370
Рубрика: литература

приветствую товарищи. наткнулся в компе на старый блог об Одене. он тут был, а потом его тут не было)) имхо, он небезынтересен, поэтому публикую ещё раз.

Волков: Когда вы впервые услышали об Одене? Когда прочли его? 

Бродский: Услышал я о нем, наверное, лет двадцати пяти, когда впервые в какой-то степени заинтересовался литературой. Тогда Оден был для меня всего лишь одним именем среди многих. Первым всерьез об Одене заговорил со мной Андрей Сергеев - мой приятель, переводчик с английского. Фрост (среди прочих поэтов) русскому читателю представлен Сергеевым: если для меня существовал какой-нибудь там высший или страшный суд в вопросах поэзии, то это было мнение Сергеева. Но по тем временам я Сергеева еще таким образом не воспринимал. Мы с ним только-только познакомились. После того как я освободился из ссылки, я ему принес какие-то свои стишки. Он мне и говорит: "Очень похоже на Одена". Сказано это было, по-моему, в связи со стихотворением "Два часа в резервуаре". Мне в ту пору стишки эти чрезвычайно нравились; даже и сейчас я их не в состоянии оценивать объективно. Вот почему я так заинтересовался Оденом. Тем более что я знал, что Сергеев сделал русского Фроста. 

Волков: Кажется, Сергеев встречался с Фростом, когда тот приезжал в Советский Союз в 1962 году? 

Бродский: Да. Сергеев много занимался англоамериканской поэзией, именно поэтому я его мнение чрезвычайно ценю. Я, пожалуй, сказал бы, что мнение Сергеева о моих стишках мне всегда было важнее всего на свете. Для меня Сергеев не только переводчик. Он не столько переводит, сколько воссоздает для читателя англоязычную литературу средствами нашей языковой культуры. Потому что англоязычная и русская языковые культуры абсолютно полярны. Тем переводы, между прочим, и интересны. В этом их, если угодно, метафизическая сущность. Вот я, естественно, и заинтересовался Оденом, принялся читать, что можно было достать. А достать можно было антологию новой английской поэзии, изданную в 1937 году и составленную Гутнером, первым мужем второй жены Жирмунского, Нины Александровны. Насколько я знаю, все переводчики этой антологии либо были расстреляны, либо сели. Мало кто из них выжил. Я знал только одного такого выжившего - Ивана Алексеевича Лихачева. Большой, очень тонкий человек, любитель одноногих. Царство ему небесное, замечательный был господин. Вот эта антология и стала главным источником моих суждений об Одене об ту пору. По качеству переводов это ни в какие ворота, конечно, не лезло. Но английского я тогда не знал; так, что-то только начинал разбирать. Поэтому впечатление от Одена было приблизительное, как и сами переводы. Чего-то я там просек, но не особенно. Но чем дальше, тем больше... Начиная примерно с 1964 года, я почитывал Одена, когда он попадался мне в руки, разбирая стишок за стишком. Где-то к концу шестидесятых годов я уже начал что-то соображать. Я понял, не мог не понять его - не столько поэтику, сколько метрику. То есть это и есть поэтика. То, что по-русски называется дольник - дисциплинированный, очень хорошо организованный. С замечательной цезурой внутри, гекзаметрического пошиба. И этот привкус иронии... Я даже не знаю, откуда он. Этот иронический элемент - даже не особенно достижение Одена, а скорее самого английского языка. Вся эта техника английской "недосказанности"... В общем, Оден нравился мне больше и больше. Я даже сочинил некоторое количество стихотворений, которые, как мне кажется, были под его влиянием (никто никогда не поймет этого, ну и слава Богу): "Конец прекрасной эпохи", "Песня невинности, она же - опыта", потом еще "Письмо генералу" (до известной степени), еще какие-то стихи. С таким немножечко расхлябанным ритмом. По тем временам мне особенно нравились два поэта - Оден и Луи Макнис. Они и до сих пор продолжают мне быть чрезвычайно дороги; просто их читать чрезвычайно интересно. К концу моего существования в Советском Союзе - поздние шестидесятые, начало семидесятых - я Одена знал более или менее прилично. То есть для русского человека я знал его, полагаю, лучше всех. Особенно одно из сочинений Одена, его "Письмо лорду Байрону", над которым я изрядно потрудился, переводя. "Письмо лорду Байрону" для меня стало противоядием от всякого рода демагогии. Когда меня доводили или доводило, я читал эти стихи Одена. Русскому читателю Оден может быть тем еще дорог и приятен, что он внешне традиционен. То есть Оден употребляет строфику и все прочие причиндалы. Строфы он как бы и не замечает. Лучших сикстин, я думаю, после него никто не писал. Один из современников Одена, замечательный критик и писатель Сирил Конноли сказал, что Оден был последним поэтом, которого поколение тирдцатых годов было в состоянии заучивать на память. Он действительно запоминается с той же легкостью, что и, например, наш Грибоедов. Оден уникален. Для меня он - одно из самых существенных явлений в мировой изящной словесности. Я сейчас позволю себе ужасное утверждение: за исключением Цветаевой, Оден мне дороже всех остальных поэтов. 

Соломон Волков "Диалоги с Иосифом Бродским" 

*** 
Часы останови, забудь про телефон 
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он. 
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь 
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб. 
Пускай аэроплан, свой объясняя вой, 
Начертит в небесах “Он мертв” над головой, 
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть, 
Регулировщики – в перчатках черных пусть. 
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, 
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг, 
Слова и их мотив, местоимений сплав. 
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав. 
Созвездья погаси и больше не смотри 
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери, 
Слей в чашку океан, лес чисто подмети. 
Отныне ничего в них больше не найти. 

(пер. И.Бродского) 
*** 
ПАДЕНИЕ РИМА 


Волны пирс таранят лбом, 
В поле брошенный обоз 
Ливнем смят, шибает в нос 
Из окрестных катакомб. 
Тога нынче, что твой фрак, 
Фиск гоняет, как клопов, 
Неплательщиков долгов 
В недрах городских клоак. 
Проституткам надоел 
В храме тайный ритуал, 
И поэтов идеал 
Оказался не у дел. 
Заторможенный Катон 
Славит Древних Истин свод - 
Но в ответ бунтует Флот: 
"Денег, жрачку и закон"! 
Цезаря постель тепла, 
Пишет он, как раб-писец, 
"Ох, когда ж всему конец"!? 
Легким росчерком стила. 
И окидывает взором 
Стая красноногих птиц 
С кучи крапчатых яиц 
Зараженный гриппом город. 
Ну, а где-то далеко 
Мчат олени - коий век - 
Золотого мха поверх, 
Молча, быстро и легко. 


(пер. А.Ситницкого) 

*** 
GARE DU MIDI 


Неприметный скорый с юга, суета 
на пeрроне, в толпе лицо, коему собрать 
с галунами оркестр мэр не удосужился, но 
отвлекает взгляд что-то по поводу рта 
с тревогой и жалостью, несмотря на холод, 
валит снег. Сжимая руками немудреную кладь, 
он выходит стремительно инфицировать город , 
чье ужасное будущее предрешено. 


(пер. А.Ситницкого) 
*** 
АВГУСТ 1968 


Монстр то и творит, на что монстр горазд, 
Деянья немыслимые для нас. 
Один лишь ему недоступен трофей - 
Косноязычен он в речи своей 
O стране покоренной, не снесшей обид; 
Средь тех, кто отчаялся или убит, 
Монстр шествует важно и смотрит в упор, 
Пока его рот несет всякий вздор. 


(пер. А.Ситницкого) 

Дата публикации: 27 июля 2017 в 00:56