245
Рубрика: литература

«Есть ли семантическая разница между стихотворным текстом и его прозаическим аналогом?» Большинство филологов отвечает на этот вопрос утвердительно. Тем не менее, никому пока не удалось убедительно сформулировать, в чем именно заключается семантическая разница между стихом и прозой. Ближе всего к решению этой задачи подошел Ю. Тынянов, а из  современных исследователей — М. Шапир. Однако методики анализа семантических различий между стихом и прозой пока не существует и даже не совсем ясны пути поиска такой методики. Тем не менее очевидно, что строгое научное описание такого различия — одна из важных задач стиховедения. Это позволило бы сформулировать одно из самых существенных различий между стихом и прозой — семантическое, созданию которого, возможно, служит организация других уровней стихотворного текста. 

Мы постарались посмотреть, как происходит деформация семантики текста стихотворной формой, «деформация смысла ритмом», как назвал это явление Ю. Тынянов. Мы сравнили стихотворные тексты различных поэтов с максимально близким к тексту прозаическим пересказом их произведений. Исследовались стихотворения XVIII—XX вв. (А. Кантемир, М. В. Ломоносов, A. С. Пушкин, В. И. Майков, Н. П. Огарев, Н. А. Некрасов, И. Ф. Анненский, А. Белый, М. А. Кузмин, М. И. Цветаева, И. А. Аксенов, В. Хлебников, B. В. Маяковский, А. Т. Твардовский, И. А. Бродский и т. д.) и их прозаические парафразы. Парафразы делались путем синонимических замен и восстановления прямого порядка слов; единственной целью было разрушение ритма, никакие специальные выразительные задачи не ставились. Эксперимент проводился следующим образом. М. Л. Гаспаровым составлялся максимально близкий к тексту прозаический парафраз стихотворения. Т. В. Скулачева, выступая одновременно в роли информанта и исследователя, прочитывала сначала прозаический текст, затем стихотворный и пыталась сформулировать главные различия в восприятии того и другого текстов. Принципиальным условием эксперимента было то, что парафразы не должны составляться тем же человеком, который затем будет их читать и формулировать свои впечатления, и то, что прозаический текст должен был прочитываться до, а не после стихотворного: в этом случае семантический сдвиг, происходящий в результате использования стихотворной формы, особенно бросается в глаза. Эти простые правила помогают информанту сохранить достаточную свежесть восприятия для того, чтобы заметить достаточно тонкие и не всегда легко формулируемые различия между прозаическим и стихотворным текстами. К сожалению, полное отсутствие подходящего научного аппарата для описания возникающих семантических различий заставляет нас на первом этапе исследований пользоваться нестрогими описаниями типа «ясно», «туманно», «обобщенно» и т. д., отчего наши первые шаги в указанном направлении могут выглядеть недостаточно научными, а выявленные различия — слишком разнородными. 

Перечень всех отмеченных различий и соответственно возможных направлений дальнейшего исследования приводится ниже.

 

1. Стихотворный вариант воспринимается как более туманный и неясный, чем его прозаический аналог. По-видимому, это одно из существенных отличий стиха от прозы. Как было показано в одной из наших статей, в стихе существует целый набор механизмов, отвлекающих читателя от логического восприятия текста. Из конструктивных, постоянно повторяющихся особенностей стиха это деление на строки, обилие сочинительных связей, перечислительная интонация вместо интонации незавершенности и т.д. Из необязательных, но частотных стилистических средств это как средства, недоступные прозе — типа анжамбмана, тщательно изученного С. А. Матяш, — так и средства, доступные прозе, но не приветствуемые в ней (аллитерация, ассонанс, слишком частые для прозы словесные повторы).

 

Прозаический парафраз:

Тростники Тразименского озера затрепещут от страха, что они предательски разгласили у реки слух — не о смешной тайне (ослиных) ушей Мидаса, а (страшный), о гибели прекрасной богини. Они не знали в своей прибрежной тине, что румяная богиня Фетида не мертва, а только дремлет в покое, ожидая золотой зари. И тогда она, мужественная дева, проснется, протрет лавандовые очи и глянет удивленно и зорко, как сивилла великого Микельанджело. Недаром это было предсказано! И озеро, обагренное (кровавым) поражением римлян, воротит (к жизни) их меднолатных воинов. И при этом солнечном восходе придется болтливым трепещущим тростникам умолкнуть. 

 

Стихотворный текст: 

Затрепещут тразименские тростники, затрепещут, 

Как изменники, 

Что болтливую болтовню разболтали 

У реки 

О гибели прекрасной богини, 

Не о смешной Мидасовых ушей тайне. 

В стоячей тине 

Они не знали, 

Что румяная спит Фетида, 

Не мертва, но покоится дремотно, 

Ожидая золотого востока. 

Мужественная дева воспрянет, 

Протрет лавандовые очи, 

Удивленно и зорко глянет 

Сивиллой великого Буонаротта, 

(Не напрасны были поруки!) 

И озеро багряных поражений 

Римскую медь воротит, 

И трепетуны — тростники — болтушки 

Умолкнут 

При возврате родимого солнца. 

М. Кузмин. «Тразименские тростники», (сб. «Нездешние вечера», 1920). 

 

Текст стихотворения сильно аллитерирован (Затрепещут тразименские тростники, затрепещут; Болтливую болтовню разболтали), что отвлекает читателя от восприятия чисто информативного, логического содержания высказываний. Стихотворение изобилует повторами, которые в прозе кажутся слишком частыми и избыточными по смыслу, и таким образом также мешают воспринимать логическое содержание стихотворного текста (Болтливую болтовню разболтали, болтушки; затрепещут, затрепещут, трепетуны и т. д.). 

 

2. Стихотворный вариант, напротив, воспринимается как более ясный, чем его прозаическое переложение. Казалось бы, этот признак противоположен предыдущему. Это не совсем так. Скорее оба эти признака указывают на разные существенные черты стиха в отличие от прозы. Стих может включать довольно большой процент слов, которые не несут обычной для прозы информативной нагрузки. Они либо напрямую участвуют в построении стихотворной формы — обеспечивают аллитерацию, рифму, заполняют недостающие части строки, чтобы строка уложилась в метр, являясь при этом ненужными и даже лишними по смыслу; либо, не сообщая ничего нового, создают некий эмоциональный фон. Во многих стихах, по нашим наблюдениям, такую функцию несут прилагательные, хотя в проанализированных нами отрывках ту же функцию часто выполняли и имевшие эмоциональную окраску существительные, глаголы и наречия. При переводе текста в прозу такие слова начинают ощутимо мешать восприятию. Текст как бы начинает топтаться на месте, перегруженный лишней, неуместной или все время повторяемой информацией. 

 

Прозаический парафраз: 

...Царь наш, вот ты воротился к народу, и северный край просиял восторгом! Склони же взгляд, полный кротости, на твоих подданных: все лица их горят радостью и любовью. Прислушайся: радостная весть несется повсюду, гордый звук веселья гремит везде: шум в столице, празднества сияют повсеместно, и ты, божество России, среди народа! Твои полки выходят встречать вождя-победителя; старец в безмолвных слезах смотрит на тебя, позабыв счастливый век Екатерины. О русский царь, ты наш! Оставь стальной шлем, и грозный меч войны, и щит, в котором наша ограда; соверши возлияние из священной чаши мира перед богом Янусом, и сокрушив могучею рукою войну, осени вселенную желанною тишиною!.. 

 

Стихотворный текст: 

...И ныне ты к сынам, о царь наш, возвратился, 

И край полуночи восторгом озарился! 

Склони на свой народ смиренья полный взгляд: 

Все лица радостью, любовию блестят. — 

Внемли: повсюду весть отрадная несется, 

Повсюду гордый клик веселья раздается; 

По стогнам шум, везде сияет торжество, 

И ты среди толпы, России божество! 

Встречать вождя побед летят твои дружины; 

Старик, счастливый век забыв Екатерины, 

Взирает на тебя с безмолвною слезой. — 

Ты наш, о русский царь! оставь же шлем стальной, 

И грозный меч войны, и щит — отраду нашу; 

Излей пред Янусом священну мира чашу; 

И, брани сокрушив могущею рукой, 

Вселенну осени желанной тишиной!.. 

А. С. Пушкин, «На возвращение Государя императора из Парижа в 1815 году»

 

Избыточное для прозы нагнетание одинаковых или похожих по значению слов и выражений (в парафразе: царь наш — о... царь, ты наш; к народу, среди народа; звук гремит — шум; радостная весть — звук веселья; повсюду —  везде — повсеместно), вызывает впечатление, что текст в прозе как бы топчется на месте, тогда как в стихе, менее ориентированном на логическое восприятие, такие повторы не раздражают и не мешают воспринимать текст. Трудно сказать однозначно, почему повтор одних и тех же мыслей в прозе мешает восприятию, а в стихе кажется вполне естественным. Во-первых, как уже говорилось, сказывается привычка к тому, что в стихотворном тексте довольно часто встречается некоторое количество смыслового балласта, привнесенное для того, чтобы соблюсти метр, длину строки, обеспечить рифму, аллитерацию и т. д. (Кстати, по нашим наблюдениям, особенно спокойно балластные, малоинформативные слова воспринимаются в длиннострочных стихах, например шестистопном ямбе или переводных гекзаметрах. Там практически ненужные для понимания текста слова, помогающие удлинить строку, воспринимаются почти как норма и фактически не замечаются при чтении. В прозе же то же самое многословие воспринимается как крайняя тяжеловесность и бессмысленность.) Не исключено также, что стихотворный текст вообще воспринимается по-другому, чем проза: по ключевым словам, между которыми читатель сам устанавливает связи, с большей или меньшей помощью сказанного в тексте. То есть даже не понимая текста полностью (что в стихе бывает очень часто), читатель домысливает все необходимые связи — ассоциативные и логические. В прозе же основное внимание уделяется не отдельным словам и их ассоциациям, а логической связности. Поэтому неясный текст в прозе воспринимается как отклонение от нормы, и читатель просто констатирует, что текст непонятен, но в меньшей степени склонен домысливать связность, не представленную эксплицитно в тексте. Мы наблюдали на кафедре русской литературы Тартуского университета действие программы, автоматически строившей хокку (силлабические трехстрочные стихотворения в подражание японской поэзии с заданным чередованием семисложных и пятисложных строк). Компьютер комбинировал произвольно выбранные из длинного списка семисложные и пятисложные строки. Разумеется, никакой преднамеренной связности в этом случае в тексте быть не могло. Однако при чтении каждое из искусственно полученных «стихотворений» воспринималось как достаточно понятный и связный текст. То есть связность внутри стихотворного текста домысливалась с достаточной естественностью. В прозе, по-видимому, такое домысливание менее естественно. Интересно было бы провести подобный эксперимент с предложениями прозаического текста. Как сказал Гёте по воспоминаниям Эккермана, «чтобы писать прозой, надо что-нибудь да сказать... В стихе же одно слово подсказывает другое и наконец будто что-то и выходит, и хотя оно ровно ничего и не значит, но кажется будто что-то и значит». Вообще, обычный читатель легко мирится с непонятностью значительной части стихотворного текста, частично пропуская непонятное, частично домысливая недостающие связи иногда совершенно по-иному, чем предполагал автор. Так, всем с детства знакомо стихотворение А. Барто «Деревянный бычок»: 

 

Идет бычок, качается, 

Вздыхает на ходу: 

— Ох, доска кончается, 

Сейчас я упаду.

 

Большинство читателей считает стихотворение совершенно понятным. Когда же я на одной конференции процитировала прозаический парафраз стихотворения, некоторые слушатели впервые были озадачены странным поведением бычка, который знает, что доска кончается, и все-таки продолжает идти. Дело в том, что слушатели младше определенного возраста практически не сталкивались с описываемой автором игрушкой: деревянным бычком, идущим по наклонной деревянной доске и падающим в конце ее. Без знакомства же с этой игрушкой содержание стихотворения должно было бы казаться очень непонятным. Но в стихе стихотворение считалось понятным абсолютно всеми, и только в прозаическом пересказе люди замечали, что с бычком происходило что-то странное. 

 

3. Содержание стихотворения воспринимается как относящееся к человеку вообще, то есть гораздо более обобщенно, чем в прозе. В прозе описывается конкретное единичное событие, случившееся в воображаемом мире, в стихе же текст начинает звучать как относящийся к любому человеку в определенных обстоятельствах

Например, прозаический парафраз: 

Прости, скорбный мир, где мне суждена была темная дорога над бездною, где тихая вера не утешала меня, где я любил, но где мне нельзя было любить! Прости, дневное солнце, прости, туманное небо, и безмолвный мрак ночи, и радостный час рассвета, и знакомые холмы, и одинокое журчание ручья, и молчание таинственного леса, и все! Простите в последний раз! Прости и ты, что была мне в этом мире и богом, и предметом тайных слез, и причиной скорбей! Все прошло. Жизнь моя угасает. Я нисхожу в хладную могилу, и роковой сумрак смерти сокроет мою унылую жизнь с ее мучениями любви. О друзья мои! Когда я, обессилев, едва дыша в борьбе со смертью, скажу вам: «О други, я любил!», и усталый дух мой тихо отлетит, — тогда подите к ней, скажите ей: «Он отошел в вечный мрак», — и, может быть, она вздохнет о моей участи над моею гробовою урною. 

 

Стихотворный текст: 

Прости, печальный мир, где темная стезя 

Над бездной для меня лежала, 

Где вера тихая меня не утешала, 

Где я любил, где мне любить нельзя. 

Прости, светило дня, прости, небес завеса, 

Немая ночи мгла, денницы сладкий час, 

Знакомые холмы, ручья пустынный глас, 

Безмолвие таинственного леса, 

И все... прости в последний раз. 

И ты, которая была мне в мире богом, 

Предметом тайных слез и горестей залогом, 

Прости! минуло все... Угаснет пламень мой, 

Схожу я в хладную могилу, 

И смерти сумрак роковой 

С мученьями любви покроет жизнь унылу. 

А вы, друзья, когда лишенный сил, 

Едва дыша в болезненном бореньи, 

Скажу я вам: «О други, я любил!..» 

И тихий дух умрет в изнеможеньи, 

Друзья мои — тогда подите к ней; 

Скажите: взят он вечной тьмою... 

И может быть, об участи моей 

Она вздохнет над урной гробовою. 

А. С. Пушкин. «Элегия»

 

В прозе перед нами как бы прощальное письмо конкретного человека, в стихе — обобщенные страдания романтического героя. Такое впечатление обобщенности появляется и в эпических стихотворениях, особенно у Пушкина: «Гусар», «Анчар», «Альфонс садится на коня...». 

 

4. В стихотворном тексте присутствует несколько смыслов одновременно. Стихотворный текст сплошь и рядом может содержать несколько смыслов одновременно, что вообще недоступно прозе. Если в прозе, по предположению О. Н. Селиверстовой, каждое слово действует как дополнительный фильтр, постепенно по ходу предложения отсекая все возможные толкования и к последнему слову предложения сводя его смысл по возможности к одному единственному варианту, то в стихе каждое новое слово скорее добавляет возможные толкования, образуя все новые ассоциативные связи с другими словами. В данном случае мы приводим сначала стихотворный текст, так как он может иметь много трактовок, настолько разных, что любой парафраз автоматически выбирает одну из них. 

 

Стихотворный текст: 

Наполнив красоту здоровьем, 

Ступает смерть по образам, 

И, точно нож над шеею воловьей, 

Сверкнет железом над народами 

И смотрит синими свободами. 

Узда, сорви коню уста, 

Он встанет дико на дыбы 

Махать неделей перестав, 

Ты успокоился дабы. 

Мигала могила у кладбищ. 

Как моль летит на пламя свеч, 

Лечу в ночное Бога око 

И вижу всадник, белый гад, бишь, 

Конь лижет трупы языком огня. 

В. Хлебников. «Наполнив красоту здоровьем...»


Один из прозаических парафразов: 

Смерть, полная здоровья и красоты, шагает по святыням, сверкает железом над народами, точно ножом над воловьей шеей, и смотрит глазами, синими, как свобода. Пусть удила вонзятся в конский рот, и конь дико встанет на дыбы и перестанет махать гривою времени, чтобы ты успокоился. На кладбище раскрываются и закрываются могилы; и я, как моль, лечу в ночное око Бога, и вижу всадника — бледное чудовище, — (чей) конь лижет (кладбищенские) трупы красным языком огня.

 

Отдельные предложения этого стихотворения и стихотворение в целом могут пониматься по-разному, причем не исключено, что такая неоднозначность создается автором преднамеренно. Разные смыслы сосуществуют в стихотворении как бы одновременно, и ни одна трактовка не лучше, чем другая. Возможно, сам лирический герой умирает и видит могилу, Бога и Смерть, а возможно лирический герой — только зритель. «Смотрит синими свободами...» может означать и просто что у смерти синие глаза (потому что она красивая как свобода), а может подчеркивать, что смерть и революционная свобода настолько тесно связаны, что смерть проглядывает через свободу, а эпитет «синий» появляется из-за того, что связан со свободной стихией моря (ср. «Ночной обыск») или неба. Смерть в сочетании со свободой может означать революционную свободу, которая отсекает от жизни все нездоровое и некрасивое. А может означать личное освобождение и покой самого лирического героя после смерти («Ты успокоился дабы»). Могила может быть и могилой, готовой для лирического героя, и абстрактным аксессуаром кладбища и смерти. В хороших комментариях к стихотворным текстам описываются разные толкования определенных слов и строк, и взвешивается их большая или меньшая вероятность. То есть во многих стихотворных текстах преднамеренно заложена возможность разных толкований, и такая особенность гораздо более типична для стиха, чем для прозы. Стихотворный текст может с гораздо меньшей обязательностью требовать выбора одного единственного логического осмысления. 

 

5. В стихе, по сравнению с прозой, меняется эмоциональная тональность (с более печальной на более веселую, с более светлой на более мрачную и т. д.). Это достигается преимущественно за счет постановки слов с определенной эмоциональной окраской в сильные положения в строке. Если в начале, а особенно в конце строки, а тем более в рифме оказываются слова более оптимистического содержания, а мрачные прилагательные задвигаются в наименее заметную позицию в середине строки, если мрачные прилагательные, оказавшиеся в конце строки, преднамеренно рифмуются с прилагательными более жизнерадостными, если строки более бодрого содержания перемещаются на конец строфы — стихотворный текст звучит как более жизнерадостный. 

 

Прозаический парафраз: 

Безоблачно-синий свод палестинских небес. Беспредельность пустыни. Бесприютная тень одиноких деревьев — пальмы, скудной маслины. День, ярко блещущий чудной позолотой. Не бежит по степи полоса ясной речки, не слыхать колеса по безгласной дороге. Только верблюд, длинно вытянув шею, выступает со своею ношей. Что ему зной и труд! Ладья и телега беспромышленных стран, он шагает до привала. Вслед за ним — караван. Или торчит верхом на верблюде сановитый бедуин, обвитый бурнусом, знойно-смуглый лицом. Он плывет, словно качаясь зыбью, подаваясь на ходу то назад, то вперед. Или кобылица промчит шейха с длинным ружьем, или закружится, под лихим седоком, как птица... 

 

Стихотворный текст: 

Свод безоблачно синий 

Иудейских небес, 

Беспредельность пустыни, 

Одиноких древес, 

Пальмы, маслины скудной 

Бесприютная тень, 

Позолотою чудной 

Ярко блещущий день. 

По степи — речки ясной 

Не бежит полоса, 

По дороге безгласной 

Не слыхать колеса. 

Только с ношей своею 

(Что ему зной и труд!), 

Длинно вытянув шею 

Выступает верблюд. 

Ладия и телега 

Беспромышленных стран, 

Он идет до ночлега, 

Вслед за ним караван 

Иль, бурнусом обвитый, 

На верблюде верхом 

Бедуин сановитый 

С знойно-смуглым лицом. 

Словно зыбью качаясь 

Он торчит и плывет, 

На ходу подаваясь 

То назад, то вперед. 

Иль промчит кобылица 

Шейха с длинным ружьем, 

Иль кружится, как птица, 

под лихим седоком... 

П. А. Вяземский. «Палестина» (ок. 1850) 

 

Прозаический парафраз изображает скудную пустыню — почти как в стихотворении «Анчар» у Пушкина. Но в отличие от Пушкина, где «в скупой» (пустыне) рифмуется с (грозный) «часовой», у Вяземского «скудной» рифмуется с «чудной». Вяземский, в отличие от Пушкина, рифмует слово мрачной эмоциональной окраски со словом восторженной окраски и тем самым делает это мрачное слово как бы менее мрачным. Кроме того, две строки с наиболее положительной окраской (Позолотою чудной I Ярко блещущий день) оказываются в сильном положении в строфе — в ее конце, что также меняет семантическую окраску строфы на более положительную. В то же время нагнетание слов с повторяющейся приставкой «без-» («бес-»): «безоблачно», «беспредельность», «бесприютная», «безгласной», «беспромышленных» очень заметно в прозе, так как первые три «без-» («бес-») начинают в ней первые три предложения. Нагнетание этой приставки создает ощущение скудости и недостаточности, даже при том что некоторые из слов с этой приставкой отдельно от других имели бы вполне положительные коннотации. В то же время если в прозе эта приставка сразу привлекает внимание, оказываясь в начале трех предложений подряд (в прозе, по-видимому, наиболее заметными позициями следует считать начало и конец предложения), то в стихе слова с этой приставкой более разбросанны: безоблачно оказывается в середине первой строки, то есть на самой незаметной позиции, беспредельность и бесприютная — на первой позиции, но через две строки в нерифмующих строках, принадлежащих к разным четверостишиям, безгласной — через границу строф на последней позиции, беспромышленных — через шесть строк на первой позиции. В результате в прозе возникает впечатление нагнетания приставки «без-» («бес-») и создает там определенную негативную окраску всего текста, так что пустыня начинает напоминать грозную и скудную пустыню у Пушкина. В стихе это впечатление практически нейтрализуется, так как слова с этой приставкой оказываются преднамеренно раскиданными по тексту, а общая эмоциональная окраска меняется на положительную постановкой строк с положительной эмоциональной окраской в конец строфы и слов с отрицательной эмоциональной окраской в рифму к ним. 

 

6. Содержание стихотворения, особенно лирического, может не иметь конкретного референта (ср. концепцию О. Г. Ревзиной). Как выразился один из наших коллег, «не на самом деле, а для красного словца». Это особенно характерно для романтических произведений подчеркнуто мрачного содержания. Возникает впечатление, что некоторые особенно мрачные аксессуары присутствуют в тексте не как описание реалий воображаемого мира, а скорее как постоянные эпитеты в фольклоре. Так, в незаконченной поэме Пушкина «Вадим» мы читаем: И тлеют кости — пир волков / В расселинах окровавленных, но нам кажется, что это стиль требует от поэта максимальной мрачности, а на самом деле читателю вовсе не предлагается вообразить такую мало реалистичную картину, как покрытые кровью скалы и наполненные костями расселины. 

 

7. Некоторые виды содержания традиционно воспринимаются как противопоказанные стихотворной форме, и их воплощение в стихе производит комический эффект, отсутствующий при их передаче прозой. Интересно, что виды содержания, традиционно противопоказанные стиху — это наиболее логические его формы — математический текст, научный трактат, газетный фельетон. 

 

Теперь образовались из одного треугольника два: один есть АВО, другой СВО. Рассмотрим эти обе фигуры и найдем, что так как ОВ есть перпендикуляр, то перед нами два прямоугольных треугольника. ВА, как нам известно по условию задачи, равняется ВС... 

 

Образовалися теперь из одного 

два треугольника: один есть АВО, 

другой же СВО. Рассмотрим эти обе 

фигуры, и найдем, что... ой! что так как ОВ 

есть перпендикуляр, то перед нами два 

прямоугольных треугольника; ВА, 

как нам известно по условию задачи, 

равняется ВС... 

Вл. Жаботинский. Чужбина. Комедия в 5 действиях (Берлин, 1922. С. 57) 

 

Предлагаю вам небольшой трактат об автономности зрения. Зрение автономно в результате зависимости от объекта внимания, расположенного неизбежно вовне: самое себя глаз никогда не видит. Сузившись, глаз уплывает за кораблем, вспархивает вместе с птичкой с ветки, заволакивается облаком сновидений, как звезда, — самое себя глаз никогда не видит... 

 

Предлагаю вам небольшой трактат 

об автономности зренья. Зрение автономно 

в результате зависимости от объекта 

внимания, расположенного неизбежно 

вовне; самое себя глаз никогда не видит. 

Сузившись, глаз уплывает за 

кораблем, вспархивает вместе с птичкой с ветки, 

заволакивается облаком сновидений, 

как звезда; самое себя глаз никогда не видит... 

И. Бродский. «Доклад на симпозиуме»

 

Кстати, броские анжамбманы на тесных синтаксических связях в этом стихотворении затуманивают смысл, так что это стихотворение могло бы также служить примером к пункту 1 — намеренному затуманиванию смысла в стихе специальными средствами, характерными для стихотворной формы. 

 

Все выше сказанное — лишь первый шаг на пути описания семантической разницы между стихом и прозой. 

Дата публикации: 24 января 2018 в 17:45