Рубрика «Индивидуальный подчерк». Выпуск 158. Артур Шопенгауэр. «Афоризмы житейской мудрости».

***

... Никто не может выйти из своей индивидуальности. И подобно тому как животное, при всех условиях, в какие его ставят, всегда ограничено тем узким кругом, который неуклонно предначертала его существу природа, так что, например, наши стремления сделать счастливым любимое животное постоянно должны держаться тесных пределов, именно в силу этой ограниченности его существа и сознания, - так и с человеком: его индивидуальностью заранее определена мера возможного для него счастья. В особенности границы его духовных сил раз навсегда  устанавливают его способность к возвышенным наслаждениям. Если они узки, то напрасны будут все усилия извне, бесполезно будет всё, что могут сделать для него люди и счастье: он не в состоянии будет переступить меру обычного, полуживотного человеческого счастья и довольства; уделом его останутся чувственные наслаждения, благодушная и безмятежная семейная жизнь, низкое общество и вульгарное времяпровождение. Даже образование не может сделать очень многого для расширения его кругозора, хотя некоторых результатов оно и достигает. Ибо высшие, разнообразнейшие и наиболее прочные наслаждения - это духовные, как бы мы ни обманывались на этот счёт в молодости; а эти удовольствия зависят главным образом от духовных сил. Отсюда ясно вытекает, насколько наше счастье обусловлено тем, что мы есть, нашей индивидуальностью; между тем по большей части люди обращают внимание лишь на судьбу, на то, что мы имеем или чем представляемся. Но судьба может меняться к лучшему: к тому же, при внутреннем богатстве, человек не требует от нее многого. Напротив, глупец остаётся глупцом, тупой чурбан - тупым чурбаном остаётся до конца дней своих, хотя бы он очутился в раю и был окружён гуриями. Поэтому Гёте и говорил:

Раб, народ и угнетатель

Вечны в беге наших дней, -

Счастлив мира обитатель

Только личностью своей.

***

Согласно с тем, что мозг является паразитом или пенсионером всего остального организма, добытый человеком досуг, позволяя ему пользоваться своим сознанием и своей индивидуальностью, составляет плод и прибыль всей его жизни, которая в остальном являет собою одни труды и заботы.

***

... Поэтому-то во всех странах главным занятием всякого общества и стала карточная игра: она является мерилом ценности этого общества и признанным банкротством мысли. В самом деле, так как у людей нет мыслей, которыми бы они могли обмениваться, они обмениваются картами, стараясь отнять друг у друга гульдены. О, жалкое поколение!..

***

... Интеллектуальная жизнь ограждает не только против скуки, но и против гибельных её последствий. Именно она становится предохранительным средством против дурного общества и против многочисленных опасностей, несчастий, потерь и расточительности, которым подвергается человек, если он ищет своего счастья исключительно в реальном мире. Так, например, моя философия не дала мне совершенно никаких доходов, но она избавила меня от очень многих трат.

***

... Такой внутренне богатый человек ничего не требует извне, кроме отрицательного дара, именно - безмятежного досуга, чтобы иметь возможность совершенствовать и развивать свои умственные способности и наслаждаться своим внутренним богатством, то есть он, собственно, нуждается только в праве всю свою жизнь, всякий день и всякий час всецело быть самим собой. Если кому предназначено оставить отпечаток своего духа на всём человеческом роде, то для него существует лишь одно счастье или одно несчастье, именно - возможность вполне развить свои задатки и закончить свои произведения, или же - наличие препятствующих этому условий. Всё остальное для него не важно. Вот почему мы и видим, что великие умы всех времён придавали величайшую ценность досугу. Ибо досуг человека имеет такую же цену, как и сам человек.

***

То крайне благотворное влияние, какое имеет на наше душевное спокойствие уединенный образ жизни, зависит в значительнейшей мере от того, что такая жизнь избавляет нас от постоянного пребывания на глазах у других и, следовательно, делает ненужным всегдашнее соображение о том, каково будет их мнение, и тем возвращает нас себе самим. Кроме того, мы избежали бы тогда очень многих реальных несчастий, в какие повергает нас теперь уже одно это чисто идеальное стремление подняться в мнении других, вернее - эта пагубная глупость; вместе с тем мы стали бы проявлять гораздо большую заботливость относительно серьезных благ, да и наслаждались бы ими беспрепятственнее. Но, как сказано, прекрасное - трудно.

***

... Вообще за национальным характером, так как в нем отражается толпа, никогда нельзя по совести признать много хорошего. Скорее дело здесь только в том, что человеческая ограниченность, извращенность и порочность в каждой стране принимают иную форму, которую и называют национальным характером. Наскучивши одним из них, мы начинаем хвалить другой, пока и его не постигнет та же участь. Всякая нация смеётся над другой, и все они правы.

***

Поистине величайшая ошибка - желание превратить эту арену скорби в увеселительное место и ставить своей целью не возможно большую свободу от страданий, а наслаждения и радости, как это, однако, столь многие делают. Гораздо менее заблуждаются те, кто смотрит на мир слишком мрачным взором, видя в нём своего рода ад, и потому заботится лишь о том, чтобы устроить себе в нём огнеупорное помещение.

***

Если вы хотите оценить состояние человека с точки зрения его счастья, то надлежит спрашивать не о том, что его тешит, а о том, что его огорчает, ибо чем ничтожнее последнее, взятое само по себе, тем человек счастливее. Ведь для того, чтобы чувствовались мелочи, нужно состояние благополучия: в несчастии мы совершенно их не замечаем.

***

... Таким образом, вместо того чтобы исключительно и непрестанно заниматься планами и заботами относительно будущего или предаваться тоске о прошлом, мы никогда не должны бы забывать, что одно только настоящее реально и только оно достоверно; будущее же почти всегда слагается иначе, чем мы его воображаем, да и прошлое было иным, притом и то и другое, в общем, менее содержательно, нежели нам кажется. Ибо отдалённость, уменьшая предметы для глаза, увеличивает их для мысли. Только настоящее истинно и действительно, оно - реально заполненное время, и в нём исключительно лежит наше бытие. Поэтому мы всегда должны бодро идти ему навстречу, следовательно - всяким сносным и свободным от непосредственных неприятностей или огорчений часом должны сознательно пользоваться как таковым, то есть не омрачать его унылым видом по поводу несбывшихся надежд в прошлом или тревогою о будущем. Ибо слишком глупо отгонять от себя или нарочно портить себе наличную добрую минуту, предаваясь сокрушению о прошлом либо опасению за грядущее.

***

... В некотором смысле общество можно сравнить также с огнём, у которого умный греется в надлежащем отдалении, тогда как дурак прямо суется в него, чтобы потом, обжегшись, бежать в холод одиночества и жаловаться на то, что огонь жжёт.

***

... Итак, стало быть, для счастья человека необходима работа - он должен чем-нибудь заниматься, что-нибудь, где можно, делать и во всяком случае чему-нибудь учиться: его силы требуют себе применения, и ему хочется видеть какой-либо результат от этого применения. Наибольшее удовлетворение в этом отношении получается, однако, когда мы что-нибудь делаем, изготовляем, будь то корзина, будь то книга: наблюдать же, как то и другое произведение с каждым днём растёт под нашими руками и наконец достигает завершения - это непосредственно делает нас счастливыми. Так бывает с художественным созданием, с книгой, даже с простой ручной работой; само собой выше и наслаждение. Всего счастливее с этой точки зрения люди даровитые, которые сознают в себе способность к созданию важных, великих и цельных творений. Ибо от этого на всё их существование распространяется интерес высшего порядка, сообщающий ему усладу, какой лишена жизнь других людей, так что она в сравнении с их жизнью оказывается совершенно пустой. Именно - для них, для одарённых, бытие и мир наряду с общим для всех материальным интересом обладает ещё и другим и высшим, формальным интересом, содержа в себе материал для их произведений, собиранием которого они ревностно занимаются в течение своей жизни, как только перестают давить на них личные нужды. И интеллект у них до некоторой степени двойной: во-первых, это - интеллект, предназначенный для обыкновенных отношений (дел воли), подобно уму всех других людей; во-вторых, это - интеллект для чисто объективного понимания вещей. Таким образом, жизнь их имеет двоякий характер: они бывают одновременно зрителями и актёрами, тогда как остальные - только актёры.

***

... Поэтому, стало быть, мы, если желаем жить с людьми, должны каждого принимать и признавать с данной его индивидуальностью, какова бы она ни оказалась, и вправе заботиться лишь о том, чтобы извлечь из неё пользу, какую она может дать по своему характеру и свойствам; но нам не подобает ни надеяться на её изменение, ни осуждать её, без дальних слов, в ее настоящем виде. Таков истинный смысл выражения "жить и давать жить другим". Задача эта, впрочем, не так легка, как справедлива, и счастливым надо считать того, кто может навсегда избавить себя от некоторых индивидуальностей.

***

Далёкое расстояние и долгое отсутствие вредно действуют на всякую дружбу, как ни стараются люди это скрыть. Ибо те, кого мы не видим, будь это даже наши любимейшие друзья, постепенно, с течением лет, высыхают в абстрактные понятия, благодаря чему наше к ним участие всё более и более становится чисто рассудочным, даже традиционным; наше живое и глубокое сочувствие остаётся привилегией тех, кто у нас перед глазами, хотя бы то были только любимые животные. Настолько чувственна человеческая природа. Таким образом, здесь оправдываются слова Гёте:

"Настоящее - мощное божество".

***

Выражать свой гнев или ненависть словами либо выражением лица бесполезно, опасно, неумно, смешно, пошло. Не надо, следовательно, никогда показывать своего гнева либо ненависти иначе как на деле. Последнее удастся нам тем полнее, чем полнее избежим мы первого. Ядовитые животные встречаются только среди холоднокровных.

***

... Интеллект, подобно мозгу, уже на седьмом году жизни приобретающему свои полные размеры, рано достигает своего развития, хотя и не зрелости, и всё время ищет себе пищи в целом мире ещё нового бытия, где всё, всё блещет прелестью новизны. Отсюда и происходит, что наши детские годы представляют собой непрерывную поэзию. Ведь сущность поэзии, как и всякого искусства, заключается в восприятии платоновской идеи, то есть того, что в каждом единичном явлении есть существенное и потому общее целому классу; от этого всякая вещь выступает представительницей своего рода, и один случай заменяет тысячи. Хотя и кажется, будто в сценах нашего детства мы всякий раз занимаемся лишь данным индивидуальным предметом или происшествием, и притом лишь поскольку они связаны с направлением нашей воли в это мгновение, однако, в сущности, дело обстоит иначе. Именно: жизнь во всей своей значительности стоит перед нами ещё столь новая, свежая, впечатления её ещё не успели притупиться от повторения, и мы среди своих детских интересов, в тиши и без ясного умысла всё время заняты тем, что в отдельных сценах и происшествиях улавливаем сущность самой жизни, основные типы её форм и обнаружений. Все вещи и лица представляются нам, по выражению Спинозы, с точки зрения вечности. Чем мы моложе, тем больше каждое единичное явление замещает собой весь свой род. Тенденция эта из года в год становится всё слабее, от чего и зависит столь большая разница в впечатлении, какое вещи производят на нас в юные года и в старости. Вот почему опыты и знакомства детской поры и ранней юности оказываются впоследствии постоянными типами и рубриками для всего позднейшего познания и опыта, как бы его категориями, под которыми мы подводим все дальнейшие приобретения, хотя и не всегда это ясно сознавая.

***

В старости мы лучше умеем предотвращать несчастья, в юности - переносить их.

***

... придётся, пожалуй, допустить выражение: все вещи прекрасны, если на них смотреть, но ужасны, если ими быть.

***

Действительно, убеждение, что этот мир, а следовательно, и человек, есть нечто такое, что, собственно, не должно было бы существовать, - такое убеждение способно преисполнить нас снисхождением друг к другу, ибо чего же и можно ожидать от существа, поставленного в такие условия? Да, с этой точки зрения можно бы прийти к той мысли, что собственно самым подходящим обращением людей друг к другу вместо "милостивый государь", "Monsieur", "Mem Herr", "Sir" и т.д. было бы "товарищ по страданию", "compagnon de miseres", "my fellow-sufferer"! Как ни странно звучит это, но зато вполне отвечает делу, выставляет других в истинном свете и направляет мысли к самому необходимому: к терпимости, терпению, к пощаде, снисхождению и любви к ближнему - в чём всякий нуждается и к чему всякий поэтому обязан.

***

Всякое человеческое совершенство родственно какому-нибудь недостатку, в который оно может перейти; но точно так же и, наоборот, каждому недостатку соответствует известное совершенство. Поэтому заблуждение, в которое мы впадаем иногда относительно какого-либо человека, часто основывается на том, что мы в начале знакомства смешиваем его недостатки с родственными им совершенствами или  наоборот. Оттого нам тогда осторожный кажется трусом, бережливый - скупым или же расточитель - щедрым, грубость - прямотою и откровенностью, наглость - благородной самоуверенностью и т.д.

***

... по тому, что мы делаем, мы познаём, что мы такое есть, а по тому, что мы переносим, мы познаём, чего мы заслуживаем.