А у них в Москве издательства всё господские…

Дорогой Венечка, любимый мой поэт! 

После того, как вас нагнали четверо в подъезде, совершенно, совершенно не с кем выпить - зачёркнуто - обсудить судьбы русской литературы.

Печень моя огорчена до предела положением дел в означенной.

Состою я в должности самодеятельного, никем не признанного литератора. Чту потёмки чужой души, то есть, всё что-то в них высматриваю да на бумагу переношу. Чтобы и другие прочли. Так ведь не печатают.

Правда, с барского плеча эта самая литература, в лице издательств, бросает мне иногда конкурсы, подвязав морковку возможной публикации к, простигосподи, дедлайну.

А после, обглодав тощее мясцо с костей моего текста третьей категории, которое после - меня не проведёшь! - будет выковыривать из расшатавшихся зубов по мере творческого голода, предлагает напиться хмельного нектара недолгой  литературной славы вскладчину.

- Вот, - говорит мне русская литература, - кидаю в шапку рубель, а сгоняй-ка до Красного с Белым.

- Помилуй, - говорю, - да на рубль сейчас даже водители маршруток брезгливо косятся. А "Портвейн 777" в пластиковой имитации ходовой ёмкости 0,7, этот фальсификат советского фальсификата, стоит 120 неполных, по увёртливой маркетологической манере, рублей. Да и пару конфет "Василёк" взять. Так себе складчина.

- Нууу, - разочарованно тянет русская литература, - не знала, что всё так плохо у тебя, автор.

- У меняаа? У меня-то хор ангельский над ухом, ой, нет, это ветер поднялся от проезжающей вдалеке электрички. Но в целом... Жила же я как-то без славы прежде.  Не хуже у меня, чем у любого тринадцатипроцентного налогоплательщика, гуляющего в лаге от прожиточного минимума до медианной зарплаты.

Я бы даже сказала, всё хорошо, литература, отвяжись, у тебя у самой ни фуя нету.

Прошу прощения за исковерканное слово, Венечка, но ведь иначе нельзя, здесь дамы.

Я могла бы обратиться ко всем родным и близким, ко всем людям доброй воли - мол, подтвердите. Но доктор посмотрел на меня строго и сказал, что посещения запрещены.

И вот я пишу вам, Венечка, на обороте чудом сохранившихся пакетиков от порошков аскорбинки - помните, такая полупрозрачная на просвет парафинированная бумага, писать на ней трудно, карандаш соскальзывает, почти не оставляя буквенного следа. Но вы разберёте, знаю.

У нас, Венечка, много общего.

И у меня имелся четырёхмесячный перерыв в трудоустройстве. Не теперь, когда родине на это наплевать с парашютной вышки - зачёркнуто в связи с уничтожением советского досаафа - со стеклянного зуба Лахта-центра и за границу не выпускают по другой причине (точнее, не впускают). А  в те достопамятные и знакомые вам времена, когда подобных нам сачков и тунеядцев отдавали на суд общественности, так называемых товарищей, с которыми, уверена, вы бы и опохмеляться не стали. Да что там товарищам - в руки настоящего, торжественно именуемого народным, суда. То есть такого, который мог обеспечить вам настоящее трудоустройство на какой-нибудь из швейных фабрик Мордовии (вы понимаете...)

В распухшей трудовой книжке (таки она есть у меня), как и у вас, имеется запись о зачислении стрелком ВОХР - не знаю, сколько продержались вы (ваши биографы ленивы), а я так почти месяц, да. Я охраняла один секретный институт от проникновения шпионов и вредителей. И при случае, если условные "наши" начнут побеждать, могу гордо так  и как бы между прочим, кинуть, что межконтинентальные баллистические ракеты летают доныне ещё и благодаря мне. Поскольку я быстро была уволена. А останься я, какой бы это ущерб нанесло всей нашей ныне военно-космической промышленности!

Вот так вовремя осушенный стакан ханаанского бальзама может спасти прозреваемые судьбы Отечества.

Но мы - я - отвлеклись. Я отвлеклась.

Милый дедушка, Венедикт Васильевич, богом тебя молю, забери меня отсюда.  Скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. Как есть сирота, а у них в Москве издательства всё господские и на клирос петь никого не пущают.

С непреходящей любовью к вам и всей русской литературе, с нею же и Антон Палыч,

Марина.