О стихотворении «Февральское» и уникальности в лирике

Я разбирала «Февральское» el narrador (http://litcult.ru/lyrics/66741) на семинаре со студентами, и поскольку мы получили интересные результаты, поделюсь. Хронотоп лирического текста либо объемен, либо вытянут в линию (при кумуляции), либо элиминирован – при организации лирической мысли в форме рассуждения. Но когда мы говорим об объемном хронотопе, это не означает, что он объемен равномерно. Бывают разные геометрические формы хронотопов. Например, здесь есть очень интересное наращение – типичное для такого рода лирики, но плохо описанное в критической литературе.

ЛГ отчетливо осознает наблюдающее за ним сознание читателя. Он как бы приготовлен к наблюдению, как насекомое на игле за миг до небытия. Поэтому первое и главное, что он показывает – приоткрытое окно, разомкнутую границу, треугольник. Далее, по лирической логике, наступает интериоризация – душное пространство комнаты сравнивается с душным пространством внутри личности, но поскольку цель речи – не откровение, ЛГ выныривает обратно и дает ироническую ссылку на всеобщее. Тут, конечно, есть и расподобление с Рыжим: «Так кончается день на краю окна» – день кончился, и окно никуда не делось, и герой жив, и про смерть речи нет.

Далее идет очень точная работа со строфами: вторая строфа отражает первую.

Окно приоткрыто – Луна беспримерна.

Совесть душна – Луна не теряет лица.

Традиция хочет – Найди-ка луне близнеца.

Здесь важно вот что: описание пространства строится на оппозиции «уникальное – всеобщее», а внутреннее пространство личности при этом как бы скрадывается, уводится от фокуса внимания. Лирический герой охвачен сильными эмоциями (муки совести, стыд), но не желает об этом говорить. О его состоянии мы узнаем при анализе хронотопа. Если взглянуть на стихотворение сквозь призму сюжета, мы увидим, что ЛГ одиноко стоит в темной комнате (поэтому видны фонарные струи). Он находится там достаточно долго («лениво ползут»). Зачем он пришел в эту комнату? Ради наблюдения? Но тогда наблюдение было бы более экспансивным, а оно сдержанное.

Во второй половине текста начинается открытая борьба уникального со всеобщим: в сознании ЛГ мир распадается на «беспримерные» детали. Кажется, что это окончательный отказ от генерализации мира, торжество фрагментарности. И вдруг, в перечислительном ряду «безверие, молодость, гордость, дрожание глаз» возникает наконец важная проговорка. Вот зачем он один в темной комнате – он пришел сюда скрыть свои эмоции, восстановить равновесие. Свои потревоженные чувства он видит индивидуализированно – то есть как выделенное переживание непреодолимой силы. И чтобы сбросить психическое напряжение, он переносит взгляд за пределы окна, где «ожившие ели и в саване рваном земля» воплощают собой две банальные метафоры. Банальность в данном случае – это не слабость поэтического голоса, когда общие слова присваиваются говорящим и подаются как личное открытие. Банальность – это генерализация мира через традицию. То, что традиционно, повторяемо, лишается уникальности, а значит, ослабляется, не ранит так сильно, как уникальное чувство.

Поэтому финал – блестящий! Это воплощение не-индивидуализированного слова о мире. Хронотоп поворачивается к нам не пространственной, а временно́й стороной. Элегическое время ставит две точки: ночь-февраль. Но читатель-то все это знает! Здесь нет новой информации о мире, есть констатация хронотопического паттерна. Сдержанность героя, который не хочет рассказывать нам историю и, в сущности, не хочет обнаруживать своих чувств (ни для себя, ни для нас) поддержана пространственно-временной оболочкой, которая не вырывается за границы возможного, оставаясь миром-для-всех, миром, который дан каждому.

Но для меня текст интересен не этим. Вся суть – в треугольном или, точнее, конусовидном хронотопе. Изначально он задан приоткрытым окном, а далее – формой взгляда ЛГ. Представим себе, как почти обезличенный человек с глазами, полными слез, одиноко стоит в темной комнате, пытаясь прийти в себя. Что мы видим вокруг? Ничего. Он не смотрит по сторонам. Что мы видим вообще? Окно – границу, за окном – луна, фонарь (близнецы), ветреную ночь, деревья, клочья февральского снега на полуобнажившейся земле. Получатся конус взгляда: вершина – герой, основание – мир по ту сторону окна. Есть вертикаль, есть ограниченная рамой горизонталь, есть движение, к которому не приобщен герой. Хотя его взгляд тоже подвижен. Интересно то, как отдергивается фокус внимания от личного переживания, словно, прикасаясь сам к себе, герой обжигается. Мир холоден и лечит ожог.

Я во второй раз пишу разбор el narrador по нескольким причинам: этот текст я считаю удачным благодаря минус-приему на уровне лирической эмоции и тому, что недоступно большинству поэтов ЛК – отказу от индивидуальности. Есть ощущение, что лирика – это способ максимальной демонстрации возможностей человека, апофеоз Эго. Поэт говорит: «Смотри, какой я интересный! Как мощны мои лапищи, как толст мой хвост, как я красиво выкручиваю слова, как растет у меня во рту гигантская метафора!» Но когда у всех мощные лапищи, это уже не аргумент в пользу индивидуальности. Отказ от приема, от метафоры делает «Февральское» особенным текстом. Борису Рыжему, одному из лучших поэтов современности, была дана большая смелось – не стремиться к необычному. И здесь, в «Февральском» el narrador сделал похожий шаг, но в своем направлении – уникальность лирической ситуации иногда состоит в том, что она не уникальна, и это признается лирическим героем. Умение быть как все – это умение встать над собой, черта настоящей поэзии.