Рубрика «Индивидуальный подчерк». Выпуск 48. Венедикт Ерофеев. Поэма «Москва — Петушки».

***

...Я был противоречив. С одной стороны, мне нравилось, что у них (женщин) есть талия, а у нас нет никакой талии, это будило во мне - как бы это назвать? "негу", что ли? - ну да, это будило во мне негу. Но, с другой стороны, ведь они зарезали Марата перочинным ножиком, а Марат был Неподкупен, и резать его не следовало. Это уже убивало всякую негу.

С одной стороны, мне, как Карлу Марксу, нравилась в них слабость, то есть, вот они вынуждены мочиться, приседая на корточки, это мне нравилось, это наполняло меня - ну, чем это меня наполняло? негой, что ли? - ну да, это наполняло меня негой. Но, с другой стороны, ведь они в Ильича из нагана стреляли! Это снова убивало негу: приседать приседай, но зачем в Ильича из нагана стрелять? И было бы смешно после этого говорить о неге... Но я отвлёкся.

***

...Вот - с этого всё началось. То есть началось беспамятство: три часа провала. Что я пил? О чём говорил? В какой пропорции разбавлял? Может, этого провала и не было бы, если бы я пил, не разбавляя. Но - как бы то ни было - я очнулся часа через три, и вот в каком положении я очнулся: я сижу за столом, разбавляю и пью.

И кроме нас двоих - никого. И она - рядом, смеётся надо мной, как благодатное дитя. Я подумал: "Неслыханная! Это - женщина, у которой до сегодняшнего дня грудь стискивали только предчувствия. Это женщина, у которой никто до меня даже пульса не щупал. О, блаженный зуд и в душе, и повсюду!"

А она взяла - и выпила ещё сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. А выпив, всё из себя выдохнула, всё, что в ней было святого, - всё выдохнула. А потом изогнулась, как падла, и начала волнообразные движения бёдрами, - и всё это с такою пластикою, что я не мог глядеть на неё без содрогания...

Вы, конечно, спросите, вы, бессовестные, спросите: "Так, что же, Веничка? Она.........? Ну, что вам ответить? Ну, конечно, она.........! Ещё бы она не........! Она мне прямо сказала: "Я хочу, чтобы ты меня властно обнял правою рукою!" Ха-ха. "Властно" и "правою рукою"! - а я уже так набрался, что не только властно обнять, а хочу потрогать её туловище - и не могу, всё промахиваюсь мимо туловища...

"Что ж! играй крутыми бёдрами! - подумал я, разбавив и выпив. - Играй, обольстительница! Играй, Клеопатра! Играй, пышнотелая блядь, истомившая сердце поэта! Всё, что есть у меня, что, может быть, есть - всё швыряю сегодня на белый алтарь Афродиты!

Так думал я. А она - смеялась. А она - подошла к столу и выпила залпом ещё сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела.

***

...Отбросив стыд и дольние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял; особенно во всём, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге. - в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: " Ну как? Нинка из 13-й комнаты даян эбан?" А тот отвечает с самодовольной усмешкою: "Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!"

А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, отчего умер Пушкин, я дал им почитать "Солвьиный сад", поэму Александра Блока. Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти благоуханные плеча и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы. Я сказал им: " Очень своевременная книга, - сказал, - вы прочтёте её с большой пользой для себя". Что ж? они прочли. Но вопреки всему, она на них сказалась удручающе: во всех магазинах враз пропала вся "Свежесть". Непонятно почему, но сика была забыта, вермут был забыт, международный аэропорт Шереметьево был забыт, - и восторжествовала "Свежесть", все пили только "Свежесть".

О, беззаботность! О, птицы небесные, не собирающие в житницы! О, краше Соломона одетые полевые лилии! - Они выпили всю "Свежесть" от станции Долгопрудная до международного аэропорта Шереметьево! И вот тут-то меня озарило: да ты просто бестолочь, Веничка, ты круглый дурак; вспомни, ты читал у какого-то мудреца, что Господь Бог заботится только о судьбе принцев, предоставляя о судьбе народов заботиться принцам. А ведь ты бригадир и, стало быть, "маленький принц". Где же твоя забота о судьбе твоих народов? Да смотрел ли ты в души этих паразитов, в потёмки душ этих паразитов? Диалектика сердца этих четверых мудаков - известна ли тебе? Если б была известна, тебе было б понятнее, что общего у "Соловьиного сада" со "Свежестью" и почему "Солвьиный сад" не сумел ужиться ни с сикой, ни с вермутом, тогда как с ними прекрасно уживались и Моше Даян и Абба Эбан!..

***

... Помню, лет десять тому назад я поселился в Орехово-Зуеве. К тому времени, как я поселился, в моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить портвейн, он вставал и говорил: "Ребята, я хочу пить портвейн". А все говорили: "Хорошо. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой пить портвейн". Если кто-нибудь тянуло на пиво, всех тоже тянуло на пиво.

Прекрасно. Но вдруг я стал замечать, что эти четверо как-то отстраняют меня от себя, как-то шепчутся, на меня глядя, как-то смотрят за мной, если я куда пойду. Странно мне это было и даже чуть тревожно... И на их физиономиях я читал ту же озабоченность и будто даже страх... "В чём дело? - терзался я. - Отчего это так?"

И вот наступил вечер, когда я понял, в чём дело и отчего это так. Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели: я выпил пива и затосковал. Просто лежал и тосковал.

И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают - двое сели на стулья у изголовья, а двое в ногах. И смотрят мне в глаза, смотрят с упрёком, смотрят с ожесточением людей, не могущих постигнуть какую-то заключённую во мне тайну... Не иначе, как что-то случилось...

- Послушай-ка, - сказали они, - ты это брось.

- Что "брось"? - я изумился и чуть привстал.

- Брось считать, что ты выше других...что мы мелкая сошка, а ты Каин и Манфред.

- Да с чего вы взяли!...

- А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?

- Пил.

- Много пил?

- Много.

- Ну так вставай и иди.

- Да куда "иди"??

- Будто не знаешь! Получается так - мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред...

- Позвольте, - говорю, - я этого не утверждал...

- Нет, утверждал. Как ты подселился к нам - ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь.

- Да какого "дела"? Каким "отсутствием"? - я уж от изумления совсем глаза распахнул...

- Да известно какого дела. До ветру ты не ходишь. - вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошёл. Ну, ладно, по большой нужде ещё ладно! Но ведь ни разу даже по малой... даже по малой!

И всё это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленных.

- Нет, ребята, вы меня неправильно поняли.

- Нет, мы тебя правильно поняли...

- Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: Ну, ребята, я срать пошёл!" или "Ну, ребята, я ссать пошёл! Не могу же я так...

- Да почему же ты не можешь! Мы - можем, а ты - не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты как лилея!..

- Да нет же... Как бы это вам объяснить...

- Нам нечего объяснять... нам всё ясно.

- Да вы послушайте... поймите же... в этом мире есть вещи...

- Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет...

И я никак не мог их ни в чём убедить. Они угрюмыми взглядами пронзали мне душу... Я начал сдаваться...

- Ну, конечно, я тоже могу... Я тоже мог бы...

- Вот-вот. Значит, ты можешь, как мы. А мы, как ты, - не можем. Ты, конечно, всё можешь, а мы ничего не можем. Ты Манфред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами.

- Да нет, нет, - тут уж я совсем запутался. - В этом мире есть вещи... есть такие сферы... нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что ли? Есть такая заповеданность стыда, со времен Ивана Тургенева... и потом - клятва на Воробьёвых горах... И после этого встать и сказать: "Ну, ребята..." Как-то оскорбительно... Ведь если у кого щепетильное сердце...

Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал плечами и безнадежно затих.

- Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори да не заговаривайся. Сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?

- Пил

- Сколько кружек?

- Две больших и одну маленькую.

- Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошёл. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.

Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить. А когда вернулся, один из них мне сказал: " С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным."

***

... Отчего они все так грубы? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был бы так же ни в чём не уверен: ни в себе, ни в серьёзности своего места под небом - как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! - всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. "Всеобщее малодушие" - да это ведь спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры...

***

...О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа - время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов!

***

...Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела на меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами...

Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости... Можно себе представить, какие глаза там, где всё продаётся и всё покупается: глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, коррупция, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана...

Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но - никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий - эти глаза не сморгнут. Им всё божья роса...

***

...А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончаиельно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, ещё арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? - что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.

***

...Для чего вообще на свете баба?

Все значительно промолчали. Каждый подумал своё, или все подумали одно и то же, не знаю.

- А для того, чтоб уважить. Что говорил Максим Горький на острове Капри? "Мерило всякой цивилизации - способ отношения к женщине". Вот и я: прихожу я в петушинский магазин, у меня с собой тридцать пустых посудин. Я говорю: "Хозяюшка!" - голосом таким пропитым и печальным говорю: "Хозяюшка! Зверобою мне, будьте добры..." И ведь знаю, что чуть ли не рупь передаю: 3.60 минус 2.62. Жалко. А она на меня смотрит: давать ему, гаду, сдачи или не давать? А я на неё смотрю: даст она мне, гадина, сдачи или не даст? Вернее, нет, я в это мгновение смотрю не на неё, я смотрю сквозь неё и вдаль. И что же встаёт перед моим бессмысленным взором? Остров Капри встаёт. Растут агавы и тамаринды, а под ними сидит Максим Горький, из-под белых брюк - волосатые ноги. И пальцем мне грозит: "Не бери сдачи! Не бери сдачи!" Я ему моргаю: мол, жрать будет нечего. "Ну, хорошо, я выпью, а чем я зажирать буду?"

А он: "Ничего, Веня, потерпишь. А коли хочешь жрать - так не пей". Так и ухожу, без всякой сдачи. Сержусь, конечно: думаю: "Мерило!" "Цивилизации!" Эх, Максим Горький, Максим же ты Горький, сдуру или спьяну ты сморозил такое на своём Капри? Тебе хорошо - ты там будешь жрать свои агавы, а мне чего жрать?.."