1077
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание на тур:
ПЭ:, серийные убийства, лунатизм, базорексия
Артефакты: кукла-неваляшка, импровизированный вигвам, гроак, перфоратор 

ПЭ (Присутствующие элементы) - обязательны в тексте, без изменений; в тексте выделяются курсивом - для читателя и оценки.

Артефакты - вплетаются в повествование на усмотрение автора, редкие слова можно заменять на современные (в случае, если автор не справляется с оригинальным артефактом); в тексте артефакты выделять курсивом либо жирным шрифтом - для читателя и оценки. 

Максимальный размер текста: 10000 знаков с пробелами

Голосование продлится до 3 сентября включительно.

 

 

Дэнни Доэрти

Жил бы, значит, молодой еще вдовец – без предисловия начал Иван свой рассказ. – Жил не тужил, или тужил. В общем, был он и молод и собой хорош и умен и деньжата у него водились. Первый парень на деревне – вот…

*****

... В детстве он упал с дерева. Сильно ушибся и вся деревня уже прстилась с ним, мол, не жилец, только отцу да матери его покоя нет, единственный, да еще  поздний ребенок. На все согласны были они, чтобы сохранить жизнь своему мальчику. Ухаживали и выхаживали, да все без толку  - угасает кровиночка. Тогда-то и случилось что-то, а что – никто толком и не понял. Привели они в дом девушку молодую.  Разное говорили, про духов темных и обряды зловещие. Так или нет, но мальчик выжил. Правда, остался вскоре сиротой. Отец умом тронулся, а мать – усохла, сморщилась и вскорости умерла. Девушка эта осталась ему за мачеху, а как подрос юноша, стал жить с ней как муж с женой, и родила она ему ребенка, но сама от боли умерла при родах.

Тогда остался он один - отец двадцати двух годов с малым дитем на руках. Хоть и печалился он, да рук не покладая трудился и ребенка растил. Недолга  привел он себе жену молодую из соседнего селения. Радовались все за него, за ребенка годовалого.

Понесла и новая жена от него, да так же в родовых муках умерла, оставив ему еще младенца на руки.

Затем были еще две жены, и молодые и пригожие, да все не ладилось как-то. Одна в реке утонула, другую болезнь неведомая забрала.

Так и жил он один с шестью  детьми. Все мальчики, погодки,  крепкие, как на подбор.

Кто жалел его, что, мол, все у парня есть и все при нем, да не ладится у него жизнь семейная. Жалеть-то жалели, но девушки его все больше стороной обходили – боязно, а  что как в могилу сведет?

А у местного знахаря дочь была. Тихая, скромная. И жили они на отшибе. Вроде как всем знахарь нужен по случаю, но как что нет-нет, а  ляпнет какой злой язык, мол, не его ли рук дело? Любить его любили, а вот селиться поблизости никто не спешил. Когда дочь его родилась – радовались, но лишь до тех пор, пока однажды кто-то увидел ее ночью в лес идущей. Тогда испугались все крепко. На занахаря смотреть исподлобья стали. Насилу уговорил он их, что сон у нее такой беспокойный, потому и ходит она неосознанно, во сне. С тех пор дом их большим кругом обходили, и без крайней нужды не тревожили.

Как-то встретились наш парень, назовем его Филипп,  с дочкой знахаря на окраине села. Все кто видел, аж замерли. О чем говорили, не слышал никто, только после того, на следующий же день пошла в дом к нему девица. Там жить и осталась.

Говорили на селе, что не долго ей. Одного, может, двух детей понесет ему и сгинет, как другие жены. Иные  говорили, жалко деток, а к ней так и льнут.

Шли дни, месяцы, год, другой, дальше. Стали примечать, что реже на улице появляется Филипп. Не выходит из дому, а как покажется, будто старше становится, старится, к земле гнется, и волос сединой убеляется. А жена его новая молодица цветущая. Детей ему не несет. Ни с кем ни слова не говорит, ни на кого не смотрит, напевает себе что-то, по хозяйству день хлопочет.

Стали судить в селе по тихому, что-то не так. На глазах состарился П., а она только краше становится. Вспомнились и походы ее ночные.

Слово за слово, а нет врага злее молвы людской, да невежества. Тогда страх холодный прибрал к рукам умы и сердца. Закрываются двери на ночь на все засовы, и не скрипнет петля в ночи встречая путника позднего, провожая рыбака раннего.

Пришлось как-то одной женщине к знахарю идти – заболел  ребенок, а время позднее, темное. У всех окна ставнями забраны тишина мертвая, только месяц на небе. Глянула она, чтобы посветлее пока облако луну не закрыло, и что есть духу побежала. Тихо вокруг, совсем, будто умерло  все, ни ветерка, ни птицы ночной, ни лягушки или козявки какой не слышно. Добежла она до окраины села, уже и дом знахаря виден, свет в окне горит, видно не ложился еще, и застыла как статуя. Видит - идет дочь знахарева с мальчиком приемышем третьим Митрием, едва узнать ее можно, старуха скрюченная, волосы клоками на голове, пальцами сухими, будто ворона, за руку  ребенку уцепилась. Прошла мимо, даже не глянула, и в лес.

Очнулась женщина эта на руках у дочки знахаря. Наклонилась над ней девушка миловидная, воду протягивает, улыбается, да тихонько песню себе напевает. Свитало уже. Не взяла воды, быстро домой бросилась тетка, на ходу оглядываясь, обереги и знаки от нечисти перебирая.

Обратили тогда внимание, что детей не видно стало. Поначалу старшего, потом втогоро. А теперь и вовсе не видать деток.

Женщина, про ночь и встречу эту,  молчала до поры, а как заговорили люди, не сдержалась, да высказала все, что  видела.

Закипело, забурлило в селе. Похватали люди, что кому под руку попалось и пошли к дому колдуньи, хоть время позднее было. Подошли, двери подперли и подожгли дом с четырех углов.

Потом только вспомнили, что, вроде, младшего мальчика еще утром видели тут, а дом уже пламенем горит – не подойти.

Тут выбрался он из-под дома, от дыма едва на ногах стоит, сажей перепачканный, в лохмотьях обгоревших. Взяли его на руки и дом ближайший отнесли. За знахарем послали.  А ребенок все твердит: «Маму спасите, маму спасите». Вспоминали, что утонула мать его, семь лет назад, решили – бредит.

Знахарь быстро явился. Отвару дал, лоб тер зельями разными, отошел мальчик, и снова маму зовет. Говорят ему – утонула мама твоя давно. Оказалось он дочку знахареву зовет.

Промолчали многие, а некоторые не сдержались – ведьма мачеха твоя и братьев твоих извела и мужа – не постеснялись и знахаря тут сидящего. Гореть ей и на этом и на том свете.

- Мама хорошая – это он плохой! – заплакал малыш.

Знахарь же отошел тихонько в сторону  и выдохнул тихо: - Вот и все.  И  обмяк,  будто умер, только слезы по щекам морщинистым бегут.

Стали пытать его, что да как. Рассказал он, что в то время, как при смерти лежал в детстве Филипп. выпросила мать его колдовство недоброе для спасения сына. Говорил ей, что цену возьмет сила темная непомерную за услугу. Не послушала женщина – пересилила разум любовь материнская.

Выжил мальчик, выздоровел. Отец с матерью в могилу сошли вскорости. За спасение сказано было им: «Семь раз тебе платить. Семерых заберу от плоти твоей за тебя».

Отец с ума сошел, а мать просила слезно знахаря снять проклятие злое. Только сильной оказалась ворожба черная.

Знахарь места себе найти не мог. Зло росло и множилось руками его. Не выдержал как-то и все дочке своей рассказал. А та, девочкой доброй и умной росла. Все на лету схватывала, до всего интересующаяся. Взялась отцу помочь. Долго думали и искали, а как нашли – делать стали.

Должно было девушке ни с кем не разговаривать все время колдовства, только заговор напевать, чтоб ворожбу плести. В лесу шалаш,  поставить, а чтоб не догадался никто, лунатизмом прикрывали ее походы в лес.

Долго готовились. Потом в дом к нему попала, а как старшему двенадцать лет исполнится, должно было отцу их в жертву отдать, в подполье сажать, куда за ними темные придут силу жизненную забирать, а если не отдаст он ребенка своего, так от него самого  будет забираться по частям, пока не умрет, как и должно было случиться.

Дочка знахаря сама в подпол ходила и брали от нее силы жизненной чуть не до края, только капелька в ней оставалась, ворожбой, что она напевала, скрытая. А затем, выводила она деток в лес старухой дряхлой, чтоб не прознал муж, что не отдает она деток на смерть, потому как струсил он и за жизнь отдал на откуп детей собственных. Она  прятала их в шалаше заговоренном, никакой силе темной невидном. Потом у отца дома отлеживалась, пока жизнь в нее не вернется.

Последнего ей вывести оставалось этой ночью.

- Жуть, - поежилась Катя, плотнее заворачиваясь в свой импровизированный вигвам из одеяла.

- Еще бы, - довольно улыбнулся Иван.

- Жалко ее, скажи, Кать?

- Жалко, Ань.

Ребята замолчали. Снаружи в подвальную стену с воем ударил перфоратор, заставив девочек завизжать от страха.

- Такие вот дела. Давай, Андрей, теперь твоя страшилка,  - толкнул Иван, задумавшегося соседа.

 

 

Отоя Эбит

Прощания и встречи

Анна

Макияж. Макияж она любила всегда. Что еще? Каллы, рестораны, философов первой половины XX века, золотистый предзакатный солнечный свет, писать красной пастой, есть острое. Когда-то в детстве – строить домики, такие импровизированные вигвамы из кусков ткани и палок, клянчить вкусненькое (для этого в каком-то языке даже есть смешное слово гроак), улыбаться и надменно поднимать подбородок. Не любила она советов, общественный транспорт, растительное масло, свое имя и Булгакова.

Анна смотрела в зеркало. Ничто так чудесно не превращает испуганного ребенка в красивую женщину, как вишневая помада и черные стрелки. Да – еще стрелки. Их она обожает: стрелки на глазах, черные полоски на чулках, татуировка на левой лопатке. Они дают направление, указывают путь. Старуха шикнула бы: «Под юбку тебе эти стрелы метят!». Неотвязная тень, вечная собеседница. «Аня, почему ты так маму называешь?» – первый вопрос длинной истории стал последним для пары любовников, психоаналитика и нескольких подруг.

История простая и грустная. Он выставил ее из квартиры, с трудом сдерживая мат. Было ужасно холодно, но она не плакала – просто шла по пустым улицам в тонких чулках и красивых туфлях, кружила, не чувствуя холода, у старой водонапорной башни, как призрак – они вечно тянутся к заброшенным зданиям. Не девочка-утопленница, не депрессивный самоубийца, а молодая женщина. Это был плохой день: из одних дверей выставили, а другие не открыли. Старуха говорила, старуха пророчила, старуха уверяла, что Бог накажет за жизнь во грехе.

Анна смотрела в зеркало. Из угла комнаты в него же пялилась кукла-неваляшка – уродец, перекатывавшийся с ней рядом по жизни. Это было все, что осталось от семьи, детства и от нее самой, не знавшей страха закрытых дверей.

 

Доктор Александр

 

Выше головы не прыгнешь – эту истину он усвоил уже зрелым на вид мужчиной. Для людей вокруг он был врачом, творившим чудеса; для старухи, снимавшей головную боль поцелуем в лоб, – бездарем, которому Бог и дитей-то не пошлет, раз передать нечего.  Нечего и некому. Доктор Александр смотрел на пустую бутылку коньяка. Видевший щенячью преданность в глазах тех, кому он дал вторую жизнь – жизнь с новым ртом, лбом или носом, – доктор Александр думал о том, что проиграл. Нет, напивался он не поэтому – он думал о поражении, о бесповоротности и грядущем клубке жизни, как о диагнозе. Не спасти.

Он с тоской вспоминал то время, когда надирался до бесчувствия, обступаемый своими кошмарами – живыми и мертвыми, то плакавший и заходившийся в криках, то затихавший и сворачивавшийся в клубок в пустой, темной ванной, подперев дверь стулом, где засыпал в позе эмбриона. Аккуратный. Аккуратный всегда. Стильная классика: то ли врач, то ли бизнесмен. Правильные черты лица, тонкий нос, губы как пером прорисованные, идеальные: чуть тоньше – и лицо исказит ненавистническая гримаса, чуть пухлее – и проступят женственные черты. Черты матери. Ее он помнил плохо: ни голоса, ни привычек – только лицо: пухлые губы, огромные глаза. С тех пор он ненавидит силиконовые рты – рты, ставшие его кошмаром, источником дохода, залогом процветания и счастья. Жива ли она, Александр никогда не интересовался. Какая-то мутная семейная история, о которых интересно снимать кино, а как сам вляпаешься – так забыть бы побыстрее, но на воспитание к старухе он попал совсем ребенком. Святая женщина, всем приходом нахваливали, приютила сиротку при живой-то матери, святая. Стрижка, белые рубахи, темные костюмы, как в рекламе дорогих часов. Он был красив. Ухоженные руки, кольцо – массивное для аристократичных пальцев, далеких от дрели и перфоратора голова тигра с ощерившейся мордой. Он нашел его в доме старухи в один из недолгих приездов из школы-интерната, куда попал сразу после того, как у него появилась сестра. Мать была так счастлива: наконец-то свой ребенок, чудо! Так счастлива, что на приемыша времени хватало все меньше. С семьей он попрощался, войдя в здание школы.

Любимым убежищем в интернате стала библиотека. Просиживая там часами, он многое узнал о людях, точнее, об их странностях. Необычные слова успокаивали: пагофагия, лунатизм, базорексия, инсомния и арахнофобия. С тех пор он мечтал стать врачом – тем, кто держит в руках чужую жизнь.

Сейчас сон не шел. Права была старая, ох, права: никому, нигде, незачем. Последняя операция прошла плохо, все было из рук вон. Если бы он умел превращать кровь в вино... Нужно завести кота, чтобы было кому рассказать: хорошая все-таки шутка про вино. Телефон завибрировал, завизжал и шмякнулся об пол. Он знал, кого настолько не выносит его техника: все эти остановившиеся часы, сгоревшие тостеры и замыкающие чайники. Чтоб ты сдохла, старая сука! Телефон самовольно зашамкал на громкой связи: «Ну, здравствуй, победитель! Сколько бутылок победил? – трубка зашлась кашлем, хлюпающим смехом. – Я тебе тут кутенка припасла, рыжего. Заезжай – забери», – гудки.

Старуха

Старуха опять недовольна. Это такое состояние жизни – жизни её и жизней тех, кто с ней связан. С одними так пошутила природа, кого-то старуха в это втянула, однако есть и те, кто вляпался по доброй воле.

Быть сволочью особенно удобно в старости: старость уважают, старость хрупка – того и гляди, уже почти с того света тебя задавят чувством вины. Кто знает, счастлива ли она. Визглива, вечно задергана, меняет решения пять раз на дню, сведет с ума любого, а если кто вынослив, в кого вежливость вживили с детства (ох, уж эти родители, воспитывающие детей такими примерными: сначала в детском саду съедают твою кашу, потом ты бессилен против скотской инстинктивной жестокости школьников, а дальше, а дальше – ещё не конец, до конца ещё далеко) – так вот, таким, особо выносливым, из которых в итоге получаются если не маньяки, чьи серийные убийства застолбят им место в истории, то вечные пациенты психологов или религиозные фанатики, так и ждущие, когда Бог-таки расправится с неверными,  – именно таким старуха любит рассказывать правду. Правды у старой твари хватит на всех. Она помнит умерших и нерожденных, в порыве откровенности ей поведали многое. Милая тетушка, любящая мать, заботливая сестра, она многое соскребет со стенок затхлой черепной коробки. Ах, сколько выболтано доверительного за лишним бокалом вина! – поверенная девичьих тайн, наставница и мудрая женщина, тварь, лживая сука, фанатичная прихожанка ближайшей церкви, куда удобнее дойти и где чаще раздают одежду нуждающимся, а она нуждается, ох, как нуждается! Почище той служительницы, что подворовывает то свечи, то рубашечку новую внучонку.

* * *

Похороны прошли по всем канонам: могила, священник, плачущие подружки-соседки, пышные венки, яркие пластиковые цветы, ленты, надписи такие стандартные, как на день рождения или Новый год. «У всех одно и то же», – думала Анна, борясь с желанием закурить. Бабки стенали, кто-то рассчитывался в сторонке с батюшкой. Ее же волновали каблуки: земля мягкая, грязь вокруг, куда ни ступи. Положенное ей место у гроба среди скорбящей семьи она проигнорировала, прикинувшись отупевшей от горя.  Родственников набежало достаточно, чтобы ее поведение приняли за демарш не сразу. Каблуки чистить придется очень осторожно – туфли дорогие, черные стервозные шпильки.

В магазине продавщица, спросив, для какого события туфельки, погрустнела и предложила что-то попроще, искренне сочувствуя: ведь смотреть на них потом не сможете. Анна не стала посвящать милую девушку в детали своих планов – эти туфли так подходили к новому черному белью! Осталось только найти, кого бы порадовать, хотя это как раз не проблема. Для кого-то похороны, для нее – победа, избавление… Плевать на название! – это стоило отметить. Демарш, конечно, обсудят и осудят позже, когда за чаем или кагором вспомнят, кто плакал, а кто нет, чей венок выглядел приличнее и сколько угрохали на памятник. В это время она уже примерит туфли к новому белью и к новому любовнику – это несказанно веселило.

Анна разглядывала маникюр, поход в салон красоты явно удался. Короткие, черные ногти. Траур так траур. Старуха была права: ни сшить, ни связать, ни приготовить, ни даже маникюр сделать сама безрукая дура не могла, но это не значит, что у нее не будет вкусных блюд, стильных платьев и идеальных, ухоженных ногтей.

Люди, картинно ссутулившись, обнявшись и размахивая носовыми платками, начинали расходиться. Больше она их не увидит по одной простой причине: сюда она не вернется никогда. Кстати, стоит, пожалуй, жить поправедней: если после смерти еcть хоть что-то, то старая дрянь, наверняка, попадет в ад, а такая компания еще и там Анне ни к чему. Когда кладбище опустело, она все же подошла к могиле попрощаться – сделать то, о чем мечтала с юности.

Стройная, в черном, больше похожая на модель, задержавшуюся после съемки, она понравилась ему сразу. Девушка подошла к свежеперекопанной земле и злобно плюнула. Обернулась – взгляд у него тяжелый. «Черт!», – прошипела красотка. Мужчина улыбнулся, затянулся сигаретой и подошел поближе. Знакомое лицо: то ли дядюшка из детства, то ли просто кто-то с рекламного плаката. Еще его нотаций не хватало.

– Добрый день! Я Анна.

– И впрямь добрый. Александр, – ответил он и затушил сигарету о могильную плиту.

 

 

Жаклин Кнапп

Палата номер двенадцать

— Ладно, уговорила, — выдохнул Константин Михайлович Бураго, начальник следственного отдела. — Пойдёшь в отделение по расследованию серийных убийств. Только предупреждаю: не женское это дело. Опасное. А у тебя еще никакого опыта.

Наташа Скворцова, выпускница Академии МВД, готова была расцеловать начальника, стареющего, седого, подтянутого и строгого мужчину. Но волю чувствам по понятным причинам решила не давать и потому просто ответила:

— Спасибо, товарищ полковник!

В отделении серийных убийств, так называемой "Серийке", уже работали три человека: начальник майор Дорошенко Александр Александрович, которого сотрудники называли Сан Санычем, и два лейтенанта — Роман Котов, коренастый голубоглазый брюнет, и Сергей Ромашкин, высокий плечистый блондин. Приняли Наташу тепло, напоили чаем и рассказали о первоочередных задачах отделения. Следствие велось по сложному делу, в котором убийства происходили раз в месяц, в ночь полнолуния. Жертвы были задушены тонким прочным шнуром. Все они были мужчинами, пациентами психиатрической больницы, причем, лечились в одной и той же палате, двенадцатой. До сих пор не удалось выяснить, каким образом убийца попадал на территорию этой обители душевнобольных и как уходил после совершения преступления.

Наташа внимательно выслушала своих коллег и ненадолго задумалась.

— Предлагаю в эту больницу кого-то из нас внедрить. Как вам моя кандидатура? А что, я женщина, меня ни в чем подозревать не станут. Устроюсь санитаркой. Там, кажется, даже есть ночные смены. С вами буду связываться по мобилке в определенное время каждый день и в экстренных ситуациях.

— А ты справишься, птица? Это тебе не терапия и даже не хирургия. Тут пострашней иногда бывает. А всё из-за психов. Непредсказуемые они. Может, среди них-то и маньяк наш обитает.

— Придётся справиться, Сан Саныч, — ответила Наташа. — Иначе мы это дело вряд ли раскроем.

— Тогда всем — готовиться! Завтра же и начнем операцию. До полнолуния еще есть неделя. Попробуем что-то разузнать.

На следующий день Наташа, одевшись попроще, без макияжа, с подобранными на затылке в узел волосами, пошла "устраиваться" на работу в психбольницу. Санитарки там требовались всегда, потому что текучка была велика, а охотников на такой неблагодарный труд находилось не много. Наташа физической работы не боялась, а посему мойку полов и прочую уборку она восприняла как должное, и сразу принялась за работу. В обязанности Наташи так же еще входило приносить еду тем, кто не мог или не хотел идти в столовую. За новой санитаркой были закреплены три палаты: десятая, одиннадцатая и двенадцатая.

Врач-психиатр отделения Юрий Дмитриевич Гаврилов почему-то не внушал доверия, и новоиспеченная санитарка присматривалась к нему по-внимательней и всё гадала, не он ли?..

Конечно, Наташу больше всего интересовала палата номер двенадцать. Там было четыре больных, довольно тихих, но со своими причудами.

Не успела Скворцова зайти в палату, как сразу ощутила на своих губах пламенный поцелуй. Отстранившись, она увидела перед собой мужчину среднего возраста с отрешенными водянисто-голубыми глазами, шепчущего какие-то немыслимые извинения. Через пять минут он опять потянулся губами к Наташе.

— Перестаньте! — вскричала девушка.

— Ну еще один поцелуй, пожалуйста! — взмолился голубоглазый.

"Ладно, — подумала Наташа. — Может, у человека базорексия. Перетерплю как-нибудь."

И поцеловала пациента сама, чему он был несказанно рад.

— Витольд, — представился голубоглазый. И сел на свою кровать справа от двери.

Вдруг Наташа ощутила на себе тяжелый взгляд, исходивший откуда-то слева. Она присмотрелась и почувствовала, как в неё буквально впиваются две карие стрелы, "вылетевшие" из глаз пациента.

— Эй, вы чего? — недоуменно спросила Наташа.

— Пожрать принесла? — вопросом на вопрос ответил "стрелок".

"Ну всё. Полный гроак. Надо срочно принести что-то съедобное. Иначе он проглотит меня", — мысли девушки запутались окончательно.

— Вас как зовут? Завтрак будет через полчаса. Потерпите, будьте добры, — твердым голосом сказала Наташа.

— Я Михаил, — сказал голодающий и впал в прострацию.

Другие два пациента были не менее странными. Наташа с ними тоже познакомилась.

Гришаня, парень лет двадцати пяти, белобрысый и щуплый, обитал на кровати у окна слева. В руках у него постоянно находилась небольшая кукла-неваляшка. Он то прижимал её к себе, то баюкал, то ставил на стол и наклонял, потом улыбался, когда кукла сама вставала и издавала звук, похожий на приглушенный звон колокольчика. Странно, но этот звон никого не раздражал. Как потом Наташа узнала, в псих-больнице у пациентов обычно отбирали всё, что могло причинить хоть малейшую травму. Даже очки. Хотели и неваляшку у Гришани отобрать. Но он как заверещал, как стал биться в истерике! Решили куклу оставить. И правильно сделали. Пациент с неваляшкой оказался тихим и послушным. В одном из помещений больницы проводился ремонт, и когда перфоратор ввинчивался в стену, создавалось впечатление, что по больнице стреляют из какого-то огромного автоматического оружия. В такие минуты Гришаня прижимал свою куклу крепко к груди и плакал. Говорили, что парня привезли из зоны боевых действий. На его глазах погибли родители и маленькая сестрёнка. Неваляшка была её любимой игрушкой...

У окна справа стояла кровать Виннету. Вообще-то, звали его Виктором. Это был мужчина лет пятидесяти среднего роста с коротко стрижеными черными волосами. На его висках были прикреплены лейкопластырем несколько небольших пёрышек, которые он натягал из подушки. С помощью той же подушки, да ещё одеяла, соорудил импровизированный вигвам. Виктор считал себя индейцем и представлялся как Виннету. Он часами сидел в своём "вигваме" и что-то бормотал вполголоса: то ли стихи, то ли заклинания. Вот и сейчас он даже не обратил на девушку никакого внимания. Всё мурлыкал что-то себе под нос...

"Чем же они мешают этому маньяку? Такие милые сумасшедшие. Совершенно безобидные," — мысленно рассуждала Наташа. — Надо будет с ними подружиться."

Вечером, после работы, младший лейтенант Скворцова сходила в магазин и купила сушек для Михаила. Дома она связала для неваляшки зеленую шапочку с помпончиком и выдернула у чучела орла пару больших перьев. Для Виннету.

На следующий день за полчаса до завтрака Наташа зашла в двенадцатую палату с подарками. Сначала она поцеловала томного Витольда, закатывающего глаза от удовольствия. Потом угостила грозного Михаила сушками, а к вискам Виннету прикрепила два больших орлиных пера. Затем подошла к Гришане, который игрался неваляшкой, и надела на голову куклы шапочку. Парень улыбнулся и погладил Наташину руку.

Проходили дни в трудах и заботах. Наташа подружилась с пациентами двенадцатой палаты. По ночам ей снились тянущиеся к ней губы Витольда, раскачивающаяся неваляшка, огромный вигвам из одеяла и карие стрелы Михаила. Приближалось полнолуние.

Наташа связалась с Сан Санычем и сказала, что поменялась с другой санитаркой сменами и остаётся в ночную. Дежурным врачом в этот раз был Юрий Дмитриевич. "Какое совпадение, — подумала Наташа. — Надо будет за ним проследить."

Когда все пациенты легли спать, Наташа спряталась за огромный фикус, стоявший в коридоре, и начала наблюдение.

Прошло не менее двух часов как лейтенант Скворцова услышала звук шагов. Какая-то темная фигура скользнула к двери двенадцатой палаты. Наташа нажала на кнопку вызова мобилки, тем самым давая сигнал Сан Санычу и ребятам. Сама она быстро и тихо последовала за убийцей в палату. Тот подошёл прямо к Гришаниной кровати. Занёс шнур над головой спящего парня. "Неееет!" — немой крик пронзил всё естество Наташи. Она набросилась на убийцу, свалила его на пол, провела болевой приём, как учили её в секции самбо, и откинула капюшон с головы лежащего на полу человека, который почему-то не сопротивлялся.

— Как? Вы... Константин Михайлович, т-т-товарищ-щ полковник...

В палату уже вбегали Дорошенко, Котов и Ромашкин. За ними — группа захвата. Последним зашёл психиатр Юрий Дмитриевич. Включил свет. Услышав слова Наташи, все замерли.

Полковник, ничего не понимая, спрашивал:

— Скворцова, где я? Почему здесь все наши? Что это за больница? Я что, болен?

— Н-не зна-аю, — промолвила Наташа.

— Подождите, дайте, я с ним поговорю! — психиатр подошёл к полковнику и начал тихонько задавать ему вопросы.

Через несколько минут он всем объявил:

— Всё понятно. Это лунатизм. Болезнь до конца не изученная, но иногда приносящая много горя самому больному и его окружающим. В данном случае произошло вот что. Из беседы с Константином Михайловичем я узнал, что десять лет назад из психушки сбежал его младший брат и задушил мать. Это событие нанесло очень сильную душевную травму полковнику, у него обострилась ранее редко проявляющаяся болезнь — лунатизм. Не знаю, все ли в курсе, что лунатики совершенно не помнят своих действий в период обострения. Он знал, что брат лечился в двенадцатой палате. Отсюда и серия убийств именно пациентов этой палаты. Я не имею понятия, как расценят юристы его состояние в составе преступления, но одно могу сказать точно: сейчас он потенциально наш пациент.

Сотрудники "Серийки" и группа захвата удалились, прихватив полковника. Сан Саныч обещал подождать Наташу. Девушка обвела взглядом палату. Её разбуженные обитатели сидели на своих кроватях. Каждый был занят своим делом. Гришаня баюкал неваляшку, Виннету что-то бормотал, Михаил был в прострации, а Витольд в приступе базорексии тянул свои губы к младшему лейтенанту Скворцовой.

— Всем спать! — скомандовала Наташа, выключила свет, вышла в коридор и тяжко вздохнула.

Дата публикации: 26 августа 2017 в 23:53