Первый тур. Группа В. ДЖОН ДОУ — БЭТМЕН 8:11 (дуэль завершена)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.
Чтобы отдать голос надо просто оставить комментарий с ником автора-дуэлянта. Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Голосование продлится до 24 марта включительно.
тема дуэли: союз писателей

ДЖОН ДОУ

 Эра Мракобесия

Дом окружили еще в половине девятого вечера, но до самой полуночи, когда на место прибыл полковник Гермоген Трифонов, глава местного Отдела по Борьбе с Мракобесием, никаких действий не предпринималось. Ждали появления двух особых подозреваемых, проходящих в деле под кодовыми именами К1 и К2.
Трифонов кое-как втиснулся в тесное кресло перед мониторами, отхлебнул горячего чая, принесенного денщиком, несколько минут внимательно изучал обстановку, потом повернулся к командиру штурмовиков, лейб-гвардии капитану Морщинину, спросил:
- Чего сидим-то просто так? Надо брать.
Морщинин покачал головой:
- Никак невозможно, господин полковник. Главные так пока и не пришли.
- Вот едрена мать, - проскрипел Трифонов недовольно. - На кой черт они нам сдались, эти двое? Сссочинители, чтоб их! У моей внучки в школе утром концерт, и я бы с удовольствием выспался перед ним...
- Сожалею, господин полковник, но у нас приказ с самого верха — начинать штурм, только убедившись, что К1 и К2 вошли в дом.
-  Да знаю я, знаю... ох, Господи... а они точно появятся?

- По нашим данным, должны быть здесь в ближайшие сорок минут. Кроме того, никто из собравшихся не покинул здание. Ждут, ведь они сегодня все сюда пришли как раз ради них.
- А зачем?
- Послушать... э... чтение рассказов. К1 — популярный в литературном подполье автор, а К2 — вообще один из основных активистов Союза Писателей. Можно сказать, встреча со знаменитостями.
- Со знаменитостями... - протянул полковник задумчиво. - Чтение рассказов собственного сочинения, говоришь? Это у нас какая статья-то?
- 223-я Нового Уголовного.
- Угу, - Трифонов допил чай и, достав из внутреннего кармана мундира фляжку с коньяком, наполнил стакан. - Общественно опасная литературная деятельность с причинением тяжкого вреда душевному спокойствию. Пятнадцать лет лагерей без доступа к сети.
Он поднес стакан к носу, с наслаждением вдохнул и, прикрыв глаза, одним залпом выпил все содержимое. Морщинин завистливо взглянул на него и отвернулся к мониторам. Ему, разумеется, на службе такие вольности не позволялись. В прошлое воскресенье батюшка на проповеди говорил о том, что любой произвол начальства — от Бога, а значит, какое-либо проявление недовольства или несогласия с поведением командира представляет из себя страшный грех. Теперь, видимо, придется виниться на исповеди в том, что завидовал полковнику и желал оказаться на его месте. А значит, выговора не миновать.
- Нет, ты мне скажи, капитан, - встрепенулся вдруг Трифонов. - Вот зачем им это надо, а? Вся вот эта писанина, литература? Мало до них понаписали, что ли?
Морщинин пожал плечами, он и в самом деле не знал.

- Ведь вот огромное количество книг кругом было, - продолжал полковник, который, видимо, и не нуждался в ответах подчиненного. - Я же еще застал немного времена, когда писательство не считалось преступлением. Но все понимали, что проку от него никакого нет, вокруг книжек самых разных — огромное количество, за всю жизнь столько не перечитать. Короче говоря, одно только запудривание мозгов, трата времени и денег. Представляешь, некоторые даже жили на это... профессиональные писатели.
Морщинин кивнул. О подобном ему доводилось слышать на проповедях, да и по телевизору иногда показывали передачи о страшном прошлом.
- Слава Богу, нашлись умные люди, остановили это безобразие. Но не додавили, как выяснилось. Казалось бы, если ты не можешь получать деньги, какой смысл сочинять, какой смысл тратить время и силы на написание вещей, за которые тебе не светит ничего, кроме тюремного заключения или уничтожения? А? Какой смысл?
Морщинин криво усмехнулся:
- Не понимаю, господин полковник...
- И я не понимаю. Но ведь — вот они, сидят в доме, ждут этих своих... кумиров. Какая им польза? Организовали общество, Союз Писателей. Ты, кстати, капитан, в курсе, что такая организация уже была когда-то, ну... в те времена?
- Да, конечно....
-  Вот-вот. Тоскуют они по старому миру, консерваторы хреновы! Своего — ничего не могут создать. Уроды моральные... честное слово, страшно за детей. Вот у меня у внучка в школе учится — так ведь, ходят слухи, что уже и в школы эта зараза проникла. Дети на переменах начинают стишки сочинять, создают в сети литературные странички. Тьфу, мракобесие! Опухоль удалили, но она успела дать метастазы. Не-ет, капитан, наша страна спать спокойно не будет, пока мы всю эту мразь не растопчем, не спалим к чертовой матери!
Лицо полковника покраснело, он почти кричал. Морщинину даже стало его немного жаль — сам он воспринимал писателей и поэтов точно так же, как любых других врагов народа: наркоторговцев, художников, убийц или музыкантов, и относился к ним с одинаковой брезгливостью. Эти отбросы общества были недостойны жить в нем, и тем более недостойны того, чтобы нормальные люди тратили на них свои нервы. У капитана подрастал сын, которому в скором времени предстояло пойти в школу — и он готов был, не моргнув глазом, отдать свою жизнь ради того, чтобы Ванюша никогда не столкнулся с литературой. Книга должна быть только одна, та самая, в которой есть все ответы. Остальное — от лукавого.
Полковник помолчал пару минут, успокоился и вдруг хихикнул.
- А знаешь, что интереснее всего? - спросил он Морщинина. - Эти козлы и сами не понимают, что к чему. Не так давно мы отловили одного деятеля из Союза, стали его допрашивать... под конец ребятки мои немного перегнули палку, он умер в камере, ну ладно, не важно... так вот, спрашиваем его прямо: «Зачем ты это делаешь?», а он не может объяснить...
- Из упрямства?
- Нет, он был не шибко идейный. Боли очень боялся... все нам рассказал, что мы знать хотели: адреса собраний и скрытых сайтов, имена активистов — многое. Мы и здесь тоже благодаря ему. А вот на тот вопрос не ответил. Как это по-твоему, сражаться за то, чего не понимаешь? Глупость, ничего больше.
Морщинин кивнул. На одном из мониторов показались две темные фигуры. Высокий тощий парень и хрупкая длинноволосая девушка шли по тротуару в сторону окруженного дома.
-  Они? - спросил полковник, хотя в этом и не было нужды — компьютер провел сканирование и идентифицировал подозреваемых. - Отлично! Сейчас, голубчики, вы у нас огребете! Вы у нас узнаете, как заниматься творчеством!
Он включил микрофон и, прокашлявшись, принялся отдавать команды:
- Всем постам! Говорит полковник Трифонов. Последние подозреваемые на подходе. Не препятствовать их проникновению в дом. Повторяю, не препятствовать их проникновению в дом! Красная готовность, сынки. По моей команде начинаем штурм. Бог с вами!
На экране монитора парень и девушка, тревожно оглядываясь, подошли к дому, постучали в дверь. Та открылась, выпустив полосу теплого желтого света, и литераторы исчезли внутри.
- Ну, - полковник, широко улыбаясь, посмотрел на Морщинина. - Понеслась, капитан! Так уж и быть, отдай команду давить мракобесов!

БЭТМЕН 

Я слышал где-то, что у эскимосов есть десяток слов для обозначения снега. В своих попытках убраться в доме я и старший брат Чарли могли изобрести десяток слов для обозначения бардака. Стопки дисков и книг, торчащие тут и там как высотки; стекающие по ним глянцевые журналы; кучи одежды, чистой и не очень, валяющиеся в каждом углу, железо от компьютеров, запчасти от пневматических пистолетов, шнуры зарадников; блестящее под столом море пустых пивных бутылок с корабликами сигаретных пачек и мусорный мешок для объедков, который к концу недели всегда воняет, если к нему нагнуться. Какой-то расистский журналист подумал, что если эскимосы живут среди снега, то должны разбираться в нём, как муравьи в крошках; если бы он писал про нас, то придумал бы историю про двух негров, которые пашут целый день и у них нет времени и достаточного уровня культуры, чтобы убраться в своей рабской хижине. Журналист получил бы гонорар за этнографическое исследование для модного познавательного журнала, и часть этого гонорара перепала бы его личным чёрным слугам, которые придумали этот факт, сидя в захламленной хрущёвка на окраине города.
Я как-то проследил откуда берётся бардак. Наш работодатель – известный модный писатель, «автор» пяти бестселлеров о жизни студентов-гуманитариев, хипстеров, мажоров, бандитов и всепобеждающей силе любви – белый человек из богатой семьи давал нам идею новой книги, а мы с Чарли как бездетные гувернёрши выращивали её в прекрасную леди. Чарли одевал её в фабулу, я в сюжет, он учил её ярости, я патетике, он придумывал зубодробильные диалоги, я лирические отступления. После того, как наёмщик лично уносил издателю текст новой книги, по все квартире оставались белые пелёнки распечаток, запачканные непринятыми главами. Белый настил покрывался весною дисками, а к лету расцветал бутонами небрежно брошенных футболок, и так до осенней уборки.
Как-то Чарли принёс табличку из зацарапанного оргстекла, на которой белыми буквами на чёрном фоне было выведено по трафарету «Союз писателей»; повесели её в прихожей напротив двери, чтобы каждому входившему было понятно наше ремесло. Однажды, после сдачи очередной книги, мы пили пивко и, посмотрев на табличку, Чарли заметил:
- А мы разве писатели? Мы – чудо трансплантации, две чёрные руки белого человека.
- Писатель может быть и он, а мы – атланты, которые держат на плечах культуру, утопая в пассионарном забвении.
- Ты обдолбан? Предлагаю ещё по пивку и к женщинам в кабак.
Чарли с утра был на нервах. Когда он вручал глыбу распечатанных листков эксплуататору, смотрел на него, как голодный морлок на элоя.
- Мы уже написали ему четыре романа, – я пригубил папиросу и с непонятным самому себе чувством добавил, – по контракту остался ещё один.
- Ещё одна наша книга под его именем.
- Под тем что мы пишем я бы своё имя точно не поставил.
- Меня волнует справедливость. Он на наши гонорары разъезжает в Ягуаре, даёт интервью в ящике, упарывается в Нидерландах до крови из носа, кумир молодёжи, голос поколения, а мы по колено в этом, – Чарли наугад схватил с пола листок А4, начинённый невостребованным абзацем, – «В огромных роликах худенькая Вера выглядела карикатурно и вместе с тем мило, как будто была нарисована в детской книжке. Она катилась по весеннему асфальту между почерневших от старости сугробов и казалась прохожим очень счастливой. Под забралом голубого шлема с наклейками в виде звёзд никто не мог увидеть огромных выплаканных глаз. На дне её зайчика-рюкзака, как в сказочном ларце покоилась смерть её первой и пока последней любви. Скорлупой была камера, а иглой – видеозапись, которая могла поставить на уши весь город и может быть даже перевернуть представление о добре и зле…» ха, «Ролики везли в никуда; затяжной прыжок в пожар заката, побег от страха, что может начаться новый день».
- Большая Вера. Кстати во что? – я снова закурил.
- Студентка с повышенной духовностью, снимавшая независимые фильмы и случайно наделавшая компроматов на своих ублюдочных коллег по цеху в окончательной редакции превратилась в частичку самозваной интеллектуальной элиты, столкнувшуюся со стереотипными бандитами. Не вижу протеста. Мы не только пишем ему книги, мы пишем их о нём и его друзьях, таких же защеканах.
- Если такой талантливый, публикуйся сам. О чем бы ты писал?
- О пчёлах.
- Кому нужны твои пчёлы?
- Кому вообще нужны книги? Что в них люди ищут? Оправданий своим поступкам? И наш белый хозяин получает этих оправданий сполна. Есть зловещий план. В следующем романе нужно халтурить: массированно допускать ошибки, логические, стилистические. Так чтобы все поняли, что он полный идиот. Нужно превратить его из талантливого писателя в посмешище, показав, что он нифига не разбирается в теме.
- Готовишь саботаж, значит. А нам это не аукнется? Если напишем всё путём он отвалит по десять лямов на карман. А с твоей идеей на шишах останемся.
- Это не та… не то участие, которое важно само по себе. Здесь важна победа.
- Какая победа у нищих над хмырём, который ничего не потеряет?
- Потеряет доверие читателей. Победа справедливости.
- Как я понял, ты хочешь выйти из дела.
- Никак нет и настаиваю на твоей помощи.
- Не будет этого.
- Тебе насрать на великую справедливость?
- По-моему, это ты обдолбан. Я хочу получить своё бабло, над которым работал эти четыре года.
- Ты – литературный негр в бардаке, а не писатель с протестом в душе. Сам о чём писать будешь, когда закончим с прозой нашего говнюка?
- Я не знаю.
- Вот-вот! А я о пчёлах буду. Клади билет Союза Писателей на стол.
Во всех комнатах горел свет, а из колонок, потрясая тишину, сочился даб. За окном падали хлопья последнего мартовского снега. Я положил сигарету в пепельницу на стуле и врезал Чарли кулаком по лицу.
- Подружек расчехлил?
Чарли ответил двумя короткими ударами: в грудь и в челюсть. Схватил меня левой рукой за шиворот футболки и размахнулся для очень сильного удара сбоку. Но мы дрались регулярно и я знал его тактику. Я выбросил руки от груди вверх, чем отвратил фингал на щеке или разбитое ухо, схватил его обеими руками за затылок и потянул за голову на свою выставленную коленку. Он вывернулся и произвёл апперкот локтём. Под скрип сдвигаемой мебели я повалился назад, но ненадолго, только чтобы приготовится отхлобыстать его физиономию своими интеллигентными кулаками.
- Ты никогда не был борцом, нам такие не нужны.
- Чарли, ты, паскуда, огребёшь.
- По-моему, мы горим.
Никто не заметил, как непотушенная сигарета из перевёрнутой пепельницы подожгла пыльные листки, застилавшие пол. Горела уже куча бумажек и единственное одеяло, которым можно было всё это накрыть. Мы бросились сбивать огонь, но только раскидывали пылающие куски нашей работы по комнате, подпаляя всё новые и новые предметы. Кипы чистой бумаги тлели в жаркой стихии вместе с книгами, диски наполняли комнату непродыхаемым сладким на вкус смрадом, глянцевые журналы то таяли как масло, то взрывались непонятным образом, штукатурка на потолке стала невидимой из-за дыма. Весь бардак наконец превращался в единую чёрную массу обугленного хлама, архива и уюта.
- К чёрту, хватай всё, что можешь, – прокричал Чарли и бросился к компьютеру.
За пять минут подъезд наполнился спасёнными вещами. Их было довольно много и соседи вынесли несколько коробок от бытовой техники, чтобы мы сложили в них свой скарб. Кто-то из соседей вызвал пожарных. Потушили быстро, первый этаж.

В полностью сгоревшей комнате не было ничего, кроме чёрных стен, пары табуреток с кухни и коробок с остатками прошлого дня.
- Наша рантье очень огорчилась, после ремонта видеть нас больше не хочет.
- Чарли, куда поедешь пока?
- В деревню. Буду заниматься пчёлами.
- А я к Мертвяку и Морозу*. Буду наблюдать за ними в естественной среде обитания.
Сквозь лопнувшее стекло в комнату залетали неестественно крупные для весны хлопья снега, застилая чёрный пол белыми узорами.

* (прим. автора чтобы не ругали) Это герои другого, пока ещё нигде не опубликованного рассказа.