523
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Задание: написать рассказ, который будет начинаться и заканчиваться указанными ниже предложениями. 
Первая строчка: Каждый вечер ждешь шагов – это за мной? 
Последняя строчка: Самолет мягко сел на полосу. 

Голосование продлится до 2 сентября.

 

Лорен Кохэн

 Подмена                                          

 Каждый вечер ждёшь шагов – это за мной?  С недавних пор моя жизнь превратилась в сплошное ожидание. Как случилось, что я, чьи будни похожи друг на друга как инкубаторные цыплята, влипла в престранную историю? Я, избегающая подозрительных людей и сомнительных ситуаций. Я, выбравшая себе самую необременительную работу, чтобы ни за что не нести ответственность. Я – рука, ежедневно протягивающая в окошечко посетителям билетик – опция, которую ничего не стоит заменить терминалу. Мне вот-вот стукнет тридцать, а я до сих пор не замужем. Мои бывшие парни словно вышли с одного конвейера: высокие брюнеты с амбициями и маниакальным пристрастием меня поучать. Для них я всегда была не более чем тем самым выдаваемым билетом, промежуточным пунктом. Я без сожаления махала им вслед рукой, полностью абстрагируясь от того, что случилось между нами. Исключением стал Богдан – с ним мне захотелось, наконец-то, расправиться в полный рост, приоткрыться, высунуться из окошечка целиком. Но как только я это сделала, меня постигло разочарование. Богдан меня принялся опекать да с таким усердием, что я поняла: поход за тем же за хлебом без него однажды  станет для меня настоящим испытанием.

– Детка не смотри вниз, голова закружится, – сказал мне он, когда я как-то вышла на балкон в его офисе.

– Смеёшься? – вышла я из себя, – в тринадцать мы с подругой часто загорали на крыше высотки. Иногда, устав лежать, мы резко вскакивали и бежали к самому краю, в последнюю секунду, останавливаясь. А потом, истерично смеясь, падали на раскалённый от солнца шифер и ещё долго-долго не могли отдышаться от страха.

– Я тебя не знал такой, – оправдывался Богдан, уводя меня с балкона в помещение.

Он был прав. Мы познакомились в кассе музея, где я и работала. Музея ничем непримечательного, где выставлялись картины неизвестных художников, и я предстала перед ним такой же непримечательной. Нет, интересная картина в одном из залов всё же имелась. «Прогулка в лесу» называлась она. Вечерами, в отсутствие посетителей я подходила к полотну и всматривалась. Гигантские деревья с вывороченными наружу корнями, с пересохшими и скрученными ветвями вонзались в глубокое тёмное небо, и в том месте, где краски особенно сгущались, была изображена девушка. Её хрупкая фигурка и полные ужаса глаза не давали мне покоя. О картине ходили слухи, что она принадлежит перу знаменитого мастера, и её не единожды пытались заполучить жутко богатые коллекционеры и более крупные музеи, но каким-то чудом она всё ещё оставалась здесь.

В прошлую пятницу я задержалась дольше всех сотрудников, вернее они ушли раньше, чем положено. Я не возражала, тем более, что это был последний рабочий день перед отпуском. Кассы не работали, посетителей не ожидалось, и вдруг…  Двое неизвестных  парней прошли, минуя кассу, где я сидела, в выставочный зал. Я незаметно последовала за ними, и вскоре, спрятавшись за пианино, наблюдала, как холст «Прогулки в лесу» вырезается незнакомцами, а потом, как восхищавшая меня картина, лишившись рамки, наспех скручивалась одним из воров в  рулон, а затем убиралась в спортивную тёмную сумку. Я вскрикнула, словно вовсе не картину, а меня скрутили тайные посетители. Я не помню, кто первый из них пригрозил мне, но не в состоянии забыть, как согласилась, даже не сопротивляясь, забрать её домой. Но прежде чем покинуть здание, аферисты вставили в раму фальшивое полотно. Я настолько детально изучила «Прогулку в лесу», что заметила бы подмену сразу, но в том, что её разглядит ещё кто-нибудь, я сомневалась. 

Богдана неожиданно отправили в командировку и я, принеся холст в квартиру, первым делом принялась ему звонить. Спохватилась: мне же велели молчать, иначе…

«За тобой придут, и ты выполнишь всё, что потребуется», – было сказано, когда преступники высадили меня у подъезда.

Несколько дней ожиданий превратились в то без конца повторяемое мгновение, когда мы с подругой, достигая опасного края, покачивались, судорожно сглатывая комок, застрявший в горле, и отступали назад. Сейчас отступать было некуда.

Они позвонили ночью. Мне предстояло вывезти картину в Лондон. Утренний рейс: Пулково – Хитроу. Никому не сообщив, облачившись в длинный свитер и джинсы, с небольшой, но вместительной сумкой, я выхожу из прокуренной (опять пристрастилась) квартиры. Не оглядываясь, сбегаю с лестницы третьего этажа. Несколькими часами позже проваливаюсь в кресло салона, но спать не могу. Я знаю, что меня должны встретить и устроить в гостинице. Я знаю, что мне должны заплатить за перевозку и молчание. Страх быть убитой померк. Преступникам это не нужно: я соучастница, которой мало, что известно. И я свободна, я осознала, что свободна: я не дрогнула на краю крыши, я выстояла. Адреналин, бушевавший в моей крови, пришёл в норму, и я заснула. Разбудил меня голос стюарда. Я вспомнила про письмо, что мне вручили перед отлётом. Зевая, принялась читать, отодвинувшись от любопытного соседа, в сторону иллюминатора.

«Детка, если ты держишь это письмо, то всё получилось. Можешь падать и выдыхать. Я устроил для тебя квест, со всеми договорился. Никто не знает, что ты не в курсе происходящего. Холст – фальшивый, грабители – студенты-актёры, я – настоящий. Надеюсь, ты не брала сигареты. Жду встречи в аэропорту. И пристегнись покрепче».

Самолёт мягко сел на полосу. 

 

 

Ронда Раузи

крипс-хрипс

     Каждый вечер ждёшь шагов – это за мной? Нестерпимо пахнет тревогой –  где-то сжалась в разбухший теннисный мячик, играет в пинг-понг. Ракетки у неё нет, пальцев тоже, из уха свисает чахотачная муха, объёмная, с зелёным отливом во впалых глазах. Муха держит тревогу, пятью лапами ловко отбивает мячик, шестой вытирает с крыльев пот. Всегда выигрывает, я побеждаю. Приходится делать вид, что никого не жду. Иногда делать вид почти невозможно, потому что из чего попало он не получится. С придыханием полуоткрываю рот. Зубы высохли, язык провалился в горло, плохо пахнет, зато вид сделал меня своей.

     На меня никто не смотрит, лишь чувствую, как скользят взгляды, снимая кожу. Взгляд – наёмный убийца, которого можно вычислить по взгляду. Обычно светящиеся глаза. Никогда не думала, что глаза бывают без головы. У них нет головы. У людей или у глаз? Насмешила саму себя. И у него нет. Он говорит: «Добрый вечер, любимая» – впалая культя шеи мягко сворачивается в беспомощный клубок, перекатывается с одного плеча на другое, вот-вот потеряет хлипкое равновесие. Я счастлива и смеюсь. Мысленно называю его «Лакомый кусочек». Каждый вечер подолгу стоит возле меня, мне самой не встать, чтобы коснуться безголового взгляда, узнать запах его кожи. Лакомый кусочек, чувствуя моё неловкое положение, присаживается на корточки, протягивает руку.

     Вздрагиваю. Непривычно дрожит холод, идущий со стороны. Холод настолько тягуч, что сворачивается толстой петлёй на его шее, ввинчивает внутрь тоску, словно гигантский шуруповёрт, разрывая бабочку в горошек на раскатывающиеся повсюду горчичные бусинки. «Бусинки-глазики» – скручивает меня некстати  смех до состояния провисевшего всю зиму сморщенного листа какой-нибудь рябинки.

     Перегородку, что отделяет меня от него, пытаюсь хотя бы проткнуть. Не замечаю, как нежно проводит ладонью по моему телу, тёплые прикосновения почему-то делают липким шоколадного оттенка плоть, которой горжусь который день. Который день? Заискиваю с собой, так надёжнее – жить, пытаясь жить. Насколько это правильно, совсем не понимаю. Но у каждого есть чужой срок, самое настоящее – лечь лицом вниз, руки за голову, ноги раздвинуть. Приятный лязг наручников мелко крадётся по хребту, заглядывая в глоток вздоха. И ты думаешь, что срок чужой, твой завалился где-то под кроватью, отлёживается в пыльном углу, пока случайно кто-нибудь его не найдёт и ему он станет чужим.

     Опять забыла – Кусочек  этим вечером как никогда нежен. Как никогда или никогда как? По-моему, никогда не был. Но вот прямо сейчас вижу, что лопается собачий ошейник, высвобождая гортанные звуки, переходящие в надсадный хрип. Не слышу, читаю по губам. Губ, конечно, нет,  сноровистая уборщица загребает веником в совок. Шорк-шорк, крипс-хрипс. Ты опережаешь взмах собранных в пучок тонких прутиков, улавливаешь звук, показываешь мне. Звук твоего взгляда сворачивается папиросной бумагой, становится прозрачен, рвётся. Крипс-хрипс. Шуршш. Метла тяжело буравит бетон, из пола просачиваются на звук ветки рябины. Ужасно дрожишь, липкими пальцами обволакиваешь мой растревоженный страх, арендующий моё одиночество. Звук поначалу неприятен, грязен. Мрчччукссссс. Потом растягивается на отдельные буквы, перемешиваясь с лязгом наручников. «Невозможно» – осклизлые капли, падая, растягиваются в вязкую кисею, приклеиваются осиным гнездом. Мне больно.

     Озирается по сторонам, кричит, никто не слышит. Я слышу. Кричит «невозможно». Что это значит – заикаясь, спрашиваю. «Невозможно» – движения приобретают жесты регулировщика. Движения в наручниках? «Конечно, срок ещё не пришёл, а может, вышел» – крик расползается тканью, случайно облитой серной кислотой. Где-то под потолком бьётся о свет разрушенная бабочка, которую ты строил все эти дни. Буду верить, что дни не все, что дни ещё есть. Один из них – возле. Лакомый кусочек встаёт, в меня начинает стучаться его пульс. Ткус, ткукхх, тутттт…

     Достучаться нелегко, берёт скальпель, дрожь бурыми пятнами выступает внутри. Внутри есть сцена, рампа, зрители? Хих. Аншлаг. Афиши с одним и тем же названием «Везде». Меня нет везде, я здесь. Он не слышит. Острая сталь слегка притрагивается к плотному занавесу, тяжёлая влажная ткань сморщивается, за ней –

невнятная декорация, в оркестровой яме кто-то сидит в засаде. Скальпель вонзается всё глубже, на сцене строят гильотину, режиссёр не читает пьесу дальше первого действия.

     В первом действии череда действующих лиц, кто кому приходится, звание, чин, действительность по шкале Рихтера. Ты прячешься под упавшей тканью, становится на пару градусов холоднее, это заметно по шарикам пара над зрителями. Зрители в спальных мешках, очередь выходит из зала. Кто-то собирает туманные шарики, привязывает бечёвки, получается небо перед дождём. Ты скальпелем вскрываешь небу живот, чтобы вызвать дождь и смыть представление. Накрапывает дождь одуванчиками, ими уже усыпана сцена, заполняется жёлтым сгустком оркестровая яма. Из ямы по-пластунски появляется уборщица Алевтина Прокофьевна. Голос её, скованный горстью рябиновых листьев, торчащих изо рта, напоминает беззубое шамканье.

     Мне страшно с ней, ей – без меня. Алевтина Прокофьевна не умеет обращаться со скальпелем, думает, что если им разрезать режиссёра, пьесу можно дочитать до кульминации. Она подходит к режиссёру и разрезает его. Очередь рассасывается, спальные мешки пустеют, яма затягивается ряской. Крипс-хрипс, метла царапает воздух, ягоды рябины растекаются повсюду, раздавленные оранжевые оладьи облепливают ноги уборщицы, она поёт.

     Лакомый кусочек нервничает. Вижу, как напряжённо смотрит на меня, пытается найти развязку. Срок вот-вот пригвоздит нас обоих, приготовит пирожные безе под толстым слоем маринада. Ты никогда не любил маринад, но ты любишь меня, сделай что-нибудь. Уборщица всё ближе, липкая оранжевая каша стремительно обволакивает её толстые икры, с нескрываемым чавканьем их обгладывает. Нестерпимо больно, злость поглощает боль, у нас почти нет шансов. Метла всё ближе, чувствую пряный берёзовый запах. Цифры потеряли счёт, разрастаются пухлыми восьмёрками.

     Ты равнодушен. По-прежнему, на ощупь жуёшь пальцами моё тело, не пытаясь спасти ни меня, ни себя. Алевтина рядом и у неё в фартуке спрятана развязка. Разве ты не видишь? Кусочек прижимается ко мне всё ближе, в его взгляде глухо мерцает отражение рамп. «Дорогая, давай улетим отсюда» – он  сжимает меня с огромной силой, лопается дыхание. У тебя нет головы, родной, нас не пустят в самолёт. Начинаю икать от счастья. От счастья? Он позвал за собой. «Там огромное синее море и не растут рябины» – кашель раздувает оболочку, она разрывается, просачивается перебродивший страх.

     Крипс-хрипс, Алевтина метёт остатки никем незанятого мира, но следов так много, что она отступает назад, оставляя горсть текущего из холода времени.  Ты начинаешь жадно его ловить плавниками. У тебя нет головы, а у меня есть! – уже сильно поржавевшие ягоды накидываются на наши обездвиженные тушки, с лёгкостью плавят толстый пластик. «Как ты ужасно воняешь, дорогая Ску, тошнит даже без головы» – Лакомый Кусочек брезгливо пытается отодвинуться от меня. Кожа изъеденными молью портьерами сползает с дряблого тела. Проявляется этикетка: «Угорь горячего копчения без головы».

     Шаги Алевтины отзываются мелкой барабанной дробью. Взмах метлы становится похож на поднятый топор палача. Пытаюсь уйти от удара. Угорёшино обмякшее тело с оттенками разлагающихся грозовых туч глухо шлёпается в совок. Ещё один взмах и мы снова вместе. «Улететь они хотели, рыбоньки мои – гогот подвыпившей неряшливой женщины раскатывается горчичными бусинками по грязному полу, отскакивает от стен – а бомжам что есть сегодня на ужин, вы подумали?»

     В иллюминатор стучится море. Настойчиво, словно твой пульс. Ткус, ткукхх, тутттт…. «Это не море, дорогая, это небо» – ты снова нежен со мной, я в восторге от того, что вновь сжимаешь меня, и снова лопается мой мир, потому что у нас скоро будет море. Оно его наполняет.

     По салону проплывает изящная стюардесса в замызганном фартуке с оранжевыми потёками, уверенно сжимает завёрнутую в рекламный проспект тощую метлу, резко пахнет банным веником. На обёртке отчётливо разваливаются буквы: «Грандиозная распродажа копчёной рыбы».

      Самолёт мягко сел на полосу.

Дата публикации: 24 августа 2018 в 20:50