)

Уже за версту, 
В капиллярах ненастья и вереска, 
Густ и солон тобою туман. 
Ты горишь, как лиман, 
Обжигая пространства, как пересыпь, 
Огневой солончак 
Растекающихся по стеклу 
Фонарей, — каланча, 
Пронизавшая заревом мглу! 

Навстречу курьерскому, от города, как от моря, 
По воздуху мчатся огромные рощи. 
Это галки, кресты и сады, и подворья 
В перелетном клину пустырей. 
Все скорей и скорей вдоль вагонных дверей, 
И — за поезд 
Во весь карьер. 

Это вещие ветки, 
Божась чердаками, 
Вылетают на тучу. 
Это черной божбою 
Бьется пригород Тьмутараканью в пахучей. 
Это Люберцы или Любань. Это гам 
Шпор и блюдец, и тамбурных дверец, и рам 
О чугунный перрон. Это сонный разброд 
Бутербродов с цикорной бурдой и ботфорт. 

Это смена бригад по утрам. Это спор 
Забытья с голосами колес и рессор. 
Это грохот утрат о возврат. Это звон 
Перецепок у цели о весь перегон. 

Ветер треплет ненастья наряд и вуаль. 
Даль скользит со словами: навряд и едва ль — 
От расспросов кустов, полустанков и птах, 
И лопат, и крестьянок в лаптях на путях. 
Воедино сбираются дни сентября. 
В эти дни они в сборе. Печальный обряд. 
Обирают убранство. Дарят, обрыдав. 
Это всех, обреченных земле, доброта. 

Это горсть повестей, скопидомкой-судьбой 
Занесенная в поздний прибой и отбой 
Подмосковных платформ. Это доски мостков 
Под кленовым листом. Это шелковый скоп 
Шелестящих красот и крылатых семян 
Для засева прудов. Всюду рябь и туман. 
Всюду скарб на возах. Всюду дождь. Всюду скорбь 
Это — наш городской гороскоп. 

Уносятся шпалы, рыдая. 
Листвой оглушенною свист замутив, 
Скользит, задевая парами за ивы, 
Захлебывающийся локомотив. 

Считайте места. Пора. Пора. 
Окрестности взяты на буфера. 
Окно в слезах. Огни. Глаза. 
Народу! Народу! Сопят тормоза. 

Где-то с шумом падает вода. 
Как в платок боготворимой, где-то 
Дышат ночью тучи, провода, 
Дышат зданья, дышит гром и лето. 

Где-то с шумом падает вода. 
Где-то, где-то, раздувая ноздри, 
Скачут случай, тайна и беда, 
За собой погоню заподозрив. 

Где-то ночь, весь ливень расструив, 
На двоих наскакивает в чайной. 
Где же третья? А из них троих 
Больше всех она гналась за тайной. 

Громом дрожек, с аркады вокзала, 
На краю заповедных рощ, 
Ты развернут, роман небывалый, 
Сочиненный осенью, в дождь 

Фонарями, — и сказ свой ширишь 
О страдалице бельэтажей, 
О любви и о жертве, сиречь, 
О рассроченном платеже. 

Что сравнится с женскою силой? 
Как она безумно смела! 
Мир, как дом, сняла, заселила, 
Корабли за собой сожгла. 

Я опасаюсь, небеса, 
Как их, ведут меня к тем самым 
Жилым и скользким корпусам, 
Где стены — с тенью Мопассана. 

Где за болтами жив Бальзак, 
Где стали предсказаньем шкапа, 
Годами в форточку вползав, 
Гнилой декабрь и жуткий запад. 

Как неудавшийся пасьянс, 
Как выпад карты неминучей. 
Honny soit qui mal y pense: 
Нас только ангел мог измучить. 

В углах улыбки, на щеке, 
На прядях — алая прохлада. 
Пушатся уши и жакет. 
Перчатки — пара шоколадок. 

В коленях — шелест тупиков, 
Тех тупиков, где от проходок, 
От ветра, метел и пинков 
Боярышник вкушает отдых. 

Где горизонт, как рубикон, 
Где сквозь агонию громленой 
Рябины, в дождь бегут бегом 
Свистки и тучи, и вагоны. 

 

"О, что мне закатный румянец..." (Александр Блок)

О, что' мне закатный румянец,
Что' злые тревоги разлук?
Всё в мире — кружащийся танец
И встречи трепещущих рук!
Я бледные вижу ланиты,
Я поступь лебяжью ловлю,
Я слушаю говор открытый,
Я тонкое имя люблю!

И новые сны, залетая,
Тревожат в усталом пути...
А всё пелена снеговая
Не может меня занести...

Неситесь, кружитесь, томите,
Снежинки — холодная весть...
Души моей тонкие нити,
Порвитесь, развейтесь, сгорите...

Ты, холод, мой холод, мой зимний,
В душе моей — страстное есть...
Стань, сердце, вздыхающий схимник,
Умрите, умрите, вы, гимны...

Вновь летит, летит, летит,
Звенит, и снег крутит, крутит,
       Налетает вихрь
       Снежных искр...
Ты виденьем, в пляске нежной
       Посреди подруг
Обошла равниной снежной
       Быстротечный
       Бесконечный круг...

Слышу говор твой открытый,
Вижу бледные ланиты,
       В ясный взор гляжу...

Всё, что не скажу,
Передам одной улыбкой...
Счастье, счастье! С нами ночь!
Ты опять тропою зыбкой
       Улетаешь прочь...
       Заметая, запевая,
       Стан твой гибкий
Вихрем туча снеговая
       Обдала,
       Отняла...

И опять метель, метель
Вьет, поет, кружи'т...
Всё — виденья, всё — измены...
В снежном кубке, полном пены,
       Хмель
       Звенит...
Заверти, замчи,
Сердце, замолчи,
Замети девичий след —
       Смерти нет!
В темном поле
       Бродит свет!
Горькой доле —
       Много лет...

И вот опять, опять в возвратный
       Пустилась пляс...
Метель поет. Твой голос — внятный.
       Ты понеслась
       Опять по кругу,
       Земному другу
       Сверкнув на миг...

Какой это танец? Каким это светом
       Ты дразнишь и ма'нишь?
       В кружении этом
       Когда ты устанешь?
       Чьи песни? И звуки?
       Чего я боюсь?
       Щемящие звуки
       И — вольная Русь?

И словно мечтанье, и словно круженье,
Земля убегает, вскрывается твердь,
И словно безумье, и словно мученье,
Забвенье и удаль, смятенье и смерть, —
       Ты мчишься! Ты мчишься!
       Ты бросила руки
       Вперед...
       И песня встает...
И странным сияньем сияют черты...
       Уда'лая пляска!
О, песня! О, удаль! О, гибель! О, маска...
       Гармоника — ты?

А теперь предлагаем вам примеры из творчества авторов ЛитКульта.

Бумажная флотилия (Вадим Мурманов)

Подруга, здравствуй. Я пишу из трюма галеры городской окраины. Пока
здесь небо деревянное угрюмо. И в потолок, как плесень, въелись облака.
Гребу на север. Там меня согреет промозглый ветер. Парадокс, огнём гори!
Вчера соседа вздёрнули на рее. Он был безлик и так же пуст внутри.

*  *  *

Кошмар приснился. Выла Антарктида расщелинами вечных льдов. Среди
пустыни возвышалась арка Тита*. Ирония склероза. Посуди -
Нерона, как великого тирана, запомнили ("Какой погиб актёр!")**.
Царь Ирод всем известен, как ни странно, но имя Тита кто-то тихо стёр
из памяти истории. Он правил недолго. Без харизмы. Слишком прост
манерами и делом. Не прославил правителя античный холокост.
В каких законах Время воспитали? Добра не нужно? Помнили бы зло.
По крайностям, по лезвию спирали идут и гибнут. Где же мой излом?

*  *  *

Мне страшно. Наш язык умрёт. Его река не потечёт к истоку. Не застынет.
И будет так же холодна и глубока для слуха, как звучание латыни.
Разумен голос тишины. Ему претит наивной человечности основа -
явившийся не весть откуда алфавит, его узором вышитое слово.
Но нет сомнения. Не в силах замолчать горячий нерв то ласково, то гневно
выстраивает фразы. Рубится с плеча измена Логосу. Себе измена.

*   *   *

Сквозь крону дерева увидел облако. Казалось,
растение свисало и болталось
на белом брюхе нежного барашка.
Привидится порою... Околесица 
потом в башке. А ты не знаешь, как
мог этот клён на облаке повеситься?

*  *  *

Будет минутка свободная - напиши, как создаёшь из реальности миражи.
Как заставляешь в них верить таких, как я? Вроде бы мудрых. "Вроде бы" говоря,
трётся о стену грудины ребёнок-джин. Освободиться не может. Среди пружин
мудрости и шестерёнок былых обид, словно на привязи, маленький Бог сидит.

С кроткой улыбкой, безжалостно, не спеша, ты мне подобных склоняешь по падежам.
Кто я? Предложный падеж иль скота падёж? Разница стёрлась (если к ногам падёшь,
будешь раздавлен и оживёшь едва ли). Самое близкое станет таким чужим...
Вышли, не мешкая, скальпель, тампон, зажим. Впрочем, не нужно. Мы Его потеряли.

*   *   *

Побреюсь. Надену пальто,
на пьянке вчерашней прожжённое.
Духи. Сигареты. То, 
что нужно. Чужими жёнами
тешиться. В новый день
под новыми идеалами.
Быт в радость - так быть беде. 
Засверлит глазами впалыми
разврат. Эта тьма неистовая
не будет обуздана. Счёт
ведёт ли она, перелистывая
блаженных? Перелистнёт
страницу и вырвет навылет...

*   *   *

Забитым бытиём, забытым что потом?
Потоком пота смытым в топи опыта
казаться тишиной, давиться шёпотом?
За стопкой стопку до потопа? Бесы топотом
по волнам огненной воды разбудят... 

Рокотом поднимутся казавшиеся мёртвыми.

И сбитые с орбиты
планеты-блюдца
всё-таки вернутся
на круги своя.

Вернутся. Я вернусь...

*   *   *

Уверен, что тебе до глупых писем
нет дела. Может быть, в апреле,
моим словам расхристанным не веря,
ты сделаешь из них бумажную эскадру,
Ручей её по руслу поведёт,
и детвора, увидев это, улыбнётся.
Круговорот весенних талых вод,
слова глотая, даст дорогу солнцу.

* Триумфальная арка Тита - сооружение, воздвигнутое в 82 году н.э. по случаю взятия Иерусалима императором Титом в 70 году н.э. 
В ходе развёрнутой правилетем Рима Иудейской войны погибло около миллиона евреев. 
** «Какой великий артист погибает!» - фраза, которую раз за разом повторял Нерон, пока слуги рыли тирану могилу по его приказу.

 

Колдовская ночь (Владислав Волков)

Что кафтан боярина,
в небе краски зарева.
Видно, кем-то варено
колдовское варево.

Догорай же, зорюшка!
Мыкал все напасти я!
Не знавали б горюшка,
не было бы счастия!

Быть же ночке - хмельною,
быть веселью тёмному!
Черти колыбельную
пропоют бездомному.

Сени мало времени
окрестить засовами,
да не сдержишь темени
ставнями дубовыми.

Кто в вечерней копоти
дверь шатает старую?
Что-то в тихом шёпоте,
напрядённом марою?

Кто мелькнул, хихикая?
Кто манит усмешкою?
Ты ли, ясноликая?
Что же, что же мешкаю?

Настежь дверь скрипучую!
И стегает по лицу
ароматов тучею, -
дальше, за околицу!

Через весь и через поле,
сквозь дурманную завесу
в изумрудное раздолье -
                                   к лесу!

   Дерева, дерева
       друг за другом!
   Голова, голова
       кругом!
       Ну и ну!
       В глубину!

   Голоса, голоса
       где-то?
   Полоса, полоса
       света!
       И круги!
       Помоги!

   По кустам.
     Ветки, ветки
       метки, метки.
     Там! Там?

   Шорох, шорох.
       Вдох.
   В шорах, в шорах.
       Ох, ох...
   Еле-еле... Ель.
       Хмель.
   Осмотрись.
       Ввысь.

Выше, выше, там за краем
звёзд густое крошево.
Леший вышел. Погуляем!
Ничего хорошего!

Пьяная помещица,
ночь сочит истомою.
Что мне в ней мерещится?
Тайну ли знакомую
тёмною жемчужиной
за туманом вижу я?
Ой ли, очи суженой?
Или ведьма рыжая
расходилась в хохоте?
Кружевом закружена,
тает ночь от похоти.
Вижу, ближе, ближе я...

     Обернись!

     Брысь!!!

             Огни!
      Беги!     Огни!
    Куда?       Круги!
  Огни!            Беги!
    Беда!        Огни!
     Куда?     От них?..
             Туда!
             Туда?..

Кружево, кружево
       ночи!
Суженой, суженой
       очи!

   Смешан, бешен
     смех! страх!
   Леший, вешай!
     Эх! Ах!

   Чаще, чаще
     стук!
   Чаще в чаще
     сук, сук!

   За шагами -
     гам!
   Сторонами -
     "к нам! к нам!"

Правыми? Левыми?
   Кто вы? Где вы?

"Девы мы! Девы мы!
   Ведь мы - девы!"

     Ведьмы!!!

Дюжина, дюжина
   хохочет!
Ужина, ужина
   ох - хочет!
Уж они, уж они
   охочи!
Сужены, сужены
   очи, очи!

     Прочь! Прочь!!!

Беги!
        Невмочь!
                         Огни!
               Круги!   
   Мигни!
               Куда?
                         Шаги!
              Сюда!
     Свет! Свет!
Круги! 
          Беда!
                     Беги!
            Туда!
     Нет! Нет!

   Ночи, ночи
     шёлк!
   Ох - охочи!
     Щёлк! Щёлк!

 Чешит леший плеши!
   Режь!
 Пуще, злющий, - в пуще
   брешь!

     Искры из-под век!
     Быстрый, быстрый бег!
     Чаще длинный
                                 шаг!
     В чаще мимо враг!
                                        Мрак!
     За лощины!
                           За овраг!
                Так!

   Огоньки! Огоньки!
       Гон!
   Далеки! До реки!
       До дон!

   По звоночки, по звонки!

         Вон! вон!

   Брешет леший!
     Ам! Ам!
   Реже!

Брезжит!
     Там!

     Там!!!...

Кружево рыжего
                 кружит без роздыха!
Выбежал.
                 Воздуха, воздуха, воздуха...

Тужево, тужево духа,
                                     уха.

Дышащий дух.

                      Ух...

Оглядись.
         Даль.
 Опечаль.
           Высь.

Золотящий лён.
Колокольцев перезвон.

Над зубцами перелесиц
ворожащий рыжий месяц.

И серебролукая
речка вдаль уносится,
А над ней, агукая,
эха стоголосица!
Резвые русалочки
голубыми плёсами
разыгрались в салочки!
Над зеленокосыми,
чёрная притворщица,
скрыта покрывалами,
ночь от сласти морщится!

Были мы удалыми!

Ветер, гей в попутчики!
Долетим до месяца,
чтоб на звёздном лучике
на рогах повеситься!

 

Цвет эпохи (Павел Асеев)

Шест и спираль – цифры один и шесть        
Сбивчивым почерком за год до даты
Начала красно-белой истории.
Старой мадемуазели нужны наряды,
Нужен анис и лесть,
Нужен беленький пудель
И не нужны солдаты
(Хотя француз-офицер из “Астории”
Был хорош собой и учтив,
Как пудель, мёрзнущий рядом)

Время слепляется в миф.
Время скручивается из куделя
В спиральную пряжу буден
Серо-буро-малиновых.
Обратный отсчёт – двадцать... шестнадцать…
Цвет нации Иванов нагишом из борделя
В обменник бросается,
Чтобы скупать валюту.
И волю даёт слезам,
И руки дрожат: зима ныне снова лютая
В нерезиновой.

Кто идёт по времени, как по канату, 
Несёт свой шест сам.
Ружья несут солдаты:
Левой – левой – левой!
Ать, два! Ать, два! Ать!
Пуделя – старые девы.
И каждый фазан желает знать,
Где сидит охотник.

Свежие  новости! Под ночным покровом
Офицер старушку убил на Литейном.
– Изверг!  – Как мог! – Пудель ейный
Был мил. – Да не пудель, а котик!
– Сам ты котик!
Так не в лад, невпопад
Каждый фазан пишет в свой твиттер.

Например, Иванов:
“Ездил в Питер
на могилку бабкиной тёти
Умершей сто лет назад.”

 

Если вас вдохновили эти примеры и вы уверены, что сможете написать не хуже, а то и лучше, - приглашаем вас принять участие в конкурсе "Победа любой ценой". Записаться можно в комментариях к анонсу конкурса.

Желаем удачи!

Дата публикации: 26 июля 2016 в 15:49