Творчество: проза
Рубрика: критика

Акт I
 Скрестим мечи, брат!


 - Начнем состязание. Все помнят правила?

 - Помнят, помнят.

 - Не считай нас идиотами, Обман.

 - Чудно. В таком случае я напомню их вам. Первое, и самое главное - вы не имеете права насильственно вторгаться в жизнь людей без их прямого согласия. Для взаимодействия с Картой вы можете использовать слуг. Слуги, в свою очередь, не могут быть использованны для взаимодействия с противником...

 - Короче говоря - черви возятся с червями, а боги с богами.

 - Тебе ли говорить про червей, Кровожадность? 

 - Как странно, Честь. Разве свойственна тебе едкость Насмешки?

 - Я убью тебя пять раз из пяти, и ты навечно будешь замкнут в своем отвратительном мирке.

 - Это мы еще посмотрим... Честь.

 - Второе - у вас всего 5 раундов. Каждый проводится на Карте - ответвлении основной реальности, которое вы имеете право срыть до основания. Карту выбирает проигравший, но первый раунд назначает арбитр. Нападающий появляется в моменте *сейчас*, обороняющийся  появляется в моменте *минус пятнадцать лет*. И третье - победа в состянии отдается тому, кто за 5 раундов наберет больше очков. Три победы подряд - автоматическая победа. Награда - жизнь, а поражение равнозначно бессрочному заточению. Вы готовы, братья?

 - Всегда готов.

 - Начинай.

 - Атакующим назначается Кровожадность, обороняющимся Честь. Удачи, братишки.

 

. . .

 

 

- Раз, два, три, четыре, пять, братик, я пошел искать. - сообщил в воздух престранный субьект с края заснеженного утеса, уходящего отвесно вниз, разглядывая клубящийся туман, ухмыляясь во весь свой престранно огромный и ужасно зубастый рот, и, надо сказать, этими деталями его необычность не заканчивалась.

 Мужчина средних лет, ни дать ни взять. Среднего роста, но какой-то весь сгорбленный и изломанный на вид, хрупкого телосложения, с вытянутой головой, засыпанной жесткими на вид волосами, отливающими то ли стеклом, то ли полированной вороненой сталью, закутанный в дымчатую ткань, сквозь которую просвечивали страшные кровоточащие раны, с огромными глазами, которых было даже не два и не один, а четыре, что, вкупе с клыкастым ртом и костлявыми конечностями вызывало ассоцации с пауками или клещами. В целом, этот монстр вызывал спорное ощущение некой абсурдности... к примеру, что оно делает на горе?

 - Ах, этот воздух... - оскалился монстр, поочередно моргая всеми четырьмя глазами. - Ах, это небо, это чувство высоты и величия... поиски могут и подождать. Надо привести себя в порядок... - он взглянул вниз и тяжело вздохнул. - Придется поголодать...

 И монстр спрыгнул с вершины вниз, в холодный ветер и снежный вихрь, рыча и хохоча и неуклюже взмахивая костлявыми руками, чтобы  рухнуть в снег у подножия скалы, взметнув целый столб сверкающих частиц.

 Монстр поднялся, отряхнулся, громко фыркая, и побрел вперед, подергиваясь всем телом.

 - Север. Север... - шептал он на ходу. - Снег, лед, сумрак и холод. Все что нужно для успешного хранения пищи. Пищи, столь необходимой мне сейчас.

 И странный субъект завыл. Протяжно, хрипло, с оттенком безумной истерии в этом жутком звуке, а заснеженное плато вторило ему раскатистым эхом, а где-то далеко раздался приглушенный грохот сходящей лавины, а с другой стороны - ответных вой своры волков, а совсем рядом - тихий вскрик и хруст снега, приминающегося под ногами убегающего человека.

 - Какая удача... - оскалился монстр и помчался на хруст на всех четырех конечностях, уподобляясь хищному зверю.

 Через несколько минут он уже пировал над телом бородатого охотника, чье лицо застыло гротескной маской ужаса и изменялся. Закрывались глаза, втягивались клыки, срастались раны, дымчатые ткани потекли, облегая тело, застывая в виде охотничьего жилета, пуховых штанов, высоких сапог.

 Уже не монстр, а человек, посмеиваясь и вытирая с губ еще теплую кровь взвалил на плечо двухстволку и бодро зашагал по следам, оставленным телом, ныне разодранном в клочья и остывающем где-то позади, и достал из кармана жилета небольшой блокнот в плотном кожанном переплете черного цвета.

 - Два - один в мою пользу. Отстаешь, братик. - усмехнулся от, прочерчивая вертикальную линию вытянувшимся и сузившимся ногтем.

. . .

 

 Есть же странные и уникальные Люди на белом свете. Именно Люди - с большой буквы во всех отношениях, безоглядно и безпамятно преданные своему делу, в котором и видят суть своей жизни. Великие спортсмены, не менее великие ученые, гениальные артисты, писатели, музыканты, художники, талантливые политики, полководцы, фанатики своего дела. Такие Люди сворачивают горы, прокладывают русла рек, очерчивают границы государств, строят и разрушают города и страны, и все это с легкостью полубожественных существ, обреченных на телесное существование. Сияющие святые и темнейшие из грешников, лидеры и полководцы, прославленные ученые, врачи, философы, меняющие не только представления о мире, но и саму суть вещей, окружающих нас, вмешиваясь в плоть реальности неосязаемыми пальцами воли и власти своего сознания.

 Доктор Йозеф Шульц, немец по происхождению, психолог по призванию и гений по признанию - один из таких, как раз. Непревзойденный, великолепный, невероятный врачеватель человеческих душ.  Сухонький старичок с ломкими и выцветшими волосами, дрожащими пальцами и глубокими, по-собачьи преданными глазами, вот уже больше семидесяти лет он  помогает отчаявшимся, подает руку ослепшим, заблудившимся в лабиринтах метаний своего больного разума, выдирает разумы из цепких когтей безумия.

  Доктор Шульц, по происхождению - чистокровный немец, родившийся еще до Первой Мировой войны, в 1892 году, с семи лет твердо знал в чем его призвание. Едва достигнув восемнадцатилетия, он поступил на службу в армию Германии на должность военного врача. Пусть он ни разу и не учавствовал в боевых действиях, его пользу армии сложно было недооценить. Повсеместно солдаты сходили с ума от видов бойни, но полевой врач Йозеф Шульц раз за разом возвращал их к реальности. Его тихие увещевания и пронзительный взгляд действовали как безотказный стимулятор, придавая сил и успокаивая любого, и при этом сам Шульц всегда был предельно собран и сосредоточен, всегда ставил для себя долг превыше всего.

 После войны, получив звание полковника запаса и великолепные рекомендации от высших чинов, Йозеф поступил в университет, где получил специализацию психолога, закончив шестилетний курс обучения с отличием. Со своей репутацией, званием и всеобщим уважением, он мог жить безбедно и красиво, что он и делал вплоть до 1932 года. Почувствовав грядущие потрясения, он собрал скопленное состояние и отплыл в Соединенные Штаты Америки, где и пережил Вторую Мировую войну, ведя, в целом, безбедный образ жизни.

 Однако, после окончания войны, в 1946 году Йозефа Шульца, как отставного офицера германской армии, попросили покинуть страну, во избежание неприятных последствий, и пожилой немец был вынужден имигрировать в СССР, где, в качестве жеста доброй воли, пожертвовал остатки своих сбережений в пользу правительства. И, надо сказать, ему несказанно повезло. Пусть он влачил следующие двадцать лет нищенское существование, изнемогая от холода, живя впроголодь, но он не попал в лагеря, а был принят как ведущий специалист и оставлен в покое.

 Судьба немца была только в его руках, и Шульц это прекрасно понимал. В фантастические сроки освоив незнакомый прежде язык, он устроился на работу в одну из клиник, где и встретил любовь всей своей жизни.

 Одной из его пациенток оказалась Мария Приходова - вдова погибшего на войне офицера, от которого ей осталась только квартира и медаль Героя Советского Союза, заслуженная мужем посмертно. К Шульцу Мария попала в состоянии чернейшей депрессии и безысходного отчаяния, но ясные глаза немца и его тихая речь не только вернули ей уверенность в завтрашнем дне, но и посеяли семена любви, и уже через полтора года они поженились. Доктор Шульц переехал на окраину Москвы, в квартиру своей жены.

 После этого, госпожа Фортуна заметила, наконец старичка и свела его с одним из состоятельнейших людей того времени, подверженного приступам паранойи и мании величия, что было довольно странным сочетанием. Несколько душевных бесед с немцем убедили его в том, что страхи его не более чем плод его воображения, а гордыня его порождена этими страхами, вследствие чего пациент радостный и спокойный прожил в гармонии с собой до самого конца, который наступил через полгода под колесами автомобиля.

 После этого один за другим, а то и группами к Шульцу начали приходить все новые и новые пациенты, отметая для бойкого пенсионера необходимость посещать клинику в которой он до этого работал. И за какие-то несколько месяцев  Йозеф Шульц стал состоятельным и известным в узких кругах человеком.

 К нему приходили в истерике и с криками, а выходили расслабленые и с улыбкой, к нему приволакивали брыкающихся и визжащих, а выходили опять же с улыбкой и полностью успокоенные, и каждый, кому требовалась помощь, получал её. Совет или наставление, а то и целый план на годы вперед, и все потом приходили опять - поблагодарить, попить чаю с общительным и гостеприимным старичком с улыбчивыми глазами, так что его квартирка в старенькой хрущевке на окраинах Москвы была местом широко известным и посещаемым, а деньги у доктора Шульца не перводились никогда, равно как и его хорошее настроение. Шульц всегда оставался бойким старичком с цепким умом и оптимистичной жизненной позицией. Он спокойно перенес раннюю смерть жены, несколько пожаров и ограбление, а старческий маразм обошел его стороной, равно как и другие заболевания сознания, несмотря на то, что возраст Шульца перевалил за сотню прожитых лет.

 Сейчас же старый немец жил в одиночестве в свое удовольствие в своей квартире, обставленной по последнему слову техники, с изрядным вкусом и завидной роскошью. Дети его уже выросли и обзавелись своими детьми, те, в свою чередь, обзавелись своими семьями и иногда навещали дедушку в компании шустрых правнуков, стабильно привозя с собой домашних пирогов и особенно вкусных пирожков с картошкой, остро пахнущих карри и перцем, оставляя после себя порядочную стопку грязных тарелок и массу теплых впечатлений, которыми он делился со всеми, в том числе и с пациентами.

 И в один серый и дождливый день к нему пришел особый пациент. Тот, которого он, сам того не зная, ждал всю свою жизнь.

 - Тук, тук, тук. - глухо выдала дверь, слабо резонируя всем своим деревянным телом. - Тук. Тук, тук, тук, тук. - через некоторое время повторила настырная дверь, подзывая хозяина квартиры, несравненного и великолепного доктора Шульца посмотреть на причину такой своей говорливости. 

 Ну и что же делать? Конечно же страричок, нашаривая в карманах большие круглые очки одной рукой, а другой почесывая седую бороду, помчался открывать дверь нежданным гостям. Кто же это мог бы быть? Дети? Внуки? Разносчик пиццы?

 Старичок рефлекторно облизнулся перед дверью и решительно защелкал замками. Если это пицца, то управились они фантастически быстро, ведь доктор сделал заказ каких-то десять минут назад.

 Распухнув дверь, старый немец увидел... высокого мужчину средних лет, с обвисшим лицом, тонкими конечностями, грустными глазами и блестящими черными волосами. Одет он был в прочные брезентовые штаны, тяжелый даже на вид плащ, обут в высокие кожанные ботинки, а в руках сжимал сверток, приблизительно метровой длины.

 - Здравствуйте. - осторожно начал доктор.

 - Ну здравствуйте. - кивнул посетитель. - Это вы - всемерно известный доктор Шульц, чудо-психолог и всесторонне хороший человек?

 - Ну. Да. - слегка смутился старичок. - Вы ко мне?

 - Выходит что так. - задумчиво подтвердил мужчина. - Я пройду?

 - Да, да конечно, проходите. Разуться можно здесь. Вот тут тапочки, как разденетесь - проходите за мной в кабинет.

 - Хорошо. - вздохнул мужчина, принимаясь стягивать ботинки. - А как вы тут живете, доктор?

 - О, прекрасно. - оживился Шульц, присев рядом на ковер, и вытянув ноги. - Мне недавно подарили кухню, ну знаете, такой набор из плиты, раковины, шкафчиков, вытяжки и тому подобного. Один очень богатый и признательный пациент был, да. Так вот, эта кухня - просто чудо, умная техника, режимы настройки температуры, времени, даже давления в духовке! С таким агрегатом даже я могу готовить кулинарные шедевры! И даже не ощущается  с таким окружением что живешь совсем один, тем более что меня часто навещают друзья и семья, пациенты, опять же, то есть поговорить всенгда есть с кем и есть о чем... - взахлеб расписывался старенький психолог, шевеля ступнями в стертых шерстяных носках. Было видно, что доктор был готов говорить и говорить, и говорить, и говорить, совершенно не напрягаясь, находя сотни тем для обсуждения и тысячи слов, был готов исторгать из себя водопады счастливого бормотания часами, не сбиваясь и не путаясь, словно заранее заготовленную речь, но мужчина не дал ему такой возможности.

 Убрав ботинки, повесив плащ, всунув ноги в тесные тапочки, он сухо кивнул и произнес:

 - Пройдемте, доктор.

 - Ах да. - в момент став серьезным, вскинулся Шульц, - Пройдемте.  Там кушетка, располагайтесь. Что это у вас? - Шульц указал на сверток в руках гостя. - Зонтик? Оставьте здесь.

 - Нет, нет, доктор. Это важная для меня вещь, если вы понимаете, о чем я.

 - А, ну конечно, разумеется. Пройдемте в мой... как бы это назвать? Кабинет, да.

 С этими словами старичок развернулся и зашагал в сторону светлого прямоугольника проема напротив входной двери.

 - Ах да, если вас не затруднит - закройте засовы. Район у нас спокойный, но всякое может быть, сами понимаете. - бросил он через плечо.

 Мужчина улыбнулся и загремел замками.

 - Да, братец. Конечно. Сомнений быть не может. - прошептал нежданный посетитель, после чего достал мобильный телефон из кармана и пощелкав клавишами, прилощил к уху. - Ребят, все. Это он. Возвращайтесь в гнездо и ждите моего возвращения Если не вернусь через сутки, открываете сейф кодом, который спрятан на книжной полке в третьей слева книге. В сейфе документы и ваше вознаграждение. Раньше чем через сутки не трогать, усек? Вот и чудно.

 И посетитель защелкал задвижками и замками, после чего направился за Шульцом.

 В его кабинете-приемной-гостинной а, зачастую, еще и спальной в центре комнаты стояло несколько больших кресел, обтянутых кожей и, вероятно, весьма дорогих, широкий диван, укрытый распушенным клечатым пледом, на стене напротив его висела широкая плазменная панель, под которой горел, вспыхивая всем многоцветьем огня в каждом пикселе, искусственный камин, стоял нижкий, но широкий слол, заставленный чашками с одной стороны, и заваленный бумагами с другой, а на полу перед дальним от двери креслом стояла стопка книг, вершняя из которых была раскрыта примерно на четверти, а в другом сидел сам Йозеф, приглашающе указывающий на диван.

 - Не стесняйтесь, присаживайтесь. Скоро должны привезти пиццу. Вы любите пиццу?

  Гость улыбнулся, и его улыбка походила на оскал.

 - Да. Надеюсь она не вегетерианская?

 - Мясное ассорти.

 - О, доктор, вы чудо. Наши вкусы совпадают.

 - Правда? - приподнял брови Шульц. - Это радует.  Ну, присаживайтесь, можете прилечь. Рассказывайте, что же вас ко мне привело в этот дождливый день.

 Гость прошел, стискивая в руках сверток, затем сел на широкий диван.

 - Начну я с имени. Меня много как звали, в разных народах и разных временах, и одно из этих имен - Андрей. Вы можете обращаться ко мне, используя это имя. - и Андрей улыбнулся, почесал лоб и продолжил. - И я хочу рассказать вам несколько очень интересных вещей.

 - Вот как? - протянул доктор, хватая ручку и блокнот со стола. - Что ж, я никогда не отказывался от бесед. И я никуда не тороплюсь, так что не волнуйтесь, рассказывайте все по порядку.

 - С чего вы взяли что я волнуюсь? - удивился Андрей - Ну ладно.

 И он заговорил. Монотонно, четко, не сбиваясь и не запинаясь, словно цитируя сотни раз повторенное. И Шульц впервые почувствовал что теряет себя в этом потоке слов. Что-то выводило его из обыкновенного состояния спокойного беспристрастия. Он что-то вспоминал, кое-где порывался поправить, дополнить, указать на неточность, а иногда и вовсе тряс седой головой, понимая что слова незнакомца складывают недостающие звенья мозаики в его мозгу, и все становится настолько четким, насколько это возможно. И буря, страшная буря ломала запоры его памяти и рассудка, и старик понимал что эти слова приближают его к своей сути, шаг за шагом, слово за словом. Слова переплетались, скакали, играя в чехарду, танцевали и кружились, а затем выстраивались  в шеренги, как верные солдаты, дополняя и усиливая ценность и значение друг друга в общей картине совершенно отличного от стариковского взгляда на мир и его суть.

 - Знаете же доктор, часто слышите вы, часто видете вы, что с каждым поколением люди становятся все слабее и мельче по мере того, как их становится все больше и больше. Да, прогресс не стоит на месте, технологии и науки - есмь корона человека как вида разумных обезьян, но чем больше мы знаем, тем меньше мы можем.
Мы больше не верим в религию, мы больше не верим в чувства, мы не признаем ни любви ни привязанность, зато с радостью принимаем страх и ненависть, мы учимся лгать и теряем нить истины, мы становимся все больше крысами, хотя не так давно были мы львами и гепардами, олицетворяя мощь и свирепость в жестоких войнах и битвах, наполненных искренностью и самозабвением воинов. Меч или булава честнее чем пуля, ведь они в полной мере передают все чувства бойца по отношению к противнику, ведь они поют на поле брани свои песни стали и кров, и жар тел, и тяжесть лат, и смердение трупов - все говорит что это бой, когда сталкиваются волны тел, захлестываясь и перемешиваясь в странном и прекрасном экстазе битвы под какофонию люзга стали о сталь, грома ударов о щиты, боевых кличей и воплей раненных, умирающих неудачников, или же воплей празднующих свою победу счастливцев. Это война, а не тир, где мишенями выступают люди, из плоти и крови., но все же тир.
 Но если так все - то было бы логично рассуждать, что раньше, много раньше, все было иначе. И это так. В Золотой Век человека, когда всего считанные сотни прямоходящих приматов коптили своим дыханием кристально чистое девственное небо, все состояло совсем иначе. Каждый был могуч как бог и свиреп как волчья свора, опьяненная запахом крови загнанной жертвы. Для этих людей не существовало ни времени ни пространства. Хотя, доктор, что же есть время? Можно ли ощутить время? Можно ли к нему прикоснуться, лизнуть, обнюхать, услышать его тихие монологи? Отнюдь. Время есть ни что иное, как бесконечная череда причин и следствий, и то самое мгновение, в котором мы себя осознаем - и есть наша жизнь. Прошлое затирается, память освобождается от излишнего, предоставляя место для более свежей информации, будующее неизвестно для каждого, кто наивно полагает, что время зависит от обращения Солнца вокруг Земли. Но боги из Золотого Века жили не в мгновении, а в каждой причине и в каждом следствии оставляли свои следы, свои отпечатки, которые движут нами и сейчас. Это их алчность, жажда крови, жестокость, доброта, это их сила, их воля и их власть над нашими телами и мыслями. Одного не умели боги. Они не умели любить - поэтому не можем и мы. Ведь любовь это болезнь, опасная инфекция, заражающая каждую клетку организма и убивающая изнутри, разрушающая самую суть нас.  Боги не умели любить, но тем не менее любили. Любили воевать.
 И для войны они искажали время и пространство, создавая свои псевдореальности, не менее реальные чем истинная. Я даже не могу применять тут это сравнение, ведщь все закон по слову бога, и если бог считает правильным что-то, то оно и в самом деле правильно.
 Вы удивитесь, но войны это продолжаются и до сих пор. В одной из них мне довелось поучавствовать, равно как и вам, доктор... но, по порядку, пожалуй.

 И мужчина усмехнулся и откинул голову к потолку, беззвучно шевеля губами некоторое время, а затем заговорил снова.

 

 - Япония, да. Здесь и сейчас то место звалось бы Японией...

. . .

 

 Закутанная в тяжелый свитер и пряди засаленных и остро пахнущих гарью волос, свисающих до середины спины грязными тряпками, личность с бледным вытянутым лицом кивнула и запрятала телефон-раскладушку в карман. От движения качнулись ножны на поясе личности и что-то тихо звякнуло. Личность слегка потянулась на скамейке под фонарем, ярко освещающим улицу напротив ничем не примечательного дома.

 - Ну и что он сказал? - нетерпеливо дернул личность за рукав свитера юноша. По контрасту с личностью он-то выглядел шикарно. Ухоженные волосы цвета пшеничного пива, чистая кожа, длинные пальцы с широкими пластинками ногтей,  чуть пухловатые губы и большие светло-зеленые глаза. Да и одежда на нем отличалась от тяжелого, пропахшего дымом и потом свитера и запачканных брюк, из какой-то плотной ткани, скрепленных на узких бедрах широким ремнем  с тускло поблескивающей пряжкой в виже раскрытого глаза, своей опрятностью, чистотой и некоей элегантностью.

 - Ждать. - глухо ответила личность, словно с трудом выплевывая застрявшее в горле слово.

 - Он уточнял где нам его ждать?

 - Да.

 - Ну ладно. У тебя деньги есть?

 Личность равнодушно взглянула в лицо юноше. Бескровное лицо, мертвенно бледные, чуть раскрытые губы, разбитые не меньше десятка раз, сквозь которые с периодичностью маятника проносился тихий хрип. И глаза. Прикрытые глаза, отливающие бронзой обычно, но сейчас, под уличным фонарем, светящиеся красным.

 - Конечно, конечно, Локи. Откуда у тебя деньги? Я заплачу за такси. - и юноша резко встал, хлопнул себя по бокам и бодро заявил:

 - А ну-ка, встаем и идем. Чем скорее мы скроемся от этих интригующе чернеющих туч, тем больше шансов, что мы останемся сухими еще какое-то время.

 Личность, названная Локи, тяжело поднялась. Ножны опять звякнули, а под свитером что-то заскрипело.

 Юноша еще раз смерил личность взглядом, в который раз пообещав себе, что однажды он его переоденет, подстрижет, отчистит от многомесячной гари, откормит это хрупкое и отощалое тело и сделает, наконец из друга человека. Когда-нибудь. Когда перестанет так сильно его бояться.

 Пойманная на дороге машина быстро довезла пару до противоположной оконечности города, к одному из высотных зданий в спальном районе, хотя не обошлось и без проблем. Чисто косметических проблем. Сонный мужик за рулем намекал что не может довести их туда, куда надо. Светловолосый юноша намекал что готов заплатить. В ответ мужик указывал на запах, исходящий от Локи. Противовесом было заверение в щедрых чаевых. Мужик не сдавался, и лишь получив солидный задаток, согласился впустить обоих в свою машину, хотя всю дорогу ворчал и плевался в раскрытое окно, морща нос.

 В течении всей поездки Локи полулежал с закрытыми глазами на сиденьи и поглаживал круглый эфес висевшего в ножнах меча, еле слышно шепча словно в бреду:

 - Мой верный друг, мой добрый друг, мой славный друг, как хорошо же вдруг, что ты со мной, твоя судьба с моей судьбой, да, да, да. - и он повторял это нараспев всю дорогу, словно заклинание или мантру.

 Так и доехали. Когда водитель получил свои деньги и машина умчалась в чернеющие дали, пара оказалась перед скудно освещенным строением, напоминающим по форме подкову гигантской лошади.

 - Вот мы и дома. - обрадованно воскликнул светловолосый, разминая затекшие конечности. - Что скажешь, Локи?

 - Хм. - ответил Локи. - Идем.

 Оставалось пройти через двор внутри *подковы*, подняться на нужный этаж и открыть нужную дверь нужным ключом. Просто.

 Раздавались пьяные песни, звон бутылок, девичий визг и плохая гитарная игра. Со двора, с детской площадки, через который проходила темная личность Локи и светлая личность в виде его спутника, символизируя собой что-то вроде Инь и Янь. Как раз то что надо для гуляющей компании. Небольшая драка, чтобы поигать мускулами на глазах пьяненьких девчушек.

 - Оу, Локи, глянь, к нам идут. - тихо произнес юноша, привлекая внимание ушедшего в себя друга.

 - Отойди, Мих.

 - Дело за тобой, Локи. Я на тебя рассчитываю. - ободряюще хлопнул по плечу товарища Ал. Его звали Михаил, но Локи не любил произносить полные имена, сокращая и превращая их в подобие кличек.

 Локи чуть оскалился и положил ладонь на эфес меча, чуть разворачиваясь и скрывая ножны от идущей к нему компании.

 И повод обнажать клинок вскоре появился.

 - Брат, одолжи денег, не хватает. - пошатываясь и дыша перегаром, попросил самый рослый из четверых подошедших.

 - Нет.

 - Что нет? - уточняюще-непонимающим тоном переспросил  рослый детина в майке-алкоголичке и камуфляжных штанах. Остальные трое дружно что-то загомонили. Им могло быть от пятнадцати и до двадцати на первый взгляд. - Нехорошо так. Не по-братски поступаешь. Дай лучше, хорошо прошу ведь.

 - Нет. - хрипло повторил Локи, поднимая свои глаза цвета бронзы. Такие пустые. Такие мертвые.

 - Тогда я сам возьму что найду. - с каким-то удовлетворением заключил детина и, неожиданно быстро, поднял кулак и врезал Локи по зубам.

 Он и не пошатнулся. Губа лопнула, выплеснув струйку крови, смешанной с сукровичей. Длинный и гибкий язык вытянулся из щели рта и медленно слизнул алые капли, сочащиеся из небольшой ранки.

 - Ну? Так дашь денег? Последний раз предупреждаю. - сказал детина и его свита загоготала.

 - Ну все... - тихо прошептал Локи. - Я теперь зверь.

 Два резких щелчка прозвучали как выстрелы, освобождая гарду Верного друга и лезвие зашуршало о полированное дерево ножен.

 Локи оскалился и зарычал, взмахивая клинком, распоровшим грудь детине. Он успел чуть отступить, и остался только небольшой порез, но кровь брызнула прямо в лицо мечника, начавшему выписывать кончиком меча сверкающие восьмерки и круги перед собой, со свистом рассекая воздух.

 Время замедлилось. Раз. Два. Три. Три капли крови упали с губ Локи, с клинка и с груди пострадавшего детины, и вся компания побежала. И вслед за ними, огромными скачками, плюя на все правила спортивного бега, неслась тень, с искаженным гримасой ненависти и злобы лицом, с глухим рычанием, размахивая на ходу полосой отточенной стали, подстригая и снося начисто декоротивные деревца, под акомпанемент криков, визгов и сработавшей отчего-то сигнализации.

 Михаил, лишь махнул рукой и крикнул вдогонку:

 - Я домой. Приходи как освободишься. - и ушел в противоположном направлении. - Ну что же, Локи в своем репертуаре. Опять крышу снесло.

 Долго еще полубезумная личность гонялась за группой поддатых гуляк с криками *Кукарекай, сука! Догоню - убью!*, и долго еще раздавалось громкое, но нескладное кудахтанье из десятка глоток.

 

. . .

 

 Аматерасу от левого глаза уже касалась своим огненным ободом  оголенных веток сакуры, завершая свое путешествие по глади небосвода, уступая свои владения для Цукуёми от правого глаза. Очередной день близился к завершению. Очередной день бесплодных поисков и тщетных попыток разгадать простоту столь сложной загадки, поставленной перед одиноким путником, отдыхающим у корней благословленного дерева.

 На этот раз Он принял облик длинновосого юноши, закутанного в спадающие до пояса волосы как в одеяло. Рядом с Ним лежала его раскрытая сумка, из которой доносился острый запах пряностей, а в его глубоких сиреневых глазах, плескалось нечеловеческое пламя.

 Он размышлял вслух, посасывая тонкую курительную трубку, выточенную из вишневого дерева тонкими губами, вдыхая сладкий, дурманящий и бодрящий дым, тонким шлейфом возносящийся к небу.

 - Братец, что же так грустно? Где ты спрятался, братец? Уже год я путешествую по этой земле, но не нашел даже твоего следа. Неужели ты скрыл свои силы, брат? Неужели принял вид земледельца или торговца? - юноша выдохнул колечко дыма. - Но не похоже это на тебя. Ты бы стремился к власти, но я обошел уже треть страну, повидал десяток даймё, и ни один не оказался тобой. Сложная же загадка. Мне нельзя убивать этих князьков, мне нельзя показывать свою силу, ведь иначе может разразиться гражданская война, и в хаосе междуусобиц найти нужного человека будет еще сложнее. К каждому приходится пробиваться с усердием, достойным ищущего сердца строптивейшей девушки, а ты, верно, сидишь и потшаешься надо мной. О мой лучший и ненависнейший брат.

 И Он замолчал, следя за темнеющим небом.

 Вокруг полянки, на которой Он и устроился шуршал оголенными ветвями непроходимый лес, в воздухе витала водяная взвесь, облепляя волосы лежащего в под сакурой путника. Поздняя осень распоряжалась своими правами, вызывая холодные дожди и черные грозы, но чаще - противную морось, забивающую легкие жидкой слизью.  В небе стремительно пронеслась черная птица, крича что-то на своем языке. Путник же готовился отходить ко сну, устраивая сумку с травами вместо подушки. Смесь табака, апельсиновой цедры и гортензии уже дотлевала в его трубке.

 Несколько минут Он лежал неподвижно, держа во рту потухшую трубку, морщась от неприятного ему ощущения чужого присутствия, прикидывая что же было бы правильнее сделать.

 - Ладно, я знаю что ты здесь. Выходи.

 Ветерок пронесся по верхушкам голых деревьев, испольняя странную музыку свипов, треска и свиста.

 - Ну, долго мне ждать? - разраженно спросил юноша у ветра.

 - Я тут. - робко раздалось сразу отовсюду.

 Юноша осмотрелся. Никого вокруг, но голос прозвучал, подтверждая его чувства. Он присмотрелся внимательнее, используя не только обычное зрение, и заметил прямо у своих ног свернувшуюся и дрожащую фигурку девушки, одетой в грязные от пыли и вымокшие от дождя лохмотья, робко протягивающую к нему тонкие бледные ручки, увитые синеватыми узорами вен.

 - Ниндзюцу? - приподнял брови юноша. - Кто тебя научил так прятаться?

 - Отец... - прозвучал тихий ответ. - Он... он служил в доме Хаттори, показывал разные вещи...

 - Выходи. Меня раздражает это твое всеприсутствие.

 Девушка коснулась Его дрожащей рукой и её силуэт словно налился красками. Линие стали четче и ярче, и до юноши наконец донесся шум её дыхания - свистящего, с хрипами, скорее всего она была больна.

 - Что ты хочешь от меня, спросил Он.

 - Господин, - дрожащим шепетом просипела девушка, хватаясь руками за Его волосы. - Я давно слежу за тобой...

 - Брось. Многие просились идти за мной. Самых строптивых встретила Дзигокудаю.

 Девушка побледнела и снова начала проваливаться в тени.

 - Господин, я наблюдала за вами. Вы преисполненны силой. Вы ищете сильных людей. Я могу помочь...

 - Человечек, мне не нужны спутники.

 - Но, господин... - прошептала она в отчаянии. - Я знаю, вы отметаете недостойных себя, но... я многое могу. Отец учил меня обращаться с кунаи, прятаться...

 - А готовить-то ты умеешь, девчонка?

 - Умею, научусь. Примите меня, господин, иначе я умру. У меня уже нет выбора. Я больше недели ничего не ела, конечности перестают слушаться меня от холода...

 - Ладно, ладно. - сморщился юноша. - Замолчи. Дай мне подумать.

 - Да, господин...

 Прикидывать особо было нечего. Скитания могли продлить десятилтия, а девчушка говорила что знает о сильных мира сего. Знает. Она что, умирает? А, черти, гортензия.

 Ядовитый дым не вредил бессмертному телу, однако полумертвая девчонка уже теряла сознание.

 Юноша выдохнул ветер, бурлящим вихрем разметавшим дым на тающие лоскутки, и приподнял девушку, уткнувшуюся головой в его ноги. Она отрывисто дышала, а глаза её были закрыты.

 - Потеряла сознание, но жива. - прокомментировал Он, укладывая девушку на свое тело и укрывая её своим одеялом. Глубоко вздохнув, Он на мгновение осветился, выпуская из своего тела жар, от которого разом высох воздух и земля вокруг. Разогнав руками пар, он посмотрел на враз просветлевшее личико и улыбнулся.

 - Ну ладно. Так уж и быть. Все же в игре необходимы фигуры кроме короля.

 Он прикрыл глаза и задремал. Ночью грянул настоящий ливень, но на тела под деревом не упало ни капли, капли испарялись, ударясь в шар дрожащего от жара воздуха.

 Наутро Он встал, под первым взглядом солнечного диска, стряхнув с себя разомлевшее тельце.

 - Вставай, пешка. - скомандовал он, вытряхивая пыль из сумки. Действительно, что за ерунда? Не успела появиться эта девица, как он принялеё с распростертыми объятиями. Неужели он так долго был один?

 - О? Уже утро, господин? Извините, я...

 - Молчать. Отвечай на вопросы.

 Девушка сглотнула.

 - Да, господин.

 - Ты кто такая?

 - Саотоми Кирие, третья и младшая дочь семьи Саотоми.

 - Кирие, значит. - вздохнул юноша, встряхивая волнами волос и перемалывая в пальцах тонкие высушенные листочки. - Хорошо, Кирие. Меня можешь звать Шатти.

 - Шатти-сан... - прошептала девушка.

 - Кирие, зачем ты следила за мной?

 - Шатти-сан сильный... - всхлипнула Кирие. - Я надеялась на защиту от тех, кто убил семью Саотоми.

 - Как долго ты ходишь за мной?

 - Уже тридцать лун, господин.

 Шатти задумался. Да, месяц назад он проходил через город. Ничего необычного, город как город, даже, скорее большая деревня. Остановился на ночь в доме какого-то старика. Слуга весь вечер таращился на него из угла. Шатти спрашивал старика про значимых людей, особенных людей, наделенных особой силой, или особыми знаниями, но не получил ничего, кроми расплывчатого *Если будешь и дальше интересоваться - они сами тебя найдут, путник.*.

 - Тот слуга... - начал юноша.

 - Да, господин. Я видела то, что вы умеете. Когда вы шли через лес...

 - Молчать. - отмахнулся Шатти. - Не надо напоминать, я не настолько стар, чтобы забыть столь недавные события.

 - Господин... - робко позвала Кирие, слегка потянув юношу за прядь волос. - У вас есть хоть немного еды?

 Шатти поперхнулся вопросом, готовым сорваться с языка. Тяжело посмотрев на девушку, но не увидев в ней ничего, кроме мольбы и кристальной невинности, он вздохнул и присел.

 - Ты ешь мясо? - спросил он, роясь в сумке.

 - Все что угодно, господин. - с готовностью подтвердила Кирие, усаживаясь рядом.

 Шатти вынул кусок вяленного мяса, уже несколько подсохшего и задвердевшего, и протянул девушке. Кирие вгрызлась в кусок с энтузиазмом умирающего от голода человека, с утробным урчанием и принялась его терзать.

 Юноша только усмехнулся. Пока Кирие ела, он вычистил свою трубку, засыпал лиственную пыль, и вскоре сладкий дым заполнил откружающий воздух, выгоняя сумятицу из мыслей, а сонливость из тела. Шатти наблюдал за тем, как насыщалась девушка и посасывал трубку, размышляя о причинах появления Кирие.

 Наблюдатель или случайный попутчик?

 - Кирие? - позвал он.

 - Да, господин? - тут же отозвалась девушка. Глаза её блестели, а пальцы тискали порядком погрызенный кусок. - Мне больше нельзя есть?

 - Нет, не в этом дело. Я могу обходиться без пищи долго. Я спросить хотел.

 - Да, Шатти-сан?

 - Ты говорила что твоя семья была убита. Кем? - задумчиво проговорил юноша, следя за лицом Кирие.

 - Бледными тенями, господин. - грустно сообщила девушка, опуская глаза. - Отец говорил о них. Он говорил что презирает этих выродков, продавшихся демонам.

 - О чем ты?

 - Бледные тени - Широй Каге, они настоящие демоны. Этот клан ниндзя появился совсем недавно. Говорят что это личная гвардия сёгуна Ишиморо.

 - Совсем недавно, говоришь? Когда же?

 - Отец говорил, что о них ничего не слышали раньше чем пятьдесят лет назад. А потом они просто появились. Где-то в горах запрятан их храм, высеченный в камне... - девушка сглотнула, - Я... я точно не знаю, но так говорят. Господин, если вы ищите с ними встречи, то я молю вас отказаться от этого. Они дьяволы во плоти, сущие звери! Мой отец, один из лучших ниндзя Дома Хаттори, он даже не успел поднять оружие, когда один из этих бледнокожих демонов перерезал ему горло голыми руками... ногтями. Они прикрепляют к ногтям стальные пластинки... говорят их вжигают им в тело намертво... как вторые ногти, поверх живых. А потом он посмотрел на меня своими мертвыми, запавшими глазами и исчез. Просто растворился в воздухе. Я только услышала как скрипнула черепица на крыше. - девушка всхлипнула, вытирая выступившие слезы грязной ладошкой. - Я пошла по комнатам, но мать, нянька и обе мои сестренки, такие взрослые, были мертвы. У всех было перерезано горло. Чисто и быстро. Все они лежали в своей крови со спокойствием на лицах. Они и не заметили своей смерти.

 - Тогда как ты оказалась у того старика? - переспросил Шатти.

 - Я убежала из дома, не помня себя от горя, а потом меня поймал караван работорговцев и старикашка выкупил меня. Старый ишак заставлял меня унижаться перед ним. - в гневе выкрикнула Кирие. - Но когда я увидела вас, господин, я обрела надежду. Я убила его кухонным ножом, всадила его по самую рукоять в его грязное брюхо!

 И Кирие замолчала. Грудь её вздымалась от тяжелого дыхания, а в глазах кровь капала с лезвия ножа на неподвижное тело. Настоящая ненависть чувствовалась в хрупком тельце. Искренность её поразила Шатти, напомнив ему о доме.

 - И теперь, Шатти-сан, мне нельзя без вас. Меня повесят за убийство, если я вернусь, а если пойду одна - умру от клыков зверей, или же от ножей разбойников.

 - Скорее от болезни. - возразил юноша.

 Кирие промолчала.

 - Иди сюда. - велел Шатти, стягивая с плеч свой плащ. - Ближе.

 Девушка подчинилась. В глазах её блестела надежда, смешанная со страхом и сомнением. Шатти укрыл её своим плащом и запел, положив ладонь на её лоб.

 - Ом бхур бхувах сваха тат савитур варениам бхарго девасья дхиимахи дхийо йо нах прачодаят...

 Кирие молчала. Сначала она не чувствовала ничего, но через несколько минут повторения мантры её начало трясти как в лихорадке, глаза вдруг высохли и зачесались, внутренности словно скрутились в кипящий расплавленной сталью узел, а конечности налились тяжестью. Тело превратилось в бурлящий изнутри камень, а в лоб, там, где лежала ладонь Шатти, словно начали входить извивающиеся черви, разрывая плоть и кости, а плавные слова начали втекать в уши как потоки расплавленного света, сжигая мозг и все мысли в нем.

 Так продолжалось порядка часа, а потом закончилось, так резко, что Кирие упала на колени. Она подняла глаза на юношу, и тут её вырвало, а затем еще и еще. Кусочки полупереварившегося мяса, кровь, желтоватая гнойная жижа и какие-то сизые хлопья, словно вся грязь, как телесная, так и камическая собралась у девушки в желудке, а теперь выплескивалась наружу горячими комками.

 - Господин... - прошептала она через силу, прошептала чисто, без хрипа в голосе, и замолчала.

 Шатти стоял, встряхивая рукой и равнодушно наблюдал за содроганиями маленького девичьего тельца.

 - Ну вот и все. Теперь ты моя. Клеймо ставить всегда больно, девочка. Особенно больно - клеймить дух. Радуйся же, ведь ты стала сильнее, быстрее, избавлена от телесных недугов. Я сделал твое тело крепче, чтобы тебе доставало сил идти за мной.

 - Господин... - выдохнула девушка и вновь потеряла сознание, шлепнувшись в лужу собственной рвоты.

 Шатти выругался и оттащил её за шкирку к дереву, где и уложил на землю, укрыв плащом.

 - Широй Каге, значит. Личная гвардия сёгуна, значит. Ох, братец, разгулялся не на шутку. Сёгун.

 И юноша расхохотался.

 - Охоту объявляю открытой! - выкрикнул он, вскидывая руки к небу, и небо ответило ему раскатом грома, качнувшим ветки деревьев, а ветер взметнул опавшие листья, потемневшие от сырости.

 Кирие очнулась только к вечеру, когда Шатти уже успел насобирать порядочную гору сухих веток и выложить из них на поляне пятиконечную звезду, вписанную в окружность. Девушка смущенно кашлянула, привлекая к себе внимание.

 - Ты вовремя. - хмуро пробормотал юноша, потирая лоб и осматривая получившуюся картину. - Вроде ровно. Иди сюда и вставай в центр. На ветки не наступать. Сдвинешь хоть одну - оторву голову.

 - Шати-сан... - начала девушка и запнулась о равнодушный взгляд. - Что это?

 - Пентаграмма. Банальный символ силы. Огонь, земля, вода, воздух и дух. Сейчас ты встанешь в центр. Ты не будешь больше мне перечить.

 Тело Кирие подчинилось самостоятельно, ноги вприпрыжку понесли её в центр узора. Поразительно, но еще вчера ей приходилось напрягатяся до изнеможения только для того, чтобы идти, а сейчас она скакала как молодая козочка.

 - Итак. - начал Шатти, когда Кирие встала в центр. Он поводил руками и щелкнул пальцами, от чего ветки, образывывающие пентаграмму разом вспыхнули. - Мы приступаем ко второй части твоего посвящения, но сначала - пара слов о моей цели, которая станет и твоей весьма скоро. Это игра. Игра между двумя братьями. Мой лучший и ненавистнейший старший братец когда-то обронил на семейном собрании *Убей меня, если хватит смелости.*, и я собираюсь заняться этим в ближайшие несколько жизней. Тоска - вот что преследует нас, бессмертных, и это - отличный повод позабавиться. Охота на равного себе, которая может вылиться в полномасштабную войну. Люди - пешки в наших играх, но есть и другие фигуры. Кони, слоны, ладьи и ферзи, все как в шахматах. Только интереснее, объемнее, масовее. И жестче, ведь ставка в игре - личное бессмертие. Сейчас ты пойдешь в ту сторону, в которую поведет твой разум, и только тогда, полностью вступив в игру, ты сможешь идти со мной, как первый офицер моей несуществующей армии.

 И Шатти резко хлопнул в ладоши, и весь мир вокруг померк.

 Тьма. Только пылающие линии, только пять огоньков на оконечностях звезды. Совершенно одинаковых.

 - И куда идти? - прошептала во тьму Кирие, покачиваяс в невесомости.

 Огоньки вспыхивали один за другим, притягивая её внимание, маня её к себе, словно говоря её *Подойди-ка, возьми, я тут жду тебя.*. Кирие тянулась к одному, и тут он потухал, его место заменял другой, вспыхивая еще сильнее.

 - А, к дьяволу... - решила для себя девушка и, закрыв глаза ринулась куда-то вперед и влево, только через пару шагов сообразив что так она скорее вылетит из круга прямиком во тьму, и что тогда будет - одной Дзигокудаю известно.

 Что-то врезалось ей в грудь и у Кирие перехватило дыхание. Конец - про себя решила она, и уже приготовилась отходить в последний путь, как её тело пробило разрядом молнии. Жгучая боль и крайняя степень наслаждения наполняли тело, бившееся в иступлении от мучительного экстаза, а затем все взорвалось. Визжащие искры проносились вокруг, впиваясь в бледную кожу, в раскрытые глаза и обжигали ледяными и шершавыми пальцами, потухали, зарываясь в волосы и визжали.

 Все закончилось внезапно. Кирие отрыла глаза и взглянула на свои пальцы, по которым пробегали сереневые и голубые искры.

 Вокруг уже царила ночь, тьма лежала плотным покрывалом на оголенных деревьях, на поляне за пределами освещенного пламенем костра круга.

 Шатти ворошил угли веткой, в тот момент, как Кирие взглянула на него, совсем иначе чем прежде.

 - С пробуждением, Кирие. - улыбнулся Шатти. - Теперь же, забудь свою прежнюю семью, ведь отныне ты принадлежишь к Дому Араши - Святилищу Бури. Подойди же ко мне, Кирие Араши.

 И она подошла, легко и изящно, плывущей походкой, словно тело её враз потеряло большую часть веса. Девушка чувствовала что может подпрыгнуть и взлететь, распластав руки на манер крыльев ворона, лечь грудью на плотные потоки поднебесных ветров, и не будет конца этой власти над воздушной стихией, ни конца ни края, пока не закончится её жизнь или жизнь её господина.

 - Эйфория - это обычное явление после принятия присяги. Хотя я совершил этот ритуал впервые. - задумчиво проговорил Шатти, по обыкновению раскуривая трубку,  Но все прошло успешно. А теперь ты должно поесть и поспать. - и он протянул Кирие обкусанный ею же кусок.

 Теперь все было иначе. Оа разодрала и проглотила его за считанные секунды, после чего свернулась калачиком у ног Шатти и моментально уснула, утонув в свистящих вихрями снах.

 - Девчонка. - пробурчал Шатти. - Но она мне помогла, нельзя этого отрицать. Братец выстроил целый ряд фигур. Подумать только - клан воинов-ниндзя. Как только появится возможность, я разузнаю о них побольше.

 

. . .

 

 - И что вы хотите сказать, Андрей. - перебил седой врач, потирая лоб и проглядывая записи в блокноте. - То есть это были вы? Внечеловеческое существо, способное сделать таким же и любого постороннего человека?

Дата публикации: 12 апреля 2015 в 00:34