362
Рубрика: заметки

Когда мы говорим о прозе со стороны ее написания, в фокусе нашего внимания постоянно находятся две вещи – способ повествования и сюжет. Откуда бы ни стартовал замысел – от яркой детали, от героя, от образа пространства – автор до написания текста должен определиться с тем, из какой точки он будет наблюдать за событиями и какие события произойдут.

Сюжеты, выдвигаемые прозой, отражают полноту реальной жизни и даже превосходят ее. Но мы, отсекая лишние и внешние ходы, можем подверстать богатство сюжетов под конечное число схем. По Борхесу их четыре, по Букеру – семь, по Польти – тридцать шесть. Это достаточно удобно, например, для литкультовского чемпионата или дуэли, когда нужно быстро написать текст, а муза не посетила. Начинающим прозаикам можно предложить развернуть сюжетную схему в синопсис, а потом в полноценный рассказ, чтобы научиться работать от общего к частному. Речь, разумеется, не идет о том, что одного этого будет достаточно для рождения шедевра. Шедевры демонстрируют высочайшую структурную и семантическую плотность текста. В них нет смысловых пустот, лишних фрагментов, которые без ущерба для текста можно вычеркнуть. Слово необходимо и неизбежно.

Как повысить плотность текста? Известно, что лирический текст отличается от прозаического не только установкой на другой тип чтения (холистическое – линейное), но и множественностью связей, когда каждое слово кивает на каждое. В прозе трудно добиться подобного эффекта, более того, порой он будет лишним. Поэтому я предлагаю вам обратить внимание на композиционные эффекты и организацию эпизода.

В прозе наблюдается следующее явление: любая крупная форма может быть разделена на цикл малых (роман режется на рассказы), а любые малые формы тяготеют к циклизации (рассказы склеиваются в роман). Это означает, что, покопавшись в матрешке, мы можем найти более мелкие части – те, которые организуют отдельные эпизоды. Таких сверхмалых жанров эпоса три: анекдот, притча и басня. Когда мы вынуждены писать рассказ небольшого объема (например, 200 – 300 слов), необходимо редуцировать событийный ряд до анекдотической, притчевой или басенной структуры, иначе получим кастрированный текст, в котором ничего не случилось.

Анекдот, притчу и басню можно назвать жанровыми мотиваторами. Они просматриваются не только на уровне абзаца, но и во всей структуре эпического текста малой формы, определяя выбор события и разрешение конфликта. О каждом расскажу подробнее.

Анекдот держит в фокусе внимания парадоксальность мира и странность его устройства (то есть всегда связан с эффектом остранения). Парадоксы бывают разными: случайность в системе обстоятельств, когнитивные диссонансы и искажения, внутренняя противоречивость естественного языка. Возьмем первый попавшийся анекдот:

Муж застает жену с любовником.

Дорогой, я тебе сейчас все объясню!

Хорошо. Начни, пожалуйста, с общей теории относительности.

Перед нами конфликтная ситуация, в которой уже заложено столкновение интересов. Жена желает сохранить брак, но при этом изменяет. В чем же суть анекдота? В противоречащей ожиданиям реакции мужа. Он не хочет выяснять причины ее поступка, перебрасывая свое внимание на не связанный с ситуацией объект из радикально другой, небытовой сферы. Подобное противоречие помогла развить семантика слова «все», которое имеет отсылочный характер. Благодаря тому, что отсылка понимается из контекста, возможно разнообразное толкование ситуативного значения – жена имеет в виду текущие действия, муж – любые возможные знания. Таким образом, сталкиваются идеи и происходит завершение анекдота. Обратите внимание, нас не сильно-то интересует то, что будет потом. Муж, на стороне которого находятся симпатии читателя, защищен анестезией юмористического противоречия: он в безопасности, поскольку не выказывает страдания от действий жены.

Уже на этом примере мы можем убедиться, что для анекдота важен пуант – поворотная точка, где происходит обмен смыслов (события развиваются вразрез с ожиданиями, в другую сторону). Обычно пуант строится на антитезе: белое становится черным, смерть превращается в жизнь и т.п., но может быть и иное – например, рассогласование по масштабу или по сфере реализации. В рассмотренном анекдоте пуант связан с разницей сфер.

Анекдот разворачивается либо в эпизод рассказа, либо в сам рассказ. По этой схеме писал молодой Чехов. А что можно Чехову, то не зазорно и нам.

Второй жанр, который работает на микроуровне эпизода и на макроуровне целого, – притча. В отличие от анекдота, который часто строится в противовес любой этике, притча работает с ценностными системами, взвешивая их и оценивая. Все неявные, снятые идеи в финале получают свое прямое выражение. Герои притчи являются носителями определенных позиций, часто доводя их до предела (иногда эти позиции подменяют собой личность героя, вытесняя иное содержание).

Давайте посмотрим, как работает притча:

Соловей однажды увидел цветущий куст и решил сидеть на нём и дожидаться плодов. Сидел соловей много месяцев и близко не подпускал других птиц, чтобы не делиться.

Но вот цветок превратился в коробочку, коробочка лопнула, и белые хлопья из неё разлетелись вокруг, потому что был это хлопковый куст.

Прилетела тут кукушка и говорит соловью:

– Вот видишь, пустил бы ты нас, мы бы тебе сказали, где съедобные плоды. Но ты ведь никого близко не подпускал, вот и наказан за жадность.

Перед нами два героя, каждый из которых представляет свой подход к жизни: индивидуализму соловья противопоставлена корпоративная этика кукушки. Присвоение себе природных богатств оценивается негативно как проявление своеволия, эгоизма и в конечном итоге глупости, поскольку герой отключен от коллективного опыта – знания о плодоносящих кустах. Кукушка не случайно появляется только в финале. Что мешало ей дать совет упертому соловью до его фатального провала, понемногу расшатывать его позицию? Кукушка выступает орудием возмездия и носителем единственно правильной, с точки зрения притчи, ценностной системы, которая предполагает важность опыта – опыта общего, который формирует связь между всеми, делая возможным коллективный выигрыш.

Пуанта в притче обычно нет, она развивается равномерно: читателю постепенно становится ясно, что соловей проиграет, потому что он не прав. Его выбор, связанный с неверными представлениями о мире, источник негативного завершения сюжета. Притча строится в зоне глобальной справедливости, и герой в ней получает то, что ему предписано получить, исходя из ценностных позиций внешнего наблюдателя – автора и солидарного с ним читателя. При этом, конечно, надо учитывать исторический и культурный контекст притчи: я допускаю, что в определенный момент важность коллективного опыта снизится, и тогда провал соловья покажется несправедливым – он же все-таки оказался способным захватить куст, он сильный, волевой и готов принимать на себя риски. Но пока наша мораль иная.

Если в рассказе есть сильный этический компонент, то он может получать притчевое звучание. Это же касается отдельных эпизодов: например, таких, где автор разворачивает этический дискурс. Рассказы притчевого типа мы можем найти у Толстого, Тургенева, Набокова.

Между притчей и анекдотом можно поставить басню, которая воплощает черты обоих этих жанров. В басне, как и в притче, происходит разбор полетов, хотя не обязательно в зоне этики. А с анекдотом ее роднит зачастую парадоксальная развязка, проистекающая из важной вещи: действительность поворачивается к герою доселе невиданной стороной. Мир, который был понятен, вдруг становится непонятен. Так, ворона из известной басни с удивлением узнает, что добрые слова могут быть сказаны из корыстных соображений, а до этого она была уверена что комплименты – объективная оценка ее достоинств.

В некоторых баснях сюжет строится как поединок, и они в целом тяготеют к двухгеройности: например, один герой демонстрирует наивность или неполноту знания, другой, преследуя свои цели, помогает ему преодолеть разрыв с реальной картиной мира, взимая большую плату за свой урок. Но чаще в роли учителя выступает сама жизнь, в которой узость мышления – залог неудачи.

В баснях не всегда бывает пуант, хотя он возможен – проблема пуанта в том, что он должен эскплицироваться резко, одномоментно, а когда у нас происходит смена взгляда на вещи, требуются усилия и, соответственно, время.

Рассмотрим коротенькую басню Крылова:

Чижа захлопнула злодейка-западня:

Бедняжка в ней и рвался и метался,

А Голубь молодой над ним же издевался.

«Не стыдно ль, – говорит, – средь бела дня

Попался!

Не провели бы так меня:

За это я ручаюсь смело».

Ан, смотришь, тут же сам запутался в силок.

И дело!

Вперёд чужой беде не смейся, Голубок.

Молодой Голубь получает непрямой опыт – из наблюдения за чужой проблемой, но делает неверный вывод: ему кажется, что Чиж попал в беду по собственной глупости. Смех Голубя в данном случае обозначает его мысленный подъем над ситуацией, в которой для него проблема очевидна, а для другого персонажа, менее совершенного, чем он, даже близко не видна. Тем не менее жизнь оборачивается к нему неожиданной стороной: преуменьшение проблемы и вера в собственную прозорливость ведут к недооценке опасности и попаданию в беду. Нескромность Голубя, внутренняя ограниченность его взгляда на вещи закономерно повлекли за собой совершение ошибки. Жизнь шире любых представлений о ней, и выгодной стратегией является учет полноты возможностей, в том числе негативных.

В этой басне нет поединка, но есть два героя: уже совершивший ошибку и готовящийся ее совершить. Учителем выступают обстоятельства, а обобщающая идея сформулирована наблюдателем-резонером. Благодаря последнему мы ощущаем, что ситуация не фатальна – Голубь наказан, но не слишком сурово. Он выпутается, поскольку автор говорит заветное слово «вперед», продлевая его жизнь в будущее (второй источник спокойствия – аллегорический план басни, который предполагает, что Голубь – иносказательная фигура).

Басенный тип развития сюжета характерен, например, для рассказов Шукшина.

 

Все три схемы показывают нам варианты провала и реакции на него. Но можно представить себе и позитивные картины, где протагонист преодолевает обстоятельства, выигрывает моральный поединок или обращает многообразие жизни себе на пользу.

 

Итак, если требуется написать текст небольшого объема, стоит подумать о сведении сюжетной схемы к анекдотической, притчевой или басенной структуре. По подобному же лекалу можно кроить отдельные эпизоды или абзацы более крупного текста. Конечно, ни один рассказ и повесть не строится как цепь анекдотов, притч и басен – такая фрагментарность ведет к распаду нарратива. Но для ввода необходимой информации можно придать части текста более-менее законченный вид, когда внутренний жанровый мотиватор замыкает собой элемент повествования.

Дата публикации: 12 марта 2019 в 08:55