682
Тур: Финал
Тип дуэли: прозаическая
Тема Дуэли: Не отпускай меня

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание на тур: использование одного из художественных методов/направлений в литературе. 

Тема матча посвящена творчеству нобелевского лауреата 2017 по литературе Кадзуо Исигуро – «Не отпускай меня».

1 участник: соцреализм
2 участник: постмодернизм
3 участник: футуризм
4 участник: декаданс

Максимальный размер текста: 10000 знаков с пробелами

Голосование продлится до 21 ноября включительно.

 

 

Кеннет Брана (соцреализм)

Исход

      Нина

     Заседание парткома стало для Нины Николаевны настоящим испытанием.  Дочь Лиля, любившая все упорядочить и расставить  по местам, сказала категорически:

   - Нужно молчать. Молчать и ни в коем случае не вступать с ними в дискуссию. Слушай и кивай со скорбным видом.  Или повторяй, как попугай: это решение моей семьи, а значит, и мое решение.  В крайнем случае: я так решила, и объяснять мотивы решения не буду. Так будет легче.

   - Кому легче?

   - Ну, тебе в первую очередь.

    Так Нина Николаевна себя и настраивала, и в целом справилась. На столе лежало ее заявление о выходе из рядов КПСС «в связи с отъездом на постоянное жительство в государство Израиль», сверху она недрогнувшей рукой положила партбилет. Члены парткома, похоже, не имели большого желания вести воспитательную работу, они сидели с упомянутым Лилькой скорбным видом и молчали. Зато председатель,  неприятный мужик с «зализом» поперек лысины, отвел душу. В техникуме, где работала Нина Николаевна, он преподавал историю, стало быть, язык у него был подвешен как надо. Битых полчаса она слушала его монолог, в котором присутствовал и обзор международного положения с упоминаниями об израильской агрессии и происках империализма, и перечень славных дел родного государства, в особенности, конечно, те многочисленные блага, которыми государство одарило персонально Нину Николаевну – вырастило, выучило, ну и так далее и так далее...

    Она старалась не слушать, повторяя про себя «я так решила, я так решила»... Разглядывала парторга, его руки с обгрызенными ногтями, неопрятный пиджачок с перхотью на плечах, теток – членов парткома, их одинаковые стрижки с химической завивкой, каменные лица, красную помаду – тоже, похоже, одинаковую. И вроде бы даже и не переживала. Ей пришлось-таки сказать свое «я приняла решение», но вскоре все закончилось.

   Дома ей все-таки стало плохо. Расторопная Лиля быстро вызвала «Скорую», приехали, измерили давление, вкололи магнезию... В общем, обошлось.

    Лилия

    Прощание с работой прошло мирно и спокойно.  Скромно посидели с коллегами из нотариальной конторы, они пожелали Лилечке счастливого пути, и ладно. Освободившись от нудных обязанностей, она с удвоенной силой принялась решать неимоверное количество  вопросов. Среди оформления кучи всяких бумаг особо тягомотным оказалось добывание медсправки для кота – Клаус, ровесник старшей дочери, был членом семьи, и решено было его брать с собой.  Нина Николаевна, узнав об этом, была ошарашена.

   - Вы все с ума сошли! Кто вас вообще туда пустит? И так один еврей тащит с собой двух русских баб, да двоих детей, которые в их понимании тоже не евреи, вы еще кота в эту компанию?

    Но у нее, похоже, получалось. Единственная ветлечебница была на другом конце города. Экономя деньги,  Лиля возила немилосердно орущего кота на осмотры и прививки в трамвае...

    Для нее вообще не было ничего невозможного. Имя роскошного цветка в сочетании с ее, мягко говоря, заурядной внешностью казалось насмешкой – маленькая, костлявая, остроносенькая, с мышиным хвостиком и невыразительным  взглядом...  Однако Лилькина  энергия поражала, особенно в сочетании с редким хладнокровием. Ее нельзя было вывести из себя, и если уж она что задумала, остановить ее бурную деятельность  тоже казалось невозможным.  Конечно, именно она была идейным вдохновителем переезда семейства на землю обетованную. 

   Мать иногда думала:  когда Лилька десять лет назад брала штурмом своего будущего мужа, был ли в этом элемент некой дальновидности, расчет на будущее - или все-таки нет? 

   Как бы то ни было, Семен теперь был счастливым билетом. Пропуском в другую жизнь.

    Семен

    Фраза «Еврей дворником работает» занимала почетное второе место в списке самых коротких анекдотов (на первом было «Баня, через улицу раздевалка»).

    А Семен Хазанович действительно работал дворником. Ну, не совсем работал – числился, чтобы не считаться тунеядцем. Работал сосед дядя Коля, а Семен исправно отдавал ему полученную в ЖЭКе зарплату. На самом деле Семен вкалывал в бригаде шабашников, и особенно интенсивно с тех пор, как появились реальные перспективы переезда – денег надо было много.  О своем уходе из института с должности младшего научного сотрудника он ни разу не пожалел.

   Покойные родители воспитывали его во вполне советском духе, собственно, он и евреем-то  себя не ощущал. Но к идее переезда отнесся положительно, тем более жена основную беготню взяла на себя, он пока и не почувствовал никаких перемен.

   Однако Лилька уже осторожно прикидывала предполагаемую дату отъезда, и одна проблема начала его беспокоить.

    Проблему звали Марина, и была она его любовницей. Тихая, улыбчивая, полная противоположность его неуемной жене – видимо, этим она его и притягивала.  Муж Марины был заводским снабженцем, то есть постоянно мотался по командировкам. Это позволяло им видеться, Семен тоже со своими шабашками работал в свободном графике, и Лилька его перемещения не особо отслеживала. Их связь длилась третий год, необременительная и ни к чему не обязывающая.

    Но перспектива разлуки неожиданным образом как-то все обострила. Они стали встречаться при малейшей возможности,  и с каждой встречей он все яснее понимал - эта история занимает в его жизни гораздо больше места,  чем ему казалось.

    Последнее свидание превратилось в кошмар. Марина, обычно спокойная и никогда не пытавшаяся выяснять отношения, проплакала весь вечер. Она и теперь ничего не объясняла, не требовала, не говорила о чувствах – просто плакала. И когда они пили принесенный Семеном кагор на кухне, и позже, в спальне, обнимала его, а слезы текли и текли, и он ощущал на губах их соленую горечь. Потом он сказал: поставь чаю, что ли... Она послушно встала, он сказал: подожди, и провел ладонями по ее мокрому лицу, изгибам тела – запоминая. Впечатывая в память.

    Он выпил чаю, глядя в ее припухшие от слез глаза. Вылил остатки вина в стакан и опрокинул одним махом. Сказал развязно: ну ладно, пошел я... Встал, поцеловал ее и ушел, с бессильной яростью хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

*  *  *

     Мало-помалу  Хазановичи стали привыкать. Приспосабливаться. Теплолюбивый сиамец Клаус, отойдя от ужасов переезда, похоже, решил, что попал в рай. Он жарился на подоконнике, на самом солнцепеке, Нина Николаевна, погладив его, охала:  Клаус, об тебя обжечься можно! Ей было труднее всех, она  и жару плохо переносила, и язык осваивала тяжело.  Спасалась общением с внучками, домашней работой, которая, как известно, никогда не кончается. Осатаневшая в прошлой жизни от очередей и талонов, Нина Николаевна закупала в конце базарного дня горы фруктов за бесценок.  Девчонки, которые  уже довольно уверенно лопотали на иврите, объедались  апельсинами и бананами, за что отец ласково обзывал их обезьянышами, мартышовичами и макакочками.  

    Хорошо, что Хазановичи не были первопроходцами, русская диаспора образовалась немаленькая, и Семен довольно быстро начал работать на стройке.  У Лильки с работой получилось не сразу, но однажды она огорошила мужа, сообщив, что устроилась на курсы – маникюр-педикюр, «особенно, знаешь, педикюр – очень востребованная услуга»...

   Видимо, он не смог скрыть некоторую брезгливость, потому что она сказала язвительно:

    - Ну, я-то знала, что мой диплом здесь ничего не будет стоить...

    Нехорошо так сказала, с неожиданной злостью, аккуратно подчернутым «я» дав понять, что вот она-то реалистка, а кое-кто питал напрасные иллюзии по поводу своих инженерных идей и вообще витает в облаках...  Было ощущение, что она хотела еще что-то добавить, но вовремя остановилась.  Касалось ли это его двойной жизни, Семен решил не думать.  Конечно, она могла о многом догадываться, но какое это сейчас имело значение?

     Мужики из его русскоязычной бригады как-то спросили, как, мол, привыкаешь, березок в снегу не хватает? Он отшутился – нет, блондинок! Посмеялись...

     Однако не зря Семен любил говорить, что в любой шутке есть доля шутки. Когда на улице в пестрой, непривычно шумной толпе изредка мелькала чья-то русоволосая голова, душа его неизменно уходила в пятки. Он сердился и ругал себя идиотом, но пока что – было так.  Семен  надеялся, что это пройдет.

    Во всяком случае, ему хотелось в это верить.

 

 

Уиллем Дефо (постмодернизм)

Прощальная вечеринка 

Не смотря на то, что в зале происходило форменное столпотворение, шум до гримерной почти не долетал. Он разбивался о стены, как разбивается о берег морской прилив, оставляя после себя только ласковый шорох и морскую пену. Визажиста это устраивало как нельзя больше - он любил работать в тишине. А сегодня работа предстояла особенно ответственная - Жоржетта должна выглядеть совершенно безупречно. На вечеринку собрались сливки из сливок, люди, для которых не было ничего невозможного, недоступного или запретного. Узкий круг самых влиятельных, самых богатых и требовательных мужчин, мужчин, которых знаменитейшая из актрис отвергала, презирала и иногда даже публично соблазняла. Их сопровождали женщины, ревнивицы и завистницы, в туалетах один роскошнее другого, ведь сегодня, в эту ночь у них был последний шанс затмить, перещеголять Жоржетту, саму Жоржетту! 

Под колесами дорогих автомобилей хрустел гравий подъездной дорожки - гости начали собираться. 

- Ах, как же ты блестяще выглядишь в этих сережках, дорогая! - выдохнул визажист, умелыми движениями нанося грим на лицо примадонны. - Просто блестяще! 

Жоржетта молчала. 

- Ты не возражаешь, если я сегодня выделю скулы немного ярче, чем обычно? - медовым голосом спросил мужчина. 

Жоржетта не возражала. 

А внизу, в большом зале, заканчивались последние приготовления. На высокий помост был установлен самый настоящий трон, изготовленный специально по этому случаю. Роскошное произведение искусства из резного черного дерева с перламутровыми инкрустациями - его подарил престарелый нефтяной магнат, любовницей которого Жоржетта отказалась быть шестнадцать лет назад. Осветители расположили зеркала и источники света так, чтобы окружить трон мягким, ангельским сиянием, достойным примадонны. В танцующих бликах перламутр переливался всеми цветами радуги. Установив всё на необходимые места, рабочие задернули полог перед троном и погасили небесную иллюминацию. Ее зажгут, когда наступит нужный момент. 

Слуги разносили по столикам Дом Периньон в серебряных ведерках - его поставила супруга вице президента, едва не ставшая экс супругой после одного досадного инцидента с Великолепной Жоржи, горячими источниками и, собственно, самим вице президентом. 

- Специально для этого случая я приберег особенно впечатляющий хайлайтер, он подчеркнет твой очаровательный носик и подбородок, дорогая, - визажист продолжал работать. С Жоржеттой это было особенно приятно - никакой пустой болтовни, никаких лишних движений. Безупречный холст, странной прихотью судьбы воплощенный в человеческом теле. 

Модельеры, создавшие образ для Жоржи до него, облачили актрису в платье из тонкого жемчужного шелка, нежными волнами и складками скрывавшее то, что должно быть скрыто, и вышивкой из сотен крошечных бриллиантов подчеркивающее заострившиеся ключицы примадонны, ее безупречные колени и тонкие кисти. Наряд переливался от малейшего лучика света, а в лучах, направленных на трон, должен был вспыхнуть, как сверхновая. Оттененная невесомой тканью, кожа Жоржетты казалась фарфорово-белой, почти прозрачной. 

Визажист работал. Краски ложились на кожу, делая лицо еще более выразительным и манящим, да так ловко, что казалось, Жоржи не находилась несколько часов в кресле под светом ярких ламп, а только что проснулась после освежающей дремы. 

Визажист работал. 

В зал внесли цветы - огромные букеты живых цветов, и запахи роз, фиалок и ирисов затопили помещение, сметая все на своем пути. Сомелье, составлявшие барное меню на вечер, возмущенно фыркали, что при такой назальной какофонии можно половину вин заменить уксусом, и никто даже не заметит, но… Но они делали, что было велено. Свою обычную работу. И получали за нее деньги, немалые деньги, после чего быстро выпроваживались прочь. Работники один за другим покидали зал, покидали виллу и разъезжались по домам, не решаясь обсуждать предстоящий вечер. Он был особенным, только для Жоржетты, и никому постороннему не было места на нем. 

И вот, настал долгожданный час Х. 

Гости расселись по своим местам, и в зале повисла звенящая тишина. Со своего места поднялся владелец крупнейшей розничной сети автозаправок - ему, как самому острому на язык, досталась роль ведущего этого вечера. Он подошел к подножию помоста и остановился в нескольких шагах от него. Прокашлялся. 

- Мы все знаем друг друга, так что я сегодня обойдусь без приветствий. Мы все знаем, почему собрались здесь сегодня. Ради нее. Единственной и неповторимой - Жоржетты! 

Он незаметно нажал на кнопку пульта. Занавес, скрывавший трон, плавно разъехался, и лучи света очертили сидящую на нем фигуру. Жоржетта была великолепна. Как застывшее мгновение вечности, как сияющий бриллиант чистейшей воды. Ее поза, стройные ноги с точеными лодыжками, аристократические кисти и тонкие пальцы, ее гордая шея, острый нос, кокетливо склоненный подбородок… И очки зеркального стекла, заменившие пронзительный взгляд, от которого мужчины теряли дар речи, а женщины - самообладание. 

По залу прокатилось несколько вздохов. Потом кто-то несмело захлопал в ладоши, к нему присоединялись всё новые и новые гости, пока, наконец, зал не утонул в шквале оваций. 

- Да-да, тихо-тихо, - взмахом руки ведущий призвал публику к порядку. - Я знаю, что Жоржетта не покидала сердца многих из вас годами. Ах, что за женщина! Какая потеря… Для всего мира, наверное? Вы знаете, как с ней было нелегко. Многие пытались, и многие потерпели неудачу. Но ничто не вечно, даже Великолепная Жоржи. И теперь, теперь-то мы ее так просто не отпустим. Я рад, что вам всем удалось добраться сюда вовремя, ведь еще день-два, и никакие цветы уже не смогли бы исправить ситуацию. 

- А как же формалин? - из зала донесся нервный смешок. 

- С окоченением борятся другими способами, - подал голос другой гость. 

Ведущий отмахнулся от чужой болтовни, как от надоедливого насекомого. 

- Итак, господа, дамы? Кто первый танцует с королевой бала? Только будьте деликатны, помните, всем должно достаться немножко ее… внимания… Тяните жребий. 

Грянула танцевальная музыка.

 

 

Джуди Денч (футуризм)

Дети мира

Странно – с первых кадров я вижу Мессалину, не помню, когда снимал это.

- Мальчишка! – она смеется, красиво взмахивая черными, закручивающимися в тугие кудри волосами.

Скоро ей наскучивает болтать со мной. Она встает, подходит к окну и замирает, глядя на что-то вдали. Замирает, конечно, ровно так, чтобы четко вырисовывался профиль. Ей шестнадцать, она взрослая и знает, что красива. Мессалина. Я долго не мог запомнить. Имя звонкое, но странное. Хорошо, что оно везде написано: табличке на шкафчике, нашивка на одежде, только национальный костюм без подписи, но это так у всех. У нее и костюм классный! Тога с множеством складок, струится, словно на стройной статуе. Отороченный пурпурной лентой подол открывает тонкие щиколотки. Жаль, надевать костюмы можно только по праздникам.

Мессалина кокетливо поворачивается у окна, словно модель перед камерой. Ее фотограф всегда при ней. Ли не отрывает взгляд, смущенный и какой-то привычный, да и она, повзрослевшая под этим взглядом, словно вросла в него каждой прядью волос. Ли невысок, но по-своему красив. Аккуратно сложенный, темноглазый, он много молчит, говорит всегда что-то умное и краткое. Самые меткие послания на стенах – всегда его рук дело.

Дальше на экране я. Волосы жутко отросшие, челка почти закрывает глаза. Я кручусь на офисном стуле и что-то высматриваю под ногами. Чёрно-белые полосы превращают экран в море. Изображение мельтешит, шорох в кустах, топот, охрана. Вспомнил! Это же парень с камерой, который через забор перелез, – так хотел узнать, как мы живем. Вы, наверняка, помните все эти легенды. Мы, в общем-то, тоже в курсе. Вроде того, что мы все из семей были. Ага, так и поверили! А парень тот ноги переломал, бедолага.

Дальше опять я – злой с красными щеками:

- Снимать мне сегодня запретили, чтобы не отвлекался. Тогда расскажу: встаем мы в семь утра, завтракаем, потом школа, там же обедаем,  после трех воспитание – отдельно  для девочек и мальчиков, ну, или по запросам из анкет.  В прошлом году все хотели играющих на фортепиано, так скрипачи чуть смычки со злости не переломали. Еще у меня друзья есть и крестная. Говорят, в три года я был смешной, ходил за леди Анной по пятам, всё за подол платья ловил, словно собачонка, вот она меня и выбрала. Потом, конечно, труднее: за любой недочет мне нагоняй от нее, но все равно приятно. Это же у вас почти семья считается, правильно? У меня и друзья есть: Вирджиния, Ли... ли-ии-ли-ии... шшш – квакающий звук сменяется шипением.

Темно. Слышны голоса.

- Чтоб они сдохли! – это Мессалина.

- Опять электричество отрубили! – Ли.

- Можно еще лимонада! – это я, как обычно, не вовремя.

Вчера в столовку привезли всякого разного. Я лет в пять эту газировку страшно любил. Была семья одна: странные такие мужчина и женщина, представились Томас и Энни. Ну, нам настоящие имена нельзя говорить, вы в курсе, в общем. Каждые выходные выбирали только меня.

Мы гуляли долго-долго, в самом центре города, где пиццей пахнет на всю улицу! Кусочки приносят на тарелочках, к каждому нож, вилка и – лимонад! Телевизор огроменный, по нему пел все время кто-то. Я так помню, будто всё настоящее, понимаете, и было там, а не здесь. Стыдно так – крестной не говорите, обидится. Потом закон вышел: чтобы нас уберечь, один ребенок – не больше двух раз в одни руки. Крестная сказала, что та пара отказалась брать других детей и уехала. Еще она сказала, что у людей это называется «любить». У мамы – да, по правилам нельзя, но какие к чёрту правила? – сидели там, как крысы, – у нее платья всегда были разные, и подол развевался на ветру, как в кино старом, а папа улыбался, много нас фотографировал. Нам такие вещи хранить нельзя, само собой, а жаль. Мне без них потом так плохо было. Крестная уверяла, что это я к еде привык вредной.

Снова светлая комната. Картинка почти статичная. Эрнест курит у окна. Тогда курить было можно везде. Многое было можно. Эрнест. За семь лет до того мода была на писателей, художников всяких. «Породистые детки», как окрестила их Вирджиния. Сама она название получила не столько за литературные таланты, сколько за выдающийся нос, о чем, впрочем, не особо жалела, тихо ненавидя любые книжки.

Тогда пансион превратился в мою подводную лодку. Он обрел десятки имен. Мессалина называла его помойкой из-за всех тех вагонов хлама, что привозили благотворители. Детская одежда и игрушки, какая-то бракованная униформа полицейских, просроченная еда, хотя вот она-то шла на ура. В выходные нас уже не выдавали – мне было скучно. Два дня, целых два дня я мог бы быть любимым ребенком! Говорят, это все после той кампании по борьбе за наши права. Что с нами делать, в итоге, решить так и не смогли: моральные вопросы, права человека, скандал года! – забыли через неделю… Сначала приезжали какие-то представители чёрти чего, психологи, журналисты. Гении адаптации, мы говорили каждому то, что он хотел услышать, то, что сделает его счастливым. Только на второй день мы уже никому не понадобились. Цирковые зверята на пустой арене, мы вставали на тумбы в правильном порядке и преданно пялились вверх в ожидании награды.

А потом было то последнее наше утро, помню, кое-как успел камеру включить:

- Про-ект зак-рыт, – повторяет Мессалина по слогам.

Изображение пляшет: сцепленные руки Эрнеста, Вирджиния отвернулась, упёршись в стену лбом, Ли пытается схватить Мессалину. Когда ее заклинивало, ладить с ней мог только он: то ли нужен был ремонт, то ли препараты. Когда ей становилось хуже, часовой ступор сменялся истериками и побоями – била она, в основном, себя. Последние кадры: пыльный ковёр с отпечатками грязной обуви – наверное, камеру я всё-таки уронил.

Потом было собрание. Директриса выступила с предложением «распустить немного раньше срока». Тогда я еще не представлял, как это. Все дети верят в сказки. Моей сказкой была семья. Не обязательно семья, пусть разные семьи, но зато на все дни недели. Меня не разочаровала ни одна из них.

Когда Вирджиния рассказала о том, что будет дальше, я долго плакал, зарывшись в одеяло. Тогда я начал сомневаться в том, что нас ждет. Вирджиния в своих длинных юбках, вечно оставлявшая где попало зонтики и пенсне, Вирджиния в неудобных и вообще непонятно зачем нужных кружевных перчатках – она всегда была расчетливой и жёсткой, сдержанный мужчина в теле приторной дамочки. Думаю, тогда она меня просто пожалела.

В целом, про семью я почти угадал. После роспуска мы так и оставались в прокатной индустрии: друг на вечер пятницы, приятная собеседница, уборщица, веселый бармен, случайный попутчик, жена. «Кто угодно!», «Только ваш!» – слоганы не врали. Мы могли подстроиться под любого клиента. Пластилиновые характеры, тела, не испытывающие боли. Конечно, большая часть отправлялась в индустрию для взрослых. Посещать заведения можно с 21, а работать с 12. Нам рассказывали, что так работает закон отраженных чисел, но математику в мою модель не особо закладывали, так что я не уверен.

Пансион было решено закрыть. Когда стало ясно, что до роспуска пара дней, я решил возобновить видеодневник. Думаете, мои милые друзья записали мне на память обращения? Какой там! Только Эрнест добровольно влез в кадр. Готовился, поправлял любимый берет, никак не мог решить, отрывок из какого романа прочитать для меня. Еще на пленке остались стены пансиона. Стены с посеревшими от пыли посланиями: признаниями в любви и угрозами жестокой расправы, рецептами супов, стихами, схемами простейших роботов, слоном с ушами из переплетённых узоров, засушенными бабочками, живыми паучками, записками о встречах и покупках, слегка перекошенной Джокондой, моим кругом пиццы с солнечными лучами и смеющимся черепом посередине.

- Я рассказал все что помню. Можно мне оставить плёнки себе?

- Да, спасибо за беседу. Похоже, ты здоров. Хочешь познакомиться завтра с мамой и папой?

Сейчас здесь, среди чисто белых стен, белых рубах и белых халатов, весь тот разноцветный мир кажется бредом. Пленки нашли в тайнике неделю назад, кто-то зарыл их у самого забора. Врачи все отсмотрели, а когда выяснили, что съёмки мои, даже камеру подарили, чтобы я быстрее в себя пришёл, но снимать я боюсь – мне хватает памяти. Эта тварь фиксирует всё только в черно-белом варианте. В прошлом цвета тоже тускнеют, только пятну пламени всё нипочем, через него я вижу, сквозь него тянется моя жизнь. Оно вспыхивает, обжигая глаза, когда я просыпаюсь, засыпаю, в начале каждого сна. Запах гари чудится повсюду. Хотя какой чудится? – я просто живу в нем, ем, читаю, делаю зарядку, соблюдая предписанные режим и спокойствие.

Кто поджог пансион, я не знаю, я совсем не помню тот день, только пятно пламени. Кто выжил? Мне врут, что все. Завтра важный день, и нужно быть милым. Вроде как, теперь нас все любят и хотят взять к себе насовсем. Даже просили заполнить анкету с предпочтениями. Я не смог. Доктор рассказал, что первое время я всё сидел в углу под кроватью и бурчал: «Тили-бом, тили-бом! Загорелся кошкин дом!». Решили указать, что я выбираю семью без котов. Жаль, конечно, но, может, получится выпросить хомячков. Назову их Мессалина, Эрни, Ли, Вирджиния и одного в мою честь – Геростратом.  Пусть крутятся в колесиках, играют в догонялки в своей большой, просторной клетке.

 

 

Лесли Одом (декаданс)

Кукла

Она всё сделала правильно, однако ехидные сомнения продолжали расшатывать её убеждённость уже который день, не позволяя сомкнуть глаз и периодически заполняя её паникой, вроде она не человек вовсе, а надувной шарик или перекаченная резиновая кукла.  Того и гляди лопнет… Определённо лопнет, но не сегодня.

Сегодня паника выплёскивается слезами. Скудно, конечно, но вполне хватает, чтобы смотреть в потолок, как будто со дна двух солёных лужиц. Картинка идёт рябью, искажается, и это, как ни странно, успокаивает. Раньше потолки были другие: приплюснутый комар, след от тапки, облупившаяся побелка… А теперь всё натянуто аккуратное, глянцевое и чистенькое – зацепиться не за что. Так не бывает. Не бывает.

Сердце бьётся неравномерно, точно сомневается, нужно ему это всё или нет. Затихает-затихает, а потом вдруг трепыхнётся, перезагрузится и снова за работу.

… И сердце не нужно тоже – брось стервятникам в клетку…

Вдох, выдох, вдох – мозг чётко фиксирует факт получения кислорода.

… Ложкой из мельхиора вычерпай мозг без остатка...

На большее он не способен. Только примитивная констатация про движения грудной клетки. А, ещё про то, что замёрзли пальцы на ногах. Кровать маленькая – ноги не помещаются, потому немеют и зябнут, хотя на улице жара и лучи пытаются прорваться сквозь плотные шторы.

         … Улыбку отдай солнцу, чтобы не светило так гадко…

Она перевернулась на бок, опрокинув слёзы на подушку, и подтянула колени к животу.

***

Вера Павловна вышла из своего кабинета, потирая рукой поясницу, прошла неспеша по выкрашенному в серый цвет коридору и оказалась на лестнице.

- Пообедала? – Инесса уже ждала её.

 Вера кивнула и, тщательно примерившись, опустилась на расхлябанный табурет, перенеся вес тела на правую сторону. Мебель в курилке была, мягко говоря, не первой свежести, как, впрочем, и сама Вера Павловна, поэтому требовался сверхточный расчёт траектории и балансировки, чтобы все остались целы и относительно здоровы.

Она достала из пачки Dallas последнюю сигарету и тяжело вздохнула.

- Что? – поинтересовалась подруга, стряхивая пепел в пластмассовое ведёрко, некогда служившее тарой для майонеза, а теперь до половины наполненное плавающими в вонючей жиже окурками.

Ответа не последовало. Вера только махнула рукой.

- Олька, – догадалась Инесса, – так и не пошла на работу?

- Ничего не хочет. Закроется и лежит целыми днями со своей куклой, бубнит что-то. У меня уже сил нет: тут пашешь-пашешь, приходишь домой – а там ещё хлеще. Хоть бы тарелку за собой вымыла или пропылесосила. Грязью заросли так, что…

На этот раз вздохнули синхронно и уставились на запретительный знак «не танцевать», приколоченный к двери, ведущей в котельную.

Конечно, он означал «входа нет», но категорично перечёркнутый красной линией человечек отнюдь не выглядел пешеходом. Силуэт был настолько изломан, что казалось очевидным вмешательство кадрили, твиста или паркинсона. Обычно знак их веселил, однако теперь виделся злобной насмешкой или даже издёвкой.

- Внучка ещё у отца? – спросила Инесса, помогая приятельнице встать.

- Да, – Вера Павловна медленно распрямилась и взяла подругу под руку. – Деловые, позвонить бабке некогда. Через  Ольгу передаёт приветы.

- Отдохнёшь пока, а то в сентябре начнётся…

Женщины прикрыли пепельницу Провансаль и скрылись за дверью, сетуя на систему образования и цены на портфели.

После работы Вера заглянула в продуктовый.

«И ведь ничего такого не купила, одна мелочь, а набралось – не дотащишь, – рассуждала она, еле-еле поднимаясь на шестой этаж. – Была бы машина под задницей, я бы мигом, а так сама себе кляча. Блядская жизнь, блядский лифт, блядские ступени…»

В квартире было темно и тихо.

- Оля, - позвала женщина, – ты дома?

Никто не отозвался, но из детской донёсся какой-то шорох.

- А где же ей ещё быть, – проворчала Вера и побрела разбирать продукты.

Кухня приветливо встретила её непотребными ароматами и скопищем немытой посуды.

Хотя Вера Павловна была человеком воспитанным и весьма сдержанным (не плакала даже на похоронах мужа, оставившего её с двумя кредитами и таким же количеством малолетних детей), но тут она не выдержала:

- Сколько это будет продолжаться?! – на пол полетела стопка грязных тарелок.

Видимо, зрелище разлетающихся по всей кухне осколков, куриных костей и остатков пюре несколько обескуражило женщину, поскольку дальнейшего погрома не последовало, а претензии теперь звучали на тон ниже:

- Непутёвая! Сашка поэтому и ушёл, что вечно, как клякса, на своём диване! Ни постирать, ни погладить, ни суп сварить… Как маленькая, с этими марионетками. Выкину к чёртовой матери!

- Мама, не кричи, – прошептала Ольга.

Вера вздрогнула от неожиданности. Дочь стояла в коридоре, прижимая к груди новую куклу, и улыбалась.

Худая, с всклокоченными волосами, она, не мигая, уставилась на мать.

Вера Павловна замолчала. Было видно, как негодование борется с беспокойством.

- Оля, погляди на себя, – голос матери дрогнул. – Когда ты последний раз мылась? Так нельзя. Надо взять себя в руки.

Какое-то время женщины смотрели друг на друга.

Вера не выдержала первая:

- Ну, что ты так смотришь? Что ты молчишь?

… Взгляд подари небу, оно, как могло, старалось…

- Взгляд подари небу, оно, как могло, старалось, – Ольга продолжала улыбаться.

- Я не понимаю, – нахмурилась мать. – Что подарить? Кому?!

Давление медленно, но верно ползло вверх. Женщина достала аптечку и выпила Энзикс, а когда обернулась, Ольги уже не было.

Вера направилась за дочерью в комнату внучки. Дверь, как обычно, была закрыта.

- Оленька, – Вера Павловна в нерешительности остановилась на пороге детской, – что происходит? Объясни мне. Ты же знаешь, я поддержу тебя в любой ситуации. Ты из-за Саши? Подумаешь, какой-то мужик. Я тоже растила двух дочек без мужа – и ничего. Нормально жили.

- Да, а до этого твоя мать, как проклятая, на трёх работах, чтобы вас поднять, – донеслось изнутри. – Но ты не бойся, больше это не повторится.

… А душу развей по ветру, чтобы не повторялось…

Дверь внезапно открылась. Вера отпрянула от неожиданности и от резкого смердящего запаха, вырвавшегося наружу.

- Ольга, у тебя тут что-то протухло? Ты ела в комнате? Ну, что с тобой делать?!

Женщина зашла и увидела дочь на подоконнике. Окно было распахнуто, и та сидела, свесив ноги наружу.

- Мама, не волнуйся, я нашла мастера, он её починил, - бросила она через плечо и спрыгнула.

Вера Павловна, наверное, как любая нормальная мать, должна была броситься за своим ребёнком или вызывать скорую помощь, спасателей, но она не шелохнулась.

Возможно, она даже не заметила, что случилось с дочерью. Всё внимание было приковано к креслу, с которого ей улыбалась пятилетняя внучка, поблескивая стеклянными глазами.

… Ты же тут главный Мастер. Сделай из неё куклу, если не можешь счастье…

Дата публикации: 17 ноября 2017 в 01:06