169
Рубрика: история

Россия – страна перемен, перемен постоянных и кардинальных. Проживающие тут люди настолько привыкли к тому, что завтрашний день – фантастический сюжет, что, наверное, когда эта фантастика постучится к нам в двери, никто не удивится. Мы ее ждем ежедневно, как евреи ждут прихода машейрха. Люди здесь отличаются тем, что практически каждое поколение проживает эпоху каких-то перемен или исторических сенсаций. Понять это достаточно просто тем, кому перевалило за сорок. Напрягите свое воображение и поместите себя сегодняшнего в прошлое. Далеко не надо, в ваше прошлое, лет на пятнадцать – двадцать назад. Вспомните себя, какими вы были. А затем того, кем вы были, поместите в настоящее. Мне кажется, если бы со мной такое случилось, я бы не сразу догадался, что это будущее. Я бы решил, что это какой-то параллельный мир. Потому что у нас, вместе с тем, что, практически, все меняется, не меняется ничего.

Иногда, рассказывая о каких-то вполне заурядных вещах из моего прошлого, я обнаруживаю, что натыкаюсь на стену непонимания со стороны более младшего поколения. Причем, поколения не столько младшего, чтобы говорить о тех, кто «приходит нам на смену» или мог бы быть нашими учениками. А так – совсем незначительно младшими. А что же говорить о наших детях и, уж тем более – внуках.

И тут начинаешь понимать, что время – это не просто часы и минуты, смена технологий и политического строя. Время – это даже не изменение мыслей, это – изменение образа мышления. Наш мозг вырабатывает решения, исходя из вводных, какие он имеет. Как в самой простой математической задаче: дано, задача – решение. И вот то, что «дано» – оно и определяет во многом ход мыслей. Дале за саму задачу, способ ее решения – отвечает общий интеллектуальный фон поколения. А сказать, что сейчас он выше… Нельзя. Но и были времена, когда он был ниже, чем двадцать лет назад – это не та величина, которая постоянно растет или падает. Кривая колебаний интеллекта нации – как и многое в России, весь спонтанная и хаотичная, как по Броуну.

Исходя из всех вышеописанных факторов, то, что мы помним – имеет огромное значение для продолжающих здесь жить, приходящих нам на смену, да и просто заходящих в этот прекрасный и неизученный мир.

Передать образ мышления – задача трудновыполнимая. Которая должна сопровождаться множеством примеров. С чего-то надо начать. Надо описать то, что сопровождает смену эпох, но очень сильно влияет на мысль человеческую. И тут стоить вспомнить предмет, который почти все советские студенты изучали, но изучали формально и плохо – лишь бы зачет получить, ради которого они соглашались с любым мыслеутверждением – «научный коммунизм». Материалистическая теория Маркса была построена на постулате «Бытые определяет сознание»… Сразу хочется предвосхитить критические мнения «великих умов», что, мол, скудновато описана основа, что все сложнее, что в «Капитале», все-таки два тома. «Уважаемый ученый, снимите очки-велосипед», - скажу я словами Маяковского. Открою вам тайну, в стране Советов не далеко не все были политработниками. И даже в глубоких недрах обкомов, райкомов и прочих «комов» людей знающих можно было пересчитать по пальцам. Помню, как впервые, году примерно в 1988 году, но в его доперестроечном начале,  я услышал слово «плюрализм» из разговора двух сотрудников КГБ в курилке одного Особого Отдела в Группе Советских войск в Германии. Я подумал тогда, что это эффект из области волновой физики.  Это, как раз то, что не меняется- государству не нужны знающие, умные и думающие люди. Но, если сейчас, это регулируется падением уровня общего образования, то тогда, в Советское время полет мыслей ограничивался тем самым «дано». «Дано» было немного и не всем! Это и есть то самое бытие, семиотическим воплощением которого являлись и являются – ДЕНЬГИ.

Сразу оговорюсь, что история денег меня не интересует.  Она известна, описана и изучена вполне подробно. «Деньги» - именно «деньги», ибо такого слова, как «валюта» практически не было в обиходе большинства граждан. Этот факт не вероятен и уже забыт, как и забыто то, Сбербанк когда-то назывался Управлением сберегательных касс. Но все это подводит к одной главной идее – способ зарабатывания денег уникален для каждой эпохи и определяется ее образом мышления. Именно поэтому у нас в России никогда не будет постоянного олигархата, он будет меняться: одни разоряться – другие внезапно богатеть. На страницы ФОРБС будут вылезать новые, доселе незнакомые имена. А те, кто захотят остаться в благополучной среде, всегда не будут иметь другого выхода, нежели уйти в тень и свалить в благополучную заграницу, где большинство фирм и компаний ведут отчет своей деятельности десятками, а иногда и сотнями лет, невзирая на кровавые войны и природные катаклизмы. Только единицы – настоящие маги, могут уловить смену уклада и вовремя переориентировать свою личную экономическую комбинацию. Лично я не из их числа, тут я -наблюдатель.

Именно поэтому, очень многие имена крупных бизнесменов и банкиров девяностых ушли в забвение сегодня. А когда будут забыты сегодняшние имена? Помяните мои слова, лет через тридцать – никто и не вспомнит, как звали владельца компании, выигравшей тендер на строительство моста через Керченский пролив. А тридцать лет – мгновенье для истории. Даже правителей ждет не лучшая участь. Как бы они не заботились о том, что про них напишут в учебниках истории – это тоже не от них зависит, а от политической конъюнктуры того времени, когда будет печататься этот учебник. И лишь записки современников – обрывки бесценной человеческой памяти будут иметь ценность и вес. По ним будут строить ученые характерный облик эпохи, в них будет отражена глубина деяний. И Святое Евангелие тому живое и вечное подтверждение. А для того, чтобы вас помнила мысль народная, перед которой было бы бессильно всякое насаждение и сторонне убеждение, чтобы сказ о вас прошел сквозь века, то совсем необязательно строить мосты через проливы – но есть одно, обязательное, условие. Надо взойти на плаху и отдать себя всего, без остатка, как в переносном, так и вполне прямом, физиологическом, смысле. А в противном случае, как бы ни были шикарны ваши похороны, и в каком бы значимом месте не находилась ваша могила, рано или поздно иссякнет очередь и к ней, как иссякла она к мавзолею на Красной площади. А для того, чтобы вас канонизировали, надо быть либо праведником, либо мучеником – это точно не про вас.

Но говоря про крупных бизнесменов не то, чтобы в историческом аспекте, а даже в самом обыкновенном настоящем, всех интересует вполне риторический вопрос: «Откуда ты такой взялся, как ты заработал свои миллиарды?». Мы же не задаемся такими вопросами, когда речь идет о потомке Ротшильда, Круппа или Хуго Босса, чьи состояния складывались поколениями.

Так, как же зарабатывались состояния в разные времена и куда они, собственно, делись? Я не хочу и не могу исследовать данный вопрос в широкой исторической плоскости. Я всего лишь излагаю то, что наблюдал лично, прожив остатки Союза, на своей шкуре ощутив перестройку, развал и новое становление страны, в новом ее теократическом качестве.

Как-то давно, в 1988 году, весной, то есть уже на рассвете нового времени, ускорения и перестройки, я жил в военном гарнизоне Группы Советских войск в Германии. К одному моему знакомому прапорщику пришло письмо из Союза, в котором его знакомый рассказал о том, как другой их общий знакомый заработал по тем временам просто баснословную сумму – четыреста тысяч рублей. По совокупному эквиваленту покупательской способности, если сравнить эту сумму с сегодняшним моментов, то есть с 2019-м годом – это около двухсот миллионов рублей. Это был 1988 года, перестройка только началась, то есть, заработал он достаточно быстро. Так что же, он был умнее других? Или он обладал каким-то талантом? Или, может, он их технично украл? Ни то, ни другое: и личностью новоиспеченный богач был весьма заурядной, и заработал он честно. Без первоначального капитала, конечно, не обошлось, но капитал этот был весьма небольшим – сто пятьдесят рублей. Именно в эту сумму предпринимателю, или как тогда их называли – кооператору, обошлись вязальная машинка для вязания женских чулок и колготок и сырье. Все остальное она навязала. Сегодня невозможно себе представить, что двести миллионов рублей можно заработать за год на вязке женских чулок и колготок. Еще более интересна реакция окружающих. В ней, конечно, были скрыты нотки зависти, но и реальную духовную позицию она тоже отражала.

- Четыреста тысяч? Ну куда столько? Ну машину купил, ну две? А с остальным что делать? Солить что ли?

Вы думаете, эта реакция надумана чистой завистью? Увы, нет! Нет, конечно, и ей тоже, но далеко не в значительной степени. Таков был образ мышления. Именно этот образ мышления не давал возможности купить эту самую вязальную машинку, например, соседям, дельца. Ну ладно, не вы догадались, а он – догадался. Но ведь здоровую конкуренцию никто не отменял. Что мешало кому-то, кто уже видел результат, купить такую же машинку, а может, и лучше и создать здоровую конкуренцию? Ну пусть не четыреста тысяч, пусть даже пятьдесят тысяч – это были просто невероятные деньги. Но дело в том, что в тот момент просто это большинству не было нужно: они привыкли к тому, что о них заботится государство, давая тот необходимый минимум, чтобы прокормиться и изредка урвать какой-никакой дефицит. И еще немаловажный фактор: престижность занятия. Для подавляющего большинства тогда вязать женские колготки было непрестижно, пусть даже за очень большие деньги. И это тоже образ мышления. Как до сих пор не очень-то престижно быть фермером, ибо наше российское фермерство психологически уходит корнями в советские колхозы. Сломать образ мышления, перешагнуть через устоявшийся уклад – в этом есть талант. И где же сейчас этот удачливый бизнесмен? Увы, его нет в ФОРБСе. Заработанные кровные деньги он отнес в Сберегательную кассу на срочный вклад – альтернатив тогда практически не было. А дальше -1991 год: инфляция, государству мы больше не нужны, каждый сам за себя, бригада, рэкет – добро пожаловать в реальную жизнь и в более скромные заработки.

В начале 1991-го года, мой отец, отслужив положенные пять лет в Группе Советских войск в Германии, то есть застав там вывод войск и падение Берлинской стены, вернулся в Москву на новую должность. Офицеры, прошедшие службу в группах войск, получали два оклада: один в валюте по месту службы, другой депонировался на специальном счету в Полевом управлении Госбанка СССР в рублях. Раз в год, используя двухчасовую стоянку в Бресте, необходимую для смены колесных пар на поездах, отпускники Группы Советских войск в Германии и Северной группы войск (Польша) могли снять полностью или частично накопленные средства в специальном выплатном пункте, располагавшемся в здании Брестского вокзала. Можно было снимать деньги и в Москве – Полевое управление Госбанка находилось на Кузнецком Мосту. Вернувшись окончательно в Союз, отец снял всю наличность, оставшуюся на депоненте, и отложив ее значительную часть – десять тысяч рублей, отнес на тот же Кузнецкий Мост, в Центральную Сберегательную кассу. Если бы он купил доллары, а тогда он мог сделать это официально – у него на руках было около одиннадцати тысяч долларов США. Сегодня бы он выручил на них семьсот тысяч рублей. Но, дело в том, что и доллар тогда был не тот доллар, что есть сегодня. Что можно было сделать с десятью тысячами долларов, например, в 1992-м или 1993-м? Пожалуй, сегодня и за двести тысяч долларов столько не сделаешь. А все дело в образе мышления. Ведь, предположим, не было бы никакой инфляции, затем гиперинфляции… Предположим, что все шло бы, как шло. Что отец собирался заработать, положив эти деньги на срочный вклад в Сберкассу? Те жалкие два – три процента годовых? Конечно, в условиях отсутствия инфляции – это действительно накопления. Но, нельзя сказать, что и инфляции прямо уж совсем не было. Инфляция происходила по приказу, через глашатая, как в древности «на всю Ивановскую площадь». Заранее сообщалось, что завтра будет важное заявление государственного комитета по ценам СССР. Диктор, выступающий от имени Госкомцен, значимым и твердым голосом, оповещал великую общность – советский народ о повышении цен на определенные категории товаров, обязательно обосновывая это повышение. Правда никто не понимал сути этого обоснования: «ввиду сложившейся конъюнктуры потребления и упорядочения единого ценообразования» - сегодня никто уже не поймет этих перлов плановой экономики. От имени этого комитета зачастую выступал Игорь Леонидович Кириллов, тот самый, который сегодня рекламирует Аптеки Столички. Я с большим уважением отношусь к этому человеку, и пишу я об этом не с иронией, а лишь потому, что мой сын, уже тоже отец, не знает, что Кириллов был Великим диктором в СССР, но, при этом, является невольным зрителем современной рекламы. Кстати, о рекламе. Не знаю зачем, но в СССР она тоже была. Выходила правда очень редко и была прописана в Программе телепередач. Я ее с удовольствием смотрел, так как там показывали такие вещи, которые больше нигде увидеть было нельзя, например, часы «Электроника». Но при всем равенстве и братстве, были и те, кто нам был не брат и не товарищ. Кстати, к слову, интересный факт, не имеющий отношения к делу - всеобщее братство проповедовали две религии: Христианство – ибо мы все сыны Божьи, и Коммунистический интернационал, хотя в этом братстве уже всеобщим родством не пахло – больше это походило на боевое братство.

 Так что же эти, не товарищи? Это были как раз те, кто очень даже неплохо умел зарабатывать, вставляя свой рыночный кинжал в сердце плановой экономики. Сразу оговоримся – разбирать дело «Елисеевского» магазина не будем: это и сегодня, как и тогда – чистое мошенничество. Просто сейчас оно – мелкое, а тогда оно было крупным. Более того, если сегодня вы начнете чай подмешивать в коньяк, то вам еще и морду набьют. А тогда говорили спасибо, так как, потенциально, продукции становилось больше. А качество? Да нормально качество – во всяком случае, никто не умер, в отличие от того, что происходило в 90-е с рынком алкогольной продукции. Но, тем не менее, я не зря вспомнил, именно это дело, ибо оно проливает свет на очень существенный аспект, не совсем напрямую относящийся к деньгам, но напрямую – к образу мышления в части «дано», а если сказать юридическим языком – к диспозиции. Моей любимой книгой в детстве был Уголовный Кодекс РСФСР. Во-первых, он стоял у нас на книжной полке, что не было характерно для среднестатистической ячейки советского общества, а отец, почти никогда его не открывавший, держал его, чтобы показать гостям, что его профессиональная деятельность имеет отношение к тому, что в нем написано. Отец работал в КГБ СССР. Во-вторых, я любил слушать Высоцкого. У нас был дома японский кассетный магнитофон, привезенный моим дедом, тоже офицером КГБ, из загранкомандировки. Так как родители целыми днями помогали, каждый на своем рабочем месте, строить коммунизм, а из групп продленного дня я постоянно сбегал, то, как правило, с 14 и до 19 я был дома один, что давало мне возможность слушать две кассеты – больше не было: на одной были записи оркестра Поля Мориа, на другой – Высоцкого. А у Высоцкого есть одна замечательная песня, слова которой я помню до сих пор почти наизусть:

Нам ни к чему сюжеты и интриги:
Про всё мы знаем, про всё, чего ни дашь.
Я, например, на свете лучшей книгой
Считаю кодекс уголовный наш.

И если мне неймётся и не спится
Или с похмелья нет на мне лица —
Открою Кодекс на любой странице
И — не могу — читаю до конца.

Понять суть дальнейшего текста, тогда мне было, конечно, не дано. Его я осознал уже после того, как прочитал «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, и понял, в чем истинный героический талант Высоцкого.

Вот и я тогда, брал эту самую книжку, открывал где попало и читал. Именно, благодаря этой книжке, которая всегда была непременно красного цвета, не зная, что такое гомосексуализм, я узнал, что такое мужеложество. Но, как и у Высоцкого, у меня была любимая статья. Уж точно она не могла быть «моей», но почему-то она мне нравилась – ст. 93 из Главы «Преступления против социалистической собственности». Социалистическая собственность, по сути, это то, что сейчас называют государственной и общественной собственностью. Но, так как, в СССР все имущество было «народным добром», а строй был – социалистическим, то и собственность была социалистической. А за сохранность этой собственности боролся ОБХСС МВД – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, предтечи ОБЭП (отдел по борьбе с экономическими преступлениями) и современного УЭБ – Управления Экономической Безопасности МВД. Суть в том, что уголовная система СССР различала хищения личного имущества и социалистического. Если вы украли санки из соседского подъезда, то могли отделаться легким испугом. Но если вы украли санки из магазина или торгового склада, то могли отправиться очень далеко и на очень долго.

Но, кроме позиции официальной власти, имелось так же неофициальное отношение к степени содеянного, которое порой переворачивало все с ног на голову. Как известно, в местах заключения, власть была двойной, что частично сохраняется и в наше время: власть администрации и воровская власть. Так вот власть воровская общественность питала большее уважение к тем, кто оприходовал социалистическую собственность, нежели и без до того обделенных граждан. Вот тут срабатывал образ мышления в отношении престижности – лучше получить больше, но зато и украсть можно больше и сидеть с большим уважением. Это тоже накладывало отпечаток на образ мышления и формировало способы обогащения. В принципе, заработать в СССР большие деньги было не такой большой проблемой. Для этого не надо было ехать на урановые рудники. Достаточно было отбросить условности мышления, перешагнуть через надуманную престижность и производить что угодно – в стране был абсолютный дефицит всего. Можно было отливать шаровые опоры из металлолома, который в стране был в избытке, можно было шить шапки и вязать шарфы – что угодно. Производить было не проблемой, и никто бы вас за факт производства не повязал бы, если бы, конечно, это не было производством с использованием государственный социалистических мощностей. А в гараже – пожалуйста, ваяй, твори. Проблема была с реализацией. Вот когда произведенная вами продукция вступала в рыночные отношения, тут включался целый букет статей уголовного кодекса: спекуляция, частнопредпринимательская деятельность, но могло дойти и до политических статей. При этом производитель рисковал напрямую, оказываясь один на один неприкрыто с неотвратным советским правосудием. Каков же был выход? Выход был один – взять в долю какого-нибудь ответственного сотрудника советской торговли и запустить произведенный в гараже товар в государственную торговую сеть. Там уже работала вышеупомянутая статья 93, но обнаружить ее было гораздо сложнее. Во-первых, непосредственно на реализации никто взять не мог, во-вторых, обнаружить левые продажи можно было только при тщательной ревизии, а не все ревизоры тщательны – есть ведь и пьющие ревизоры – есть шанс, что пронесет, в-третьих, не все ревизоры неподкупные. Так что, с точки зрения, обычной теории вероятности, реализовывать товар нелегально через государственную торговую сеть было безопасней. Этих самых людей, творящих рыночную экономику за станком в гараже, за пределами которого строился социализм ударными темпами, называли «цеховиками». Это те самые цеховики, которые с началом перестройки, переходя на легальное положение, покупали вязальные машинки, зарабатывали баснословные прибыли, которые в последствие на радостях, что они в законе, относили в Сберегательные кассы, правопреемнику которых, Сбербанку России, до сих пор закон не писан.

Образ мышления подводил и законы рынка тут не причем.

Глава «преступление против социалистической собственности» - была отмена практически сразу после распада СССР. Все похищенное стало чужим, а санкция за его хищения автоматически была снижена. Так образ мышления трансформировался и началось тотальное разграбление Родины, вершиной которого стала приватизация.

Девяностые годы породили массу дельцов. Большинство олигархов именно оттуда родом. Запреты падали, мораль нищала. Инфляция, разогнавшись с низкого старта, вошла в гиперскорость за долго до того, как мы придумали гиперскоростное оружие. Самая большая ставка коммерческого кредита из тех, что я помню, была двести двадцать процентов годовых. Разница в процентных ставках между банками была в 20-30 процентов. Кредиты выдавали на три месяца максимум. Но и механизма возврата не было. Судебная система толком не работала, механизмов исполнения судебных решений тоже не было, как, впрочем, и правовой базы. Но, «свято место пусто не бывает» - так появился «лесной арбитраж». Это потом бригады, вершившие «лесное правосудие» перешли на систему упреждения финансовых потерь, создав «крыши». Крыша – это покровительство той или иной неформальной группы лиц, гарантирующей коммерсанту своим авторитетом, что его не кинут. Главное в этой ситуации коммерсанту – не произнесенного не делать. Ибо непроизнесенное – это сокрытая прибыль, часть от которой, будь она не сокрыта, принадлежала бы «крыше». Получение сокрытой прибыли – крысятничество. Коммерсант, допустивший крысятничество, поступал «под раздачу». Сначала становления, эта система работала даже весьма благородно, ибо братва формировалась из сплоченных людей, имеющих общие интересы и не всегда криминальные, чаще даже из спортсменов, а также – афганцев, сплоченных боевым братством, и агрессивных этнических групп. Так как, изначально, эти группировки были не столь многочисленны, то в них царил довольно четкий порядок и беспредел жестко пресекался, как по отношению к коммерсантам, так и в межгрупировочных отношениях. Коммерсантом быть было менее престижно, так как в России всегда в почете были воины. А группировки первых лет, стоящие на страже экономического становления молодой рыночной экономики, это были вполне себе воинские подразделения со своей разведкой и контрразведкой. Поэтому с притоком кадров проблем не было. Но потом, правила поменялись: хочешь войти в группировку – приходи со своими коммерсантами, коммерсанты отчисляют тебе, ты уделяешь в общак. И в начале становления этой системы, не бандиты искали, кого бы прикрутить, а наоборот, коммерсанты искали под кого бы лечь. Важную роль, при этом, играл имидж. Имидж создавался показательными акциями и непримиримой позицией. Государственные структуры освобождались от необходимости иметь крышу. Причем, вполне мирно: «послы доброй воли» отходили в сторону, узнав, что структура, которую они пытаются прикрутить – государственная. То же касалось и банков. Коммерческие банки активно работали в области «лесного арбитража». Банки же государственные занимались эпистолярным жанром, выписывая требования о возврате долгов.

В этой ситуации было много счастливчиков, но они не системные – чисто случайно поймавшие удачу. Если перешагнуть через образ мышления, в основе которого лежит страх, а именно с этим чувством вчерашний гражданин страны советов вступал в рыночную экономику, то есть: не отключать домашний телефон, не ставить на него определитель номера, так внезапно ставший популярным, а отвечать на звонки, приходить, давать пояснения, немного протянуть срок возврата кредита, то можно было добиться того, что инфляция за тебя все сделает. Так многим удалось взять кредит, например, на строительство дома, построить дом, «потанцевать» какое-то время с банком и вернуть кредит с одной зарплаты, включая повышенные проценты и штрафные санкции. С коммерческими банками такой фокус не проходил – «лесной арбитраж» учитывал все обстоятельства, включая и инфляцию.

Но, неплатежи – неизбежны. Особенно на стадии перемен. А субъект взыскания – иссякаем, что ты там не придумывай. Страх работает, но многие устают бояться и говорят прямо, что ситуация такая, что все – дальше пути нет. Особенно, это касалось сельскохозяйственных предприятий, унаследовавших ветхую базу колхозов и совхозов, но постоянно зависимых от энергоносителей, цена на которые постоянно росли. Нефтепереработчики, кстати первыми, кто сориентировался в текущем экономическом моменте и стал формировать прогнозные прайс-листы. Так, например, Киришский Нефтеперерабатыающий завод формировал прайс-лист помесячно: до первого июля цена одна, после первого – другая. Прогнозный ценник, как правило захватывал три месяца вперед. Те, кому удавалось отгрузить с завода нефтепродукт 29-го или 30-го числа (а это можно было сделать только по блату), продавали его уже в следующем месяце и могли себе позлить продавать даже по заводским ценам – прибыль все равно была существенна. И очень легко говорить о завоеваниях российской экономики при ценах на нефть пусть даже в пятьдесят или шестьдесят долларов за баррель (чего уж там о двухстах долларах). Но СССР развалился именно потому, что его доход, как государства, был сопоставим с доходом, например, компании Дженерал Моторс, а содержал он империю от Гаваны до Ханоя. Это удавалось, благодаря экономике трубы. Но вот, по договоренности саудитов и США, цены на нефть рухнули до предельных тринадцати долларов за баррель. При этой цене добывать нефть в условиях Сибири просто не выгодно. Был период, когда импортировать бензин было выгодней, чем покупать его внутри страны. Заправочные станции Neste в Санкт-Петербурге и на трассе М10, а также АЗС норвежской Статойл в Мурманске – появились именно в это время, когда товарный бензин активно импортировался из Финляндии и из Норвегии.

Но Россия, как преемница СССР, имеет развитую нефтяную и нефтеперерабатывающую промышленность, развитую систему магистральных нефтепроводов.  Какой ни была цена на нефтепродукты, экономика не может существовать без энергоносителей. Особенность нефтепереработки, как производственного процесса состоит в том, что его нельзя полностью остановить. В этой ситуации у нефтяников появляется такое явление, как господдержка. Это было время, компания ЛУКОЙЛ – это какая-то мелкая частная лавочка, о которой весьма пренебрежительно говорят матерые, видавшие виды, нефтяники. Суть господдержки заключается в том, что государство обеспечивало минимальный объем прокачки нефти на завод, чтобы избежать его остановки. Фактически, это был государственный факторинг, при котором государство оплачивало нефть нефтяникам и отдавало его на реализацию заводам (вертикально интегрированных нефтяных холдингов еще не было). Правда платило оно не деньгами, а всякими там обязательствами, но тем не менее, платило.  И совсем забывало про смежников. Это сегодня такие структуры, как Транснефть или Транснефтепродукт – солидны и уважаемы, а тогда они были никем и звать их было никак – просто смежники. Нефтепереработчики же отдавали готовую продукцию на реализацию, срок которой доходил до месяца, а то и двух, а объем измерялся составами. И делать было нечего – кроме НДС, существовал Налог на реализацию ГСМ, по своей структуре идентичный НДС – вкупе эти два налога брались с оборота один независимо от другого и вместе составляли сорок пять процентов, экспорт был органичен экспортными пошлинами, измеряемыми почему-то в экю. Те, кто стояли на конечной реализации были «на коне»: они брали товар на реализацию, продавали его в розницу, получая «живой» кэш. Далее, динамя с платежами один завод, они закупали нефть и поставляли его на переработку на другой завод. Так появилась схема с давальческим сырьем, дающая возможность получить более дешевый продукт, а также, постепенно вгоняющее нефтеперерабатывающее предприятие в зависимость от давальца, и то же время, обеспечивающее живой выручкой нефтедобычу. Нефтяники, понимая, где находятся деньги стали развивать свою розничную сеть и создавать свои сбытовые предприятия, поставляющие продукт морякам и железнодорожникам. Наряду с большим разнообразием разношерстных АЗС стали появляться бренды, привычные нам сегодня.

А что смежники? А у смежников только долги. Заводы не спешили оплачивать услуги за прокачку, понимая, что господдержка все равно будет, и трубе деваться некуда – будет качать. И на этом тоже научились зарабатывать. Схема управления долгом совершенствовалась постепенно. Сначала она поражала своей простотой. Транснефть или какое-то ее отдельное подразделение делегировала право получения долга какой-нибудь коммерческой структуре. Представитель фирмы со всем набором документов приезжал к директору завода и совершенно прямолинейно платил ему, надо сказать совсем адекватную сумму, за то, что он … исполнит свое обязательство – погасит долг за месячную прокачку. Как правило, это весьма солидная сумму для даже среднего предпринимателя и вполне обычная для завода, способного перерабатывать миллион тонн нефти в месяц. Коммерческая структура получала право по условиям договора задержать выплату на месяц. На этот месяц деньги размещались на краткосрочный банковский депозит. Банк, принявший такой депозит был просто счастлив – ведь сумма достаточно солидная. Процентная ставка по депозитам в то время, конечно, не была такой высокой, как кредитная, но отличалась от кредитной процентов на 50-60 в минус, то есть, в среднем составляла сто двадцать процентов годовых. Доход от такой операции в среднем составлял восемьдесят пять тысяч долларов. И не забудьте – это не сегодняшние доллары. Затем, директору можно было и не платить, потому что, когда появились давальцы, им просто ставили условие, что прокачка возможна только в том случае, если завод погасит долг за господдержку. Этот факт позволил давальцам еще больше поставить завод в зависимость. Погашая долги завода по прокачке нефти, они отгружали в счет долга нефтепродукт коммерческим структурам, приходившим с верительными грамотами от Транснефти. Торговля нефтепродуктами оказалась выгодней банковских депозитов – так схема получила свое развитие.

Это именно эти бизнесмены, набившие себе руку на проблемных активах и делавшие деньги, фактически из воздуха, скупали наши ваучеры во время великой приватизации. Затем, за эти ваучеры они получали практически за бесценок фабрики и заводы.

 На этом этапе, главным был сбыт – за него дрались. Крыши уже давно не делили коммерсантов – они гибли за рынки сбыта. Впрочем, гибли и коммерсанты. В нефтяном бизнесе принцип «ищи кому выгодно» работает безотказно. Не буду называть фамилии, но если вглядеться внимательно в цепь ушедших событий, то, практически за каждым громким убийством бизнесмена какой-нибудь нефтяной структуры, можно увидеть скорое появление на рынке нового сильного игрока. Это был самый разгар уличных войн и перестрелок. Все закончилось внезапно, как по мановению волшебной палочки. Такие структуры, как Лукойл и ТНК стали выстраивать свои вертикальные схемы. ЮКОС в этом смысле был раньше всех. ЮКОС опирался на нефтяной куст вокруг Нефтеюганска и заводы в Самаре, Ново-Куйбышеве, Сызрани. ТНК ангажировала Рязанский НПЗ, Сургутнефтегаз – Киришский, Лукойл – Волгоградский. Славнефть – странная совместная российско-белорусская структура обосновалась в Ярославле и двух белорусских заводах: в Мозыре и Ново-Полоцке. В Омске обосновалась Сибнефть. ТНК стала развивать свой внутренний сбыт посредством джоберской программы. По сути, это тот же франчайзинг, но почему-то в нефтебизнесе он называется джоббинг – я так и не понял почему. Этим же так же занимался и Лукойл. Многие нефтяные компании, чтобы уйти от налога на реализацию ГСМ (НГСМ) стали производить странные нефтепродукты неизвестного назначения. Так ТНК производила бензин «Ярмарка», который не причислялся к товарному, а шел, как прямогонный. Но, де-факто, это был А-92. Хотя, пожалуй, нет – А-90. Примерно. Сибнефть активно поставляла на московский рынок «Омск-фьюел». При заливе в бензовоз в «Омск-фьюел» добавлялся порошок рыжего цвета. Данная присадка в действительности не повышает октанового числа, но работает, как катализатор. Правда, свечи от использования бензина с ее содержанием выходили из строя достаточно быстро и засорялся инжектор. Пока бензовоз ехал до заправки – она перемешивалась с топливом. Более цивилизованной приставкой был МТБЭ – метилтрибутиловый эфир. Думаю, эту присадку, или, как любили говорить нефтяники – компаунд, используют и сегодня. Самым варварским способом и самым дешевым, а значит, и дающим самую хорошую прибыль, было использование монометианилина или, его фирменное наименование – экстралина. Экстралин производили в Дзержинске на заводе «Синтез» в Нижегородской области. Производство было сверхвредным. Когда экстралин заливали в бензовоз, если вдруг он немного проливался мимо, то он стекал по цистерне вместе с краской, в которую бензовоз был окрашен. Экстралин в достаточно короткое время превращал в форшмак все резиновые патрубки и бензопроводы в автомобиле, а также, прожигал глушитель.  

Татнефть выбрала иную политику. Завод, оказавшейся в ее ведении, более ввиду территориально-национально-административного ресурса, в Нижнекамске был весьма устаревший и не производил товарных бензинов. Основными продуктами были прямогонный бензин и дизельное топливо. Экспортная пошлина на прямогонный бензин отсутствовала, а на дизельное топливо составляла всего восемь экю, против тридцати экю за товарные бензины. Поэтому Татнефть более активно принимала участие в экспорте, накапливая валютную выручку. Это дало свои плоды, когда все поменялось в один день, практически. Это был 2002 год. Цены на нефть стали устойчиво расти, экспортная пошлина была отменена, и был отменен НГСМ. Вместе с этим и курс валют по отношению к рублю тоже вырос до тридцати рублей за доллар.

В этот момент, все производители энергоносителей, в основной своей массе завершив формирование вертикально-интегрированных структур, переориентировались на экспорт. Отгрузка «на реализацию», то есть – в кредит, прекратилась повсеместно, практически внезапно. Продавать стали строго в деньги. У многих розничных сетей «засверкали» финансовые дыры и независимые АЗС пошли с молотка за бесценок. АЗС фактической стоимостью один миллион долларов США, приобреталась, в частности Татнефтью, за пятнадцать – двадцать процентов стоимости. В этот момент многие нефтяники перестали таковыми быть, вырученные деньги от продажи АЗС, в основной массе пошли на погашение долгов. Они вышли из бизнеса «по нулям» либо с весьма скромным выхлопом. Многим тогда пришлось начинать все с начала, осваивая другие отрасли, ибо данная отрасль сгруппировалась и отныне чужаков туда не пускала. Многие звучащие имена того времени давно забыты: Илья Колеров – одна из первых сетей независимых АЗС в Москве, Биком, ну и конечно – Канда, пользовавшееся особым покровительством Юрия Михайловича Лужкова – овальные АЗС, вокруг покрытые зеркалами – ни одной из них в Москве не сохранилось.

Эти люди не клали деньги в банки, они развивали свой бизнес. Но опять же образ мышления – они думали, что деловой уклад сохранится. Им был привычен этот образ мышления, эта модель делового поведения. То, что для России было выходом из кризиса, в связи с начавшимся ростом цен на нефть, для многих было катастрофой. Кризис кончается тогда, когда люди привыкают и адаптируются к новым правилам игры. В том, 2002 году, люди полностью меняли сферу деятельности. Не обошло это стороной и дельцов вокруг Транснефти: господдержка закончилась, заводы полностью перешли на работу с давальческим сырьем, оплата прокачки которого производится строго по предоплате. Но вот они-то предвидели это, скупив в свое время ваучеры и приватизировав какие-то производства. Далее у всех сложилось по-разному: многие уехали из России, многие после череды банкротств смогли что-то сохранить.

Эти люди, работавшие не только в нефтебизнесе, но и металлургии, угольной промышленности, именно они сформировали армию миллиардеров, попавших в последствие под каток теократической машины, во многих случаях – весьма заслуженно.

В период между началом роста цен на нефть и их падением, фабрика состояний переместилась из нефтяного сектора в девелоперский. Девелоперские компании стали расти, как на дрожжах. Банки стали активно выдавать кредиты, ставшее кредитоспособным население активно вступало в долевое строительство. Стали возникать производства, сопутствующие строительству: домостроительные заводы, газобетонные заводы, цементная промышленность. Прибыли от продажи квартир и от коммерческой недвижимости потекли в новые карманы. Но поменялся ли образ мышления? Скорее да, чем нет. Начиналось все неплохо. Схема почти любого строительства выглядела примерно так: заказчик, генподрядчик, далее подрядчики и субподрядчики. В большинстве случаев субподрядчики – это либо индивидуальные предпринимателя, либо фирмы-однодневки. Дело в том рабочая сила, задействованная на стройке – это гастарбайтеры, которые стоят дешевле и предпочитают кэш в конверте официальной зарплате. Налоговая нагрузка на каждого работника, если принять во внимание налог на доход физического лица и выплаты в пенсионный фонд, фонд социального страхования и фонд медицинского страхования в общей сложности составляют сорок девять процентов от фонда заработной платы. Оплата в конверте помогает избежать этих трат, которые весьма значительны особенно для больших строительных компаний. Допустим, что в среднем на стройке задействовано сто пятьдесят человек со средней заработной платой пятьдесят тысяч рублей. Экономия при оплате заработной платы в конверте составляет около трех миллионов в месяц. А если это СУ-155, просто, например, или Урбан-групп, объектов было огромное количество и работников не сто, а тысяча и не одна. Вот и считайте. На все, на это государство особого внимания не обращало, пока не грянул 2008 год. Он был дважды знаменателен. Во-первых, мировой кризис перепроизводства, который мы, если честно не сильно ощутили, особенно те, кто смог переориентироваться в 2002-м. Во-вторых, бюджет страны существенно опустошила Олимпиада, а цены на нефть начали свой спуск к адекватно средним величинам. Началась борьба с фирмами-однодневками, бюджет надо было пополнять, ведь в перспективе был еще чемпионат мира по футболу. Вместе с тем рынок недвижимости начал перенасыщаться, прибыли стали падать и падать существенно. Стали появляться девелоперские пирамиды, дыры в которых медленно росли. Финансовые пирамиды этого времени, как правило, были двух типов: те, что работали на деньгах населения, и те, что работали на банковских средствах, то есть на факторинге или перекредитовке. И это касалось не только девелоперского бизнеса, но и многих других отраслей – аффинаж, например: на Хасанском аффинажном заводе во время банкротства при инвентаризации недосчитались тонны золота. Но пирамиды достаточно устойчиво жили. Пока не грянула крымская весна. Тут на всю картину уже вышеупомянутого свалились еще и санкции, главным негативным последствием которых стало отсутствие доступа к дешевым западным кредитным ресурсам. Как вполне адекватный государственный ответ, Россия ужесточила контроль за выводом капитала, а фактически, почти полностью его ограничила. Далее нужны деньги на Крым, на мост через пролив, затем война в Сирии. Банки, чтобы хоть как-то заработать стали проводить по старинке операции по выводу средств и их обналичиванию. Но даже не это главное. Главный криминал, за что стали скопом наказывать банки – это организация ломалки. Стоимость обналичивания средств в 2018 году достигла пика -14%. Из них стоимость ломки назначения платежа с целью ухода от НДС составляет 8 – 9 %. Но самое главное, что от тщательной проверки и это не спасет, дыра в НДС может быть обнаружена спустя год, когда обнальщика, который тебе клятвенно обещал, что все будет нормально, и след простыл. Вслед за банками стали сыпаться банковские кредитные пирамиды, которые так или иначе сказались на участниках долевого строительства. Налоговые проверки и доначисления добили окончательно девелоперов и посыпались пирамиды с долевым участием. Вслед за обманутыми вкладчиками в стране появились обманутые дольщики. Ярким примером кредитно-банковской пирамиды был Агрострой, основной участник которого задолжал разным банкам около двадцати миллиардов. К счастью, Агрострой прошел через шоковую терапию банкротством, и Сбербанк дофинансировал проект. Но не всем так повезло.

Вслед за волной пирамид и тотальными фискальными мерами, мы совсем не заметили, как однажды проснулись в новой реальности. Свободных коммерческих денег в стране просто нет. Прокатившаяся волна банкротств стала превращаться в стоящее вечное банкротное болото, в котором нет ни средств для оплаты требований кредиторов, ни средств для финансирования самих процедур. Источникам денег стали только государственные тендеры, и тендеры госкорпораций и государственных компаний, доступ к которым фактически разрешен только близким к власти проверенным людям. Эта новая реальность опять перераспределила капиталы в новые карманы. Опять появились новые, по селе неизвестные имена. Но, очевидно, что в условиях дефицита средств, в самое ближайшее время, грянет всеобщий кризис неплатежей, который, в конечном счете, ударит по карманам граждан в виде невыплате зарплат. А мы, в очередной раз не хотим менять свой образ мышления. Но не то, чтобы не хотим – не знаем, в какую сторону. Как поведет себя броуновское экономическое движение в условиях всеобщих неплатежей и сосредоточения практически всей денежной массы в бюджете? Это будет НЭП? То есть останутся только мелкие частные лавочники? Остальные передут на работу в государственные структуры? А если и НЭП не спасет? Что дальше? Военный коммунизм? Какую «вязальную машинку» надо купить, чтобы сорвать джек-пот сегодня? Очевидно, что «машинка» эта должна делать то, за что охотно будет платить либо государство, либо иностранный капитал. Причем, не так, чтоб ты пошел на конкурс, где тебя либо отшили по количеству балов за неучастие в каком-нибудь немыслимом рейтинге, либо условия договора предложили заранее невыполнимые, а сами за тобой гонялись, как женщины за капроновыми колготками в условиях советского дефицита.

Очевидно, что сейчас мы стоим на пороге смены укладов. И если новых общественно-производственный уклад не будет найден, то кончится все плохо – даже страшно представить.

Я написал это, чтобы переосмыслить нашу наиновейшую «экономическую» историю с высоты настоящего со взглядом на будущее, чтобы попробовать найти выход, пусть не для страны, но для простого человека. И, о Боже, я его не вижу… Во всяком случае, пока.

Дата публикации: 09 июля 2019 в 02:29