307
Рубрика: литература

Б.Л. Пастернак — В.Т. Шаламову 
9 июля, 1952 г.

Дорогой Варлам Тихонович! В середине июня Ваша жена передала мне две Ваши книжки и записку. Я тогда же по собственному побуж­дению пообещал ей, что напишу Вам. Это очень трудно сделать. Я склоняюсь перед нешуточностью и суровостью Вашей судьбы и перед свежестью Ваших задатков (ост­рой наблюдательностью, даром музыкальности, восприимчивостью к осязательной, материальной стороне сло­ва), доказательства которых во множестве рассыпаны в Ваших книжках. И я просто не знаю, как мне говорить о Ваших недостатках, потому что это не изъяны Вашей личной природы, а в них виноваты примеры, которым Вы следовали и считали творчески авторитетными, ви­новаты влияния и в первую голову — мое. И, для того чтобы Вам стало яснее дальнейшее (а со­всем не из поглощенности собой), я скажу несколько слов о себе.

Если бы мне можно было сейчас переиздаться , я бы воспользовался этой возможностью для того, чтобы ото­брать очень, очень немногое из своих ранних книг и в попутном предисловии показать несостоятельность ос­тающегося в них и предать его забвению. Я пришел в литературу со своими запросами живо­сти и яркости, отчасти сказавшимися в первой редак­ции книги «Поверх барьеров » (1917 г.). Но и она претер­пела уже некоторые искажения. Я был на Урале, а издатель, плативший этим дань футуризму, приветст­вовал опечатки и типографские погрешности как поло­жительный вклад в издание и выпустил книгу, не по­слав мне корректуры. Какие-то свежие ноты были в нескольких стихотво­рениях книги «Сестра моя жизнь ». Но уже «Темы и Ва­риации» были компромиссом, шагом против творческой совести: такой книги не существует. Ее не было в за­мыслах, в намерении. Ее составили отходы из «Сестры моей жизни», отброшенный брак, не вошедший в на­званную книгу при ее составлении.

Дальше дело пошло еще хуже. Наступили двадца­тые годы с их фальшью для многих и перерождением живых душевных самобытностей в механические навы­ки и схемы, период для Маяковского, еще более убийст­венный и обезличивающий, чем для меня, неблагопо­лучный и для Есенина, период, в течение которого , напр. Андрею Белому могло казаться, что он останется ху­дожником и спасет свое искусство, если будет писать противное тому, что он думает, сохранив особенности своей техники, а Леонов считал, что можно быть после дователем Достоевского, ограничиваясь внешней цвети­стостью якобы от него пошедшего слога. Именно в те годы сложилась та чудовищная «советская» поэзия, эк­лектически украшательская, отчасти пошедшая от кон­структивизма, по сравнению с которой пришедшие ей на смену Твардовский, Исаковский и Сурков, настоя­щие все же поэты, кажутся мне богами. В разбор всей этой и моей собственной ерунды я вхожу только потому, что потом буду говорить о Ваших тетрадках.

Из своего я признаю только лучшее из раннего (Февраль, достать чернил и плакать… Был утренник, сводило челюсти) и самое позднее, начиная со стихотво­рения «На ранних поездах». Мне кажется, моей настоя­щей стихией были именно такие характеристики дейст­вительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно назван­ной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского, а потом с общественным нигилизмом революции, я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягко­сти и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше. Но, повторяю, только Вы сами и мое уважение к Вам заставляют меня касаться материй, не заслуживающих упоминаний, потому что, даже обладая даром Блока или Гёте и кого бы то ни было, нельзя останавливаться на писании стихов (как нельзя не прийти к выводу, сделав ведущие к нему посылки), но от всех этих бесчисленных неудач и недомолвок, прощенных близкими и поддер­жанных дурным примером, надо рвануться вперед и шагнуть к какому-то миру, который служит объеди­няющей мыслью всем этим мелким попыткам; надо что­-то сделать в жизни; надо написать философию искусст­ва, новую и по-новому реальную , а не мнимую и кажу­щуюся; надо написать повесть о жизни, заключающую какую-то новость о ней, действительную, как открытие и завоевание; надо построить дом, которому все эти пло­хо написанные стихи могли бы послужить плохо прите­санными оконными рамами; надо после этих стихов, как после неисчислимо многих шагов пешком, оказаться на совсем другом конце жизни, чем до них.

Не думайте, что я сужу и осуждаю себя и Вас и столь многих в этом роде с официальных нынешних по­зиций. Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще Вас правым, его бесче­ловечности недостаточно, чтобы, не согласясь с ней, тем уже и быть человеком. Но его расправа с эстетическими прихотями распущенного поколения благодетельна, даже если она случайна и является следствием не­скольких, в отдельности, ложно направленных толчков. Видите, какого труда и потери времени Вы мне стоите. А Вы будете огорчаться, обижаться и, чего доброго, еще строго критиковать это длинное и проклятое письмо на такие кропотливые и невылазные темы, ко­торое я пишу начисто и которого не буду переписы­вать. Итак, что я хочу всего настоятельнее и прежде всего сказать Вам? Пусть все написанное послужит Вам сту­пенью к дальнейшему совершенствованию. Я говорю о Вашем внутреннем совершенствовании, о совершенст­вовании главной Вашей, наиболее Вашей, мысли в жиз­ни, о совершенствовании какого-то, Вам ведомого (это Ваш секрет) излюбленного поворота воображения или сосредоточения сил, почти предопределенного и в кото­ром Вы считаете свое предназначение. Не о совершенствовании стихописания (избави боже), потому что ника­кие стихи, и написанные гораздо лучше, не самоцель и сами по себе яйца выеденного не стоят, — это Вы сами знаете, это знает проявленная Вами даровитость.

В заключение все же немного о Ваших стихах. Я, по­ моему, уже достаточно расправился с самим собою и не буду осложнять разбора Ваших грехов постоянным сравнением со своими.

1) Удивительно, как я мог участвовать в общем раз­врате неполной, неточной, ассонирующей рифмы. Сей­час таким образом рифмованные стихи не кажутся мне стихами. Лишь в случае гениального по силе и ослепи­тельного по сжатости содержания я, может быть, не за­метил бы этой вихляющей, не держащейся на ногах и творчески порочной формы.

2) Ваша сильная сторона — «Волшебный мир всеоб­щих соответствий», строчки и строфы с образно хорошо воплощенными черточками природы и жизни: Перчаток скрюченный комок. — И безголовое пальто, со стула руки опустив. — Гребенка прыгает в углу, катаясь лодкой на полу. — В колючих листьях огуречных. — И запах приго­ревшей каши напоминает шоколад. — Тяжелый лебедь шлепается в лужу. — Хотели б ветки сбросить тяжесть, какая им не по плечам. — Огонь перелетает птицей, как ветром сорванный орел. — Мне не забыть рябых озер. — Пузатых парусов. — Гравюру мороза в окне! — Ползет как кошка по карнизу — Изодранная в кровь заря. — В подсвечниках сирень». Волнистым льдом, оплывшим стеарином Беспомощного горного ключа. — Но, разглядев мою подругу, Переглянулись зеркала. — И ногти листвен­ниц натерты изумрудом. Я мясом с птицами делился. — Деревьям ветви заплести.

3) Ваша слабая сторона, отрицательное начало, под­тачивающее все Ваши удачи, все счастливые Ваши под­ступы и живые вступления к теме, это Ваши частые, почти постоянные переходы от фигур и метафор, основанных на действительно существующих ощущениях, к игре разнозначительными оттенками слова, к голой сло­весности, к откровенному каламбуру. Неужели и в этом виноват только я? Неужели Вы не замечаете разруши­тельного, обесценивающего действия этого элемента, подрывающего, подтачивающего все Ваши добрые дос­тижения тем вернее, что почти всегда Вы начинаете Ваши длинные, зачастую растянутые стихи с обрисовки действительно виденного или пережитого, а когда этот неподдельный запас истощится (тут бы и кончить сти­хотворение), приписываете к нему многословное и натя­нутое каламбурное дополнение, производящее впечат­ление рассудочной неподлинности? Или, может быть , я чего-то не понимаю! Я ведь и «романтическую иронию» не очень-то жалую. Сейчас я приведу Вам примеры оп­ределенно отрицательные, чтобы Вы поняли мою мысль. Но иногда, когда эта игра не так оголенно упирается в общеупотребительные выражения и поговорки, т. е. ко­гда она не сведена так явно и сознательно только к ре­чевому острословию, а сверх фразы, заключает в себе и что-то иное, эта фигура не только приемлема, но бывает часто и хороша , чему тоже будут примеры.

а) Вот эти (на мой взгляд) срывы (после хороших частей, строф и страниц): Бродя в изорванных лаптях, Ты лыко ставила мне в строку. — Толок речную воду в ступе, В уступах каменных толок. — И зайцы в том краю не смели б показаться, куда-нибудь на юг, Гнала бы их, как зайцев. — Он фунта лиха знает цену. И за ценой не постоит. — Снег чувствует себя как ветеран войны на чтенье Воспоминаний для ребят. — И он нас здесь интересует, как прошлогодний снег. — Вся белая от страха, Нитка чуть жива. — А в строчке: «Река по­эзии впадает в детство» налет этого приема топит и обесцвечивает живую и ценную мысль.

в) Вот примеры, где по видимости такой же прием, но наполненный истинным содержанием или вовлечен­ный в поток настоящего поэтического движения и им разогнанный, производит совсем иное впечатление. Хо­рошо, удачно, допустимо : — Земля поставлена на карту и перестала быть землей. — Мы живы не только хлебом и утром на холодке кусочек сухого неба размачиваем в реке (очень хорошо). — Рукой отломим слезы, Такой уж тут мороз. — И кровь не бьет и кровь не льет — До свадьбы заживет. — И надоевшее таежное творенье, не­ брежно снегом закидав (хорошо), Ушел варить лимон­ ное варенье и т. д.

4) Жалко, что эта умственная напряженность меша­ет Вам ввериться задаткам лирической цельности, кото­рая Вам свойственна и прорывается отдельными стро­фами: Им тоже, может статься, Хотелось бы годок не знать радиостанций и автодорог. — Где юности твоей условие, Восторженные города, Что пьют подряд твое здоровье, Всегда , всегда… — И в снежной синей пене То­нули бы подряд Олени и тюлени, Долины и моря. — Я писал о чем попало, Но свою имел я цель. В стекла била, завывала, И куражилась метель. Но этой легкости и стройности надо подчинять не отдельные четверостишия, а целые стихотворения. Из них мне понравились многие : «Мне грустно тебе называть имена», «В нем едет Катя Трубецкая», «У об­лака высокопарный вид», «Поездка» (только нехорошо, где… Ты взглядом узких карих глаз Показывала вверх, т. е. нехорош этот надуманный зенит и нехорошо то, что он ее оставляет). «Гусеница», «Приманка», «Платье ко­роля », «Свадьба колдуна» (отчасти), начало «Кареты прошлого » в «Космическом » все об Уране, «Ты, верно, снова замужем», «Сестре Маше », «Вечерний холодок».

Но почти ни одно из них, несмотря на серьезность со­держания стихотворения «Сестре Маше» и тонкость и вдохновенность многих других, не понравилось мне це­ликом, безоговорочно. Итак, чтобы подвести итог этим разговорам о сти­хах, вот мое общее по ним заключение, мое мнение. Вы слишком много чувствуете и понимаете от природы и пережили слишком чувствительные удары, чтобы можно было замкнуться в одни суждения о Ваших дан­ных , о Вашей одаренности. С другой стороны, слишком немолодо и немилостиво наше время, чтобы можно было прилагать к сделанному только эти облегченные мерила.

Пока Вы не расстанетесь совершенно с ложною не­полною рифмовкой, неряшливостью рифм, ведущей к неряшливости языка и неустойчивости, неопределен­ности целого, я, в строгом смысле, отказываюсь при­знать Ваши записи стихами, а пока Вы не научитесь отличать писанное с натуры (все равно с внешней или внутренней) от надуманного, я Ваш поэтический мир, художническую Вашу природу не могу признать по­эзией. Все это я говорю «В строгом смысле », но в твор­честве никакого смысла, кроме строгого и не существу­ет. И зачем мне щадить Вас? Вы не бездарны и с жизнью связаны очень тесною связью высокой худо­жественной восприимчивости, явствующей из Ваших строк. Если бы даже двадцать Пастернаков, Маяков­ских и Цветаевых творили беззаконие, расшатывая свои собственные устои и расковывая враждебные им силы дилетантизма, все равно эта Ваша связь с жиз­нью, а не их пример, давно должна была подсказать Вам, что Вы себя и Ваши опыты должны подчинять дисциплине более даже суровой, чем школа жизни, та­кая строгая в наши дни.

Но довольно о стихах. Я бы о них не писал, и я не пи­сал бы Вам, если бы мне не верилось, что атмосфера в будущем, может быть, уже недалеком, смягчится, что наваждение безвыходности развеется и снято будет с общего склада современных судеб, что у Вас будет про­стор и выбор, когда Вам понадобится более вольный и менее стесненный взгляд. И вот с этой целью, чтобы от­вести Ваш взор, слишком прикованный к стихам (все равно — своим и чужим), прикованный слишком кол­довско, мелко и слепо, я и написал Вам это все. Будьте здоровы. Не сердитесь на меня. Я верю в Ваше будущее.

Ваш Б. Пастернак

Р. S. Для проверки своего мнения я показал Ваши книжки и свое письмо жене, женщине из военной сре­ды, человеку здравому, уравновешенному и скорее ста­рого закала, не склонному к вольностям новаторства, левизне и декадентщине. Она бегло, поверхностно про­смотрела несколько стихотворений и, прочтя письмо, сказала : «По-моему, очень талантливо, и ты отозвался слишком строго, пристрастно и субъективно. Я знаю твои взгляды, но нельзя их навязывать другим». Так что, может быть , я несправедлив.+

И я упустил сделать главное, поблагодарить Вас за присланные книжки и за доброе Ваше отношение ко мне, незаслуженное.




Дата публикации: 26 мая 2018 в 09:21