Рубрика «Индивидуальный подчерк». Выпуск 149. Лев Шестов. «Апофеоз беспочвенности».

***

Мы не можем ничего знать о последних вопросах нашего существования и ничего о них знать не будем: это - дело решённое. Но отсюда вовсе не следует, что каждый человек обязан принять как образ жизни какое бы то ни было из существующих догматических учений или даже имеющий такой скептический вид позитивизм. Отсюда только следует, что человек волен так же часто менять своё "мировоззрение", как ботинки или перчатки, и что прочность убеждения нужно сохранять лишь в сношениях с другими людьми, которым ведь необходимо знать, в каких случаях и в какой мере они могут на нас рассчитывать. И потому "как принцип" - уважение к порядку извне и полнейший внутренний хаос. Ну, а для тех, кому трудно выносить такую двойственность, можно учреждать порядок и внутри себя. Только не гордиться этим, а всегда помнить, что в этом сказывается человеческая слабость, ограниченность, тяжесть.

***

Задача писателя: идти вперёд и делиться с читателями своими новыми впечатлениями. Так что в сущности, вопреки принятому мнению, он совсем и не обязан доказывать что-либо. Но ввиду того, что по пути к нему пристают всякого рода полицейские агенты, вроде морали, логики, науки и т.п., нужно иметь всегда наготове известного рода аргументацию, чтобы отвязаться от назойливых охранителей. Причём о качестве аргументации можно и не слишком заботиться. Ведь нет никакой надобности быть "внутренне правым". Вполне достаточно, если заготовленные соображения покажутся убедительными тем, которые поставлены охранять пути.

***

... Тургенев впервые ввёл в русскую литературу выражение "лишний человек". Потом о лишних людях говорили много, бесконечно много, хотя и до настоящего времени так же мало до чего договорились, как и пятьдесят лет тому назад. Лишние люди есть - и сколько ещё, а что с ними делать - неизвестно. Остаётся одно: изобретать по поводу них мировоззрения.

***

На человека обыкновенно гораздо более действует последовательность в интонации, чем последовательность в мыслях.

***

В "Портрете" Гоголя художник приходит в отчаяние при мысли о том, что пожертвовал своим искусством ради "жизни". У Ибсена в его драме "Когда мы, мёртвые, просыпаемся" тоже художник, прославившийся на весь мир, раскаивается в том, что пожертвовал жизнь - искусству. Теперь - выбирай, какого сорта раскаяние тебе более по вкусу.

***

Мы думаем особенно напряжённо в трудные минуты жизни, пишем же лишь тогда, когда нам больше нечего делать.

Так что писатель только в том случае может сообщить что-либо интересное или значительное, когда он воспроизводит прошлое. Когда нам нужно думать, нам, к сожалению, не до писания. Оттого-то все книги, в конце концов, являются только слабым откликом пережитого.

***

Белинский в своём знаменитом письме, между прочим, обвиняет Гоголя, что он в "Переписке с друзьями" поддался влиянию страха смерти, чертей и ада. Я нахожу это обвинение совершенно правильным: Гоголь точно боялся и смерти, и чёрта, и ада. Вопрос только, можно ли всего этого не бояться и служит ли в этом случае безбоязненность доказательством высокой степени развития человеческой души?

***

Кто хочет помочь людям - тот не может не лгать.

***

Дядя Ваня у Чехова готов броситься на шею своему другу и сопернику, доктору, - броситься на шею и разрыдаться, как плачут маленькие дети. Но он чувствует, что и сам доктор испытывает такую же неутолимую жажду утешения и ободрения. И бедная Соня уже не имеет сил одинаково выносить своё девичье горе. Все они блуждающими, потерянными, испуганными глазами ищут человека, который мог бы снять с них часть их невыносимых страданий, но везде находят то же, что у себя. Все чрезмерно обременены, ни у кого нет сил вынести собственные ужасы, не то, что облегчить другого. И последнее утешение отнимается у бедных людей: нельзя жаловаться, нет сочувственного взгляда. На всех лицах одно выражение - безнадежности и отчаяния. Каждому приходится нести свой крест - и молчать. Никто не плачет, не говорит жалких слов - это было бы неуместно и неприлично. Когда сам дядя Ваня, не сразу давший себе отчет о безысходности своего положения, начинает кричать: пропала жизнь! - никто не хочет прислушиваться к его крику. "Пропала, пропала, - все знают, что пропала. Молчи, вопли не помогут. И выстрелы не разрешат ничего". Здесь все могли бы повторить то, что говоришь ты, - но не повторяют и не плачут:

"Вы думаете, плакать стану я?

Мне есть, о чём рыдать, но прежде сердце

В груди на тысячи кусков порвётся...

Шут мой, - я с ума сойду!"

Постепенно водворяется грозное, вечное молчание кладбища. Все безмолвно сходят с ума, понимают, что с ними происходит, и решаются на последнее средство: навсегда затаить от людей своё горе и говорить обыденные, незначащие слова, которые принято считать разумными, значительными, светлыми даже. И уже никто больше не станет кричать "пропала жизнь" и соваться со своими переживаниями к ближним. Каждый знает, что позорно "проворонил жизнь" и что свой позор нужно навсегда скрыть от чужих глаз. Последний закон на земле - одиночество...

***

Голодному человеку дали кусок хлеба и сказали ласковое слово - ему показалась ласка дороже хлеба. Но если бы его только приласкали и не накормили, он, может быть, возненавидел бы добрые слова. Поэтому нужно всегда быть очень осторожным в заключениях, - конечно, при предположении, что истина нужнее, чем утешающая ложь. Очень редко можно наблюдать связь изолированных явлений. Обыкновенно несколько причин вызывают сразу одно последствие. При нашей склонности к идеализированию мы всегда выдвигаем вперёд ту причину, которая нам кажется наиболее возвышенной.

***

... Положительно стоит иной раз поступиться даже значительными интересами, чтоб потом всю жизнь гордо и уверенно пользоваться остальными, освященными моралью и общественным мнением правами. Посмотрите на немца, который внёс свою лепту в общество подания помощи бедным. Он больше ни гроша не даст нищему - хоть умри тот с голоду на его глазах - и чувствует себя правым. Это - символ справедливости: уплатить умеренную пошлину за право всегда пользоваться санкцией высшего начала. Оттого справедливость в ходу у культурных, рассчетливых народов. Русские до этого ещё не дошли. Они боятся обязанностей, возлагаемых на человека справедливостью, не догадываясь, какие огромные права и преимущества даёт она. У русского - вечные дела с совестью, которые ему обходятся во много раз дороже, чем самому нравственному немцу или даже англичанину его справедливость.

***

... Кабинетная философия осуждается, и совершенно справедливо. Кабинетный мыслитель обыкновенно занимается тем, что придумывает себе мнения решительно обо всём, что происходит в мире. Его интересуют "вопросы" о положении мирового рынка и о существовании мировой души, о беспроволочном телеграфе и о загробной жизни, о пещерном человеке и об идеальном совершенстве и т.д. без конца. Главная его задача - так подобрать свои суждения, чтоб в них не было внутреннего противоречия и чтоб они хоть с виду походили на истину. Это работа, может быть, и не совсем лишенная интереса и тихой занимательности, всё-таки в конце концов приводит к очень бедным результатам. Ведь похожие на истину суждения всё-таки ещё не истины; обыкновенно они даже с истиной не имеют ничего общего. Затем, человек, берущийся обо всём  говорить, вероятнее всего ничего не знает. Так лебедь умеет и летать, и ходить, и плавать, но плохо летает, плохо ходит и плохо плавает. Кабинетный учёный, ограниченный четырьмя стенами своей комнаты, ничего, кроме этих стен, не видит, но именно о стенах не хочет говорить: он им не придаёт значения, он их не чувствует. А между тем, если бы он их случайно почувствовал и говорил об них, его речи приобрели бы неожиданный и огромный интерес. Это иногда и бывает, когда кабинет превращается в тюрьму. Те же четыре стены, но не думать о них нельзя. О чём бы человек ни вспомнил, о Гомере, греко-персидских войнах, о будущем вечном мире, о прошлом геологическом перевороте - всё будет ассоциироваться у него с четырьмя стенами. Ровность и однообразие кабинетного настроения сменяется у него великим пафосом невольного заключения. По-прежнему человек не видит мира и не сталкивается с ним, но он не дремлет, как прежде, и не грезятся ему серенькие мировоззрения - он бодрствует и живёт всеми силами своей души. К такой философии стоит прислушаться. Но люди не отличаются наблюдательностью. Если они видят одиночество и четыре стены, они говорят: кабинет...

***

Отрыжка прерывает самые возвышенные человеческие размышления. Отсюда, если угодно, можно сделать вывод, но, если угодно, можно никаких выводов и не делать.

***

В мировоззрении, как известно, как на кладбище, для всех припасены места, там все люди - гости дорогие.

***

... Умный и трезвый мальчик, привыкший доверять здравому смыслу, прочитав в книге для детского возраста описание кораблекрушения, случившегося как раз в то время, когда пассажиры ели сладкое, очень удивился, узнав, что все, даже женщины и дети, которые не могли спасать судно, бросили еду и с воплями и рыданиями метались по палубе. Зачем рыдать, зачем метаться, зачем бестолково волноваться? Матросы знают своё дело и сделают всё от них зависящее. Раз суждено погибнуть, - всё равно погибнешь, будешь ли волноваться или не будешь. Мальчику казалось, что, если бы он был на корабле, он бы не ушёл от стола и ел бы сладкое до самой последней минуты. Нужно отдать справедливость его трезвому и безукоризненно правильному заключению. Осталось жить несколько минут - разве не лучше употребить их возможно более приятно? Логическая цепь рассуждений идеальная, хоть самого Аристотеля зови. И мальчику никак нельзя было доказать, что он тоже бросил бы сладкое, даже если бы это было его любимейшее сладкое, и вместе с остальными пассажирами стал бы бестолково и бессмысленно метаться по судну. Отсюда мораль: не гадай о будущем. Сегодня господствует в тебе здравый смысл, и сладкое является для тебя высшим законом. Но завтра ты прогонишь и здравость, и смысл, сдружишься с бестолковостью и нелепостью, и, может быть, даже полюбишь горькое. Так ведь?