775
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Задание: написать рассказ, который будет начинаться и заканчиваться указанными ниже предложениями. 

Первая строчка: Не смотри на летящих птиц, не любуйся ими, они могут то, чего никогда не сможешь ты – быть свободным и гадить на всё и всех с высоты. 

Последняя строчка: Не оглядывайся, твердил я себе, не смей, но когда я себя слушал?

Голосование продлится до 9 сентября.

 

 

Закари Куинто

Неуловимая свобода

“Не смотри на летящих птиц, не любуйся ими, они могут то, чего никогда не сможешь ты – быть свободным и гадить на всё и всех с высоты, а мне приходится делать это не сходя с этого места и не по своей воле” - думал седовласый судья, отведя взгляд от окна, за которым кружила стая голубей. Он исподлобья поглядывал в зал, не смея смотреть в сторону обвиняемого, высокого, широкоплечего парня с веснушчатым носом и заразительной улыбкой на лице: “Чего он улыбается? Неужели не понимает, что у него нет никаких шансов! Всё что я могу сделать для него - это минимум 6 лет строго режима”.

Виктор Петрович в юриспруденции был тёртым калачом, но в последнее время ему всё больше хотелось на пенсию. Нельзя сказать, что он разлюбил свою работу, однако, сильное давление со стороны заставляло всё чаще задумываться о покое. Вот и сейчас, дело этого паренька не давало безмятежно спать по ночам. Совесть вгрызалась в сердце острыми зубищами и терзала до нестерпимой боли.

“Что им движет? Неужели он на самом деле такой дурак, что не понимает к чему приведёт его упрямство? - думал старый судья, глядя в бумаги, лежащие на столе. - Не могу поверить, что он действительно верит в то о чём твердит, как заведённый. С виду нормальный мужик, на моего Вовку похож”.

При воспоминании о сыне сердце судьи сжалось. Опять ворвался их последний неприятный разговор.

- Когда ты уже угомонишься и возьмёшься за ум! - кричал Виктор Петрович на сына, пришедшего в очередной раз занимать деньги. - Ты убьёшь себя, если не прекратишь это!

- Не учи меня жить! Лучше помоги материально, - пытался шутить Владимир, скрывая страшную ломку, звенящую во всех частях тела яростным, не терпящим отказа, настойчивым призывом.

- Ты опять взялся за старое? Снова колешь эту гадость?

- Нет, что ты! - испуганно замахал руками незваный гость, боясь что его разоблачат. - Просто до получки никак не дотянуть, а Нинка позвонила, говорит Витьку кроссовки нужны в школу.

- Я сам переведу ей деньги, - не доверяя сыну, сказал судья.

- Ты же её знаешь. После развода она ничего не хочет слышать о тебе. Она до сих пор считает, что вы с мамой виноваты во всём.

- Ты тоже так считаешь? - поникшим голосом спросил отец.

- Нет, - уверенно соврал Владимир и опять умоляюще попросил: - Дай пару рублей!

Он привык тысячи называть рублями, точнее, родители приучили к этому. Они работали в суде и всегда получали хорошие деньги, поэтому ни в чём не отказывали сыну. Воспитывать его времени не было, а вот обеспечивать материально они могли хорошо, поэтому старались заменять одно другим. Володя очень быстро познал все “прелести” свободной жизни. А когда папа определил его в престижный юридический ВУЗ, и вовсе стал неуправляемым. В итоге, подсел на иглу, был отчислен. Виктор Петрович нашёл хороших врачей и, казалось, спас сына.

Чтобы история не повторилась, решили Владимира женить на дочери знакомого чиновника из городской Думы. Потом родился Витя. Всё шло хорошо, но опять пришла беда. Тяга к наркотикам вернулась и очень скоро их семья рухнула. Потом было очередное лечение и смерть матери, не сумевшей перенести горе.

- А хватит на кроссовки? - спросил Виктор Петрович, доставая бумажник из кармана.

- На хорошие вряд ли, но после того, как тестя на Колыму отправили, им любые сгодятся.

- Возьми десять, купи нормальные, - вина за то, что не смог помочь свату избежать тюрьмы, больно царапнула по самолюбию.

Владимир схватил деньги и, быстро попрощавшись, ушёл. Через два дня судье сообщили, что сын умер от передозировки.

“Не пойму я этого паренька, что им движет? Неужели вера?! - Виктор Петрович искоса взглянул на, продолжающего улыбаться, заключённого. - Нет, ну чего он лыбится? Я уже забыл, когда в последний раз так улыбался. Впрочем, помню!”

Это было давно, когда они с женой приехали к Володьке и Нине посмотреть на маленького Витеньку. Вместе со всеми не получилось, шёл серьёзный процесс и никак нельзя было отпросится с работы, поэтому решили при первой возможности проведать внука. Набрали подарков, купили хорошего коньяка и несколько бутылок лучшего вина, не забыли заказать огромный букет самых дорогих цветов для снохи. Когда вошли в дом, сразу же пошли смотреть новорождённого. В нарядной кроватке лежал крохотный малыш с золотистыми кудряшками и розовым кругленьким носиком. Он мирно посапывал и усердно смоктал соску. Именно в том момент, Виктор Петрович расцвел в улыбке, и где-то в груди, что-то горячее растеклось по всему нутру, согревая до самых кончиков пальцев. Никогда больше он не ощущал такого блаженства, как в ту минуту. Уже на следующий день жизнь опять помчала скоростным поездом и видеть внука приходилось очень редко. Потом развод и всё. С тех пор он ничего не знал о продолжателе своего рода.

“Странно, а этот парень, видимо, только и знает, что улыбается. Даже, когда про него откровенную чушь несут, улыбается. Что им движет? Неужели, вера может так влиять на человека?! Бог - это же полный бред! Нет никакого Бога!”

Скорая приехала через два часа. Зоя была без сознания. Виктор Петрович беспомощно ходил по комнате, то и дело теребя воротник рубашки. Врач сделал укол и санитары стали укладывать жену судьи на носилки.

- Не хочу вас пугать, но положение очень серьёзное, - сказал доктор.

- Она поправится? - жалобно спросил Виктор Петрович, протягивая деньги врачу.

- Одному Богу известно, но мы сделаем всё что в наших силах, - спрятав банкноты в карман, сказал врач и вышел.

Вернувшись из больницы, одинокий судья долго плакал, а потом стал молиться. Впервые в жизни он просил Бога о помощи. Вскоре Виктор Петрович уснул.

Разбудил его телефонный звонок. Врач сообщил, что они сделали всё что могли, но спасти жизнь не удалось. Мир рухнул окончательно.

“Нет никакого Бога, иначе не было бы этого бардака, и мне не пришлось сидеть здесь и судить какого-то чудака, который верит в сказки” - Виктор Петрович опять посмотрел в окно. Голуби всё также беззаботно летали, их не интересовали вопросы бытия и смысла жизни. Вокруг было предостаточно еды и неба, чтобы быть свободными.

Власов Михаил, тридцатипятилетний обвиняемый в организации экстремистского сообщества, тоже смотрел на мирно кружащих голубей и думал: “Скоро все люди будут, как эти птицы - вольными и счастливыми. Как хочется, чтобы это время пришло побыстрее! Жаль мне этого старичка, что сидит на месте судьи. Видно, что ему самому противно то, что он делает, но против системы не попрёшь. Здорово быть свободным от этого!”

Неожиданно вспомнил, как много лет назад пытался стать частью системы. Как служил в ВДВ, усиленно занимался рукопашным боем. Потом разочаровавшись, стал бороться с системой, пытался что-то изменить, но и здесь ждал тупик. Пару лет плыл по течению, жил в своё удовольствие. Потом женился, родились дети, но страх за их будущее стал загонять всё чаще в пивную. Пьянки, драки. Однажды чуть не получил срок за то, что свернул челюсть какому-то дебоширу, бросившемуся на него с ножом.

Неизвестно чем бы это всё закончилось, если бы однажды в дверь не постучали они. Власов отлично помнит, как две опрятные женщины стояли на пороге его квартиры и что-то говорили о прекрасном будущем, которое обещает Бог, а он в это время думал, как бы им помягче объяснить, что ему это не надо. Они дали цветастую брошюру и ушли.

“Что происходит при смерти?” - прочитал Михаил на обложке. Этот вопрос давно мучил десантника, поэтому он сразу принялся читать. Когда проповедницы пришли снова, согласился изучать Библию.

Благодаря изучению, Михаил стал открывать для себя новый мир, доселе неведомый, но желанный. Трудно было поверить, что ответы, на мучившие уже много лет вопросы, пылились на книжной полке в родной квартире. Библия поражала своей простотой и сложностью. Вскоре советы из этой книги помогли спасти семью, которая была на грани развала. Он перестал напиваться и драться. Пример Иисуса научил думать больше о других, чем о себе. Появилось много настоящих друзей и смысл в жизни. Именно тогда, Михаил ощутил настоящую свободу, он понял, что существующий порядок временный, а то, что сделает Бог, будет вечным. Эта уверенность заставляла жить сосредоточившись на самом главном.

Ходить по домам и выслушивать нелестные слова в свой адрес было нелегко. Порой приходилось усиленно забывать, что ты хорошо обученный рукопашник. Михаил научился справляться со своими чувствами. Помогал пример распятого Иисуса, просящего Бога за своих палачей. Это срабатывало, как ушат холодной воды в жаркую погоду. Кулаки разжимались, а улыбка возвращалась на место, на очередное оскорбление он говорил: “Всего вам доброго!”, и шёл к другой двери.

Вот и сейчас, бывший десантник искренне сочувствовал пожилому судье, понимая, что он не может плыть против течения, ведь с ним нет Бога. “А мой помощник всегда рядом! Он не оставит меня! - подумал Михаил и опять улыбнулся.

 

Оторвав взгляд от, кружившихся за окном, птиц, судья мельком посмотрел на Власова. Тот, по-прежнему, улыбался. Виктор Петрович чуть не плюнул от злости, но сдержался и уставился в документы: “Нет, он, определённо, ненормальный! Как я хотел бы быть таким же, но не могу. Они гонят меня, как зверя. Приходится постоянно смотреть назад, чтобы не забывать. Иначе настигнут и сожрут! И его сожрут! А ему хоть бы что! Ничего не боится! Почему?! Может знает какой-то секрет? Он смог достичь того, к чему я стремился большую часть своей жизни - этот парень свободный! Такой и в тюрьме будет свободным, а я на свободе, как в тюрьме. А ведь, что может быть проще, не смотри в их сторону и всё! Нет же, без них я ничто. Сколько раз пытался? Остановись, живи, будь свободен, не оглядывайся, твердил я себе, не смей! Но когда я себя слушал?

 

 

Чарли Дэй

Исповедь Лешего.

     «Не смотри на летящих птиц, не любуйся ими... Они могут то, чего никогда не сможешь ты — быть свободным и гадить на всё и всех с высоты...»

     Будучи тогда сопливым девятнадцатилетним гопником, я не воспринимал его слова всерьёз. Пахан (он терпеть не мог, когда его так называли — предпочитал формальное обращение по имени-отчеству), в отличие от меня, уже имел не одну ходку и давно постиг все ценности тюремной жизни, о чём всегда любил отпускать философские изречения. 

     — Это вы к чему, Павел Константинович? — помню, спросил  его, желая услышать пояснение этим словам, высказанным конкретно в мой адрес, догадываясь, конечно, каков будет ответ.

     — А ты, Алексей, дурачком-то не прикидывайся, большенький ведь уже, — фыркнул он, отложив в сторону книгу, — Голова у тебя на плечах не только ведь для того, чтобы в неё есть. Думать надо, Лёша! И я сейчас не про то, что год назад пожалел вас, щенков, и взял всё на себя, а про то, что ты Санька́ опять на делюгу потащил. Об этом-то я базар и веду, что пошёл ты по стопам отцовским, да так и будешь менять лагерь за лагерем... Весь в своего дурака старого... Земля ему пухом... Не знаю, говорил тебе или нет — с ним я в восемьдесят втором свой первый срок и схлопотал. Мать твоя на сносях, а Витька на киче чалится... Эх, Лёшка, Лёшка... Загубил ты всю жизнь пацану. Санёк в ВУЗ рвался поступать, да и девчонка у него, помню, видная такая, а теперь что?

     «Бегство от свободы» — удалось уловить наконец на истрёпанном корешке название его книги.

     — Так Павел Константинович, он же сам согласился, — оправдывался я, заискивая в суровом взгляде Пахана снисхождения, — Я заработать ему предложил, а...

     — Лучше не зли меня, пацан, — прошипел тот мне в лицо и, позыркав по сторонам своим острым взглядом, добавил, — Ты ведь отморозок, Лёша, на руках у меня срался. Я видел как ты рос и знал с кем водился... Жалко только, что ни отец не успел, ни я — всё по лагерям, да в разъездах... Так и не оградили тебя от всей этой грязи. Думаешь, если по фене ботать начнёшь, да пару сроков отмотаешь —так всё, блатным станешь?! Все тебя уважать начнут?! Могу тебя огорчить...

     — Дядь Паш, я не...

     — Я тебе ещё слова не давал, да и не нужны мне твои оправдания, оставь их при себе. Ты уже здесь, в тюряге. Какие ещё могут быть объяснения?

     — Павел Константинович, да это всё терпила, мудак, порожняк такой на нас плёл...

     — За метлой следи, сучонок! — гаркнул Пахан, судорожно тряся раскрытой ладонью перед моим лицом. На его вопли обернулись остальные заключённые, — Покуда мы с тобой в пределах одного лагеря будем — ходу я тебе не дам — простым уркой у меня тут будешь, понял? И фуфло мне в уши не вкручивай. Созвонился я с Мокрым. Он мне весь расклад дал. Всё как было... Терпила ему всё выложил. Сашка... Пацан вообще не при делах. А теперь уйди с глаз моих.

     Как бы громко в тот момент я не сопел, желая отстоять своё задетое самолюбие, а здравый смысл всё же заставил меня прикусить язык. Пахан сказал всё верно, и любые попытки оправдаться перед ним, виделись мне абсолютно безуспешными. То, как Павлу Константиновичу, внешне интеллигентному и глубоко начитанному человеку, удавалось сохранять всегда свою непоколебимую суровость, источающую справедливые взгляды на жизнь, меня постоянно обезоруживало. Он не скрывал того, что блатной жаргон резал ему слух, тем более если в своей речи, его применяла шпана вроде меня, что за годы, проведённые в лагерях, так и не свыкся с казалось бы привычными для этих мест обычаями и явлениями, потому, по большей части, старался придерживаться общепризнанных норм морали.

     Стиснув зубы, я направился в противоположный угол прогулочного дворика. Среди однобразия потёртых синих роб, да померкнувших угрюмых лиц, показалась знакомая фигура. Саня. Он стоял спиной ко мне, перекидываясь словами с каким-то зэком, смоктавшим самокрутку. Незнакомец мотнул головой, указывая на меня. Санёк обернулся. Нет, всё-таки отсутствие волос на голове, его явно не украшало. Увидев меня, он зашагал мне навстречу.

     — Всё нормально, Лёх? Чего он опять взъелся на тебя?

     — Отвали! — рявкнул я и, грубо оттолкнув его в сторону, побрёл в свой барак.

 

                            *   *   *

     Как бы не хотелось мне забыть о том злополучном дне, а холод жёстких нар неустанно напоминал, что содеянное в прошлом уже не воротишь.

     Год назад, в то пасмурное июльское воскресенье, мы с Саней возвращались с проводов. В армию забирали одного из его корешей, имени которого я так и не запомнил. По дороге домой, попутно ставя на уши весь проспект Жукова, нам попался на глаза знакомый адрес.

     — Зырь, — хлопнув Саню по плечу, я указал на роскошный огромный дом.

     — О, так здесь же живёт этот  депутатишко... — отозвался Сашка.

     — Да, Никульчев... Сука, хоромы отгрохал вон какие.

     — Видел его на днях, смотрю: он — не он, репу себе такую отъел, хрен обсеришь. А до армейки помню ходил — глиста в скафандре.

     — Слышь, Сань, тут тема одна есть, — вполголоса пробормотал я, отводя его в сторону, — Сейчас, только уточню один момент...

     Мы спрятались в тени, куда не падал свет фонарей. Демонстративно достав из кармана свой тридцать пятый Сименс, я набрал по памяти номер телефона и позвонил:

     — Алло... Алло, Зиша, это я, Леший... Слышь, чё... Ага. А ну приколи меня по поводу Никульчева... Никульчева! Да!.. Да?! Ха!.. Значит внатуре... Вообще никого?.. Все?.. Всё братан, от души... Потом приколю тебя... Да. Ага, давай.

     — Зиша?! — расхохотался Саня, — Это ещё кто? Что за погремуха такая?

     — Зиша — это мой близкий, — нахмурившись буркнул я, — Лучше слушай вот что, сегодня Никульчев отдаёт свою дочку замуж. Они все сейчас там, на свадьбе. Зиша говорит, что отмечают в Сосновом Бору, днём типа мимо проходил, видел там всю их родню...

     — Не понял Лёх, и чё? — улыбка с лица Сани медленно сползла.

     — Сань, ну чё ты? Тебе разве не интересно взглянуть, как живут эти зажравшиеся дармоеды?

     — Сказать по правде — нет. Мне куда интересней пойти сейчас к Ленке и потискать её как следует за сиськи, а не лазать по чужим домам, мечтая о лучшей жизни...

     — А разве плохо мечтать о хорошем, Сань, о благополучии?.. Или, может, ты просто зассал?

     — Я не зассал, Лёх... но так тоже нельзя — за чужой счёт не разбогатеешь...

      В общем мне хватило тогда и пяти минут, чтобы уломать Саню залезть в тот дом, хотя полной солидарности от него я не ощутил. Отогнув одну из оконных створок, мы оказались на кухне. Собак хозяева закрыли в вольере ещё задолго до выкупа невесты. Разрываться лаем кавказцы принялись лишь тогда, когда услышали, как я в доме, наткнувшись в полной темноте на стол, что-то разбил.

     — Сука, ни хрена не видно, — глазея по сторонам, шепнул я, — Ты видишь что-нибудь, Сань?

     — Бл*, Лёх, пойдём нахрен отсюда. Вдруг они сейчас вернуться!

     — Вот хрен тебе, Саня, пока я не найду тут парочку золотых брюликов, хрен ты меня из этого дома вытащишь?

     Неожиданно, на во́роте своей футболки я ощутил крепкую хватку.

     — Какое ещё нахрен золото? Больной что ли?

     Наша шепотливая перепалка продолжалась до тех пор, пока фары подъехавшего к дому автомобиля не осветили всю комнату.

    — Кто это? — чуть было в голос не взвизгнул я.

     — А ты как думаешь? Выйди, спроси, к кому они пожаловали! — сказал вполголоса Саня и отпустил мою футболку.

     Послышался звук открывающейся калитки, затем — приглушённые голоса. Во дворе зажёгся свет. Через мгновенье, мы с Саней услышали:

    — ... Слышь, чьи это следы, вон, рядом с клумбой... походу прыгнули через забор...

    — ... Ну, хули, звони тестю, зятёк...

     — ... Пётр Ильич, походу к нам... э-э-э... к вам в дом кто-то залез... ну здесь следы... знаете... это... землёй натоптано... да, идут от клумбы к тропинке...

     Мы с Саньком затаились, стоя посреди комнаты, наблюдая, как этот женишок направился именно к тому окну которое нам удалось открыть.

     — ... Да, Пётр Ильич... окно открыто, походу кто-то в доме... Ага... Ага... Ждём... Миха, иди к дверям! Стой там, чтоб не съе*ались, а я тут. Ильич сейчас сам мусоров вызовет!

     Помню я запаниковал в тот момент так, что коленки затряслись с неимоверной амплитудой. Саня подошёл ко мне и сам выдернул из моего кармана телефон.

     — Ты чё делаешь? — прошипел я, но Саня не слушал, нажимая на клавиши телефона, отдававшиеся гудком. Не долго думая, он принялся кому-то звонить.

     — Павел Константинович... 

     Услышав эти два слова, я словно ощутил мощный электроразряд. Мои кулаки сжались сами собой. На мгновение, мне показалось, что Саня вообще умолк, выслушивая бесконечные наставления и поучения от Пахана, но секундой позже, тот тихонько продолжил:

     — ... Нет, это не Лёша, это Саня, помните, он познакомил нас на дне города... Да. Здрасьте. Павел Константинович... Эм-м... Тут с нами кое-что приключилось... В общем, мы залезли в чужой дом... В дом... по Батурской... Что?... Да, к нему... А как вы догадались?.. Вы знаете его?.. Павел Константинович, мы сейчас здесь, в доме... Они уже в мусарню позвонили, что нам делать?... Хорошо... Мы всё вам объясним... Что сделать?.. Хорошо, Павел Константинович.

     Пригнувшись, я выхватил у Сани телефон.

     — На кой хрен ты Пахану позвонил? Он нас за яйца подвесит же. Ты его не знаешь!

     — Он сказал, что приедет сейчас и всё решит... и сказал телефон поставить на какую-то вибру...

     — «На какую-то вибру»... Совсем ты там, Саня, в своей армейке одичал... это ж беззвучный режим... Вибросигнал называется...

     — Тихо, —  шепнул Санёк, — Смотри, а собак они не выпускают, боятся. Видать волкодавы эти только хозяина слушаются...

    Через несколько минут раздался истошный вибросигнал моего Сименса. Звонил Пахан.

     — Да, Павел Константинович, здрасьте... Да, это я... Нет... Мы тут, в доме...

     По телефону, Пахан сказал мне, что оставил свою машину на соседней улице и, что уже подходит к нам. Ещё спросил как мы влезли в дом и в какой комнате сейчас находимся. Затем, велел идти в спальню, что на первом этаже, и вылезти из дома через то окно, а уже в самом дворе, рядом с мангалом, он будет ждать нас.

     С улицы показался мигающий синий свет. Ко двору подъехала милиция. Мы с Саней поспешили в спальню. Пока он открывал окно, я увидел, что рядом с кроватью стояло нечто похожее на тумбочку. Подойдя к ней, я торопливо открыл небольшой ящичек, пошарившись в котором, нашёл шкатулку.

     — Ну ты где там? — позвал меня Саня уже со двора.

     В соседней комнате загорелся свет. Я услышал топот тяжелых ботинок грохочущих по паркету. Менты. Так ничего не отыскав в тумбочке, одним махом я выпрыгнул из окна.

     — Так, и куда теперь? — растерянно шепнул Саня.

     — Пахан сказал, что будет ждать в тёмном углу двора, рядом с мангалом, — протараторил я и, оглянувшись побежал влево.

     В спальне, где я был ещё несколько секунд назад загорелся свет. Мы пробежали по тропинке, ведущей к заднему двору. Здесь было куда темней. Неожиданно я обо что-то спотыкнулся, и еле удержавшись на ногах, чуть было не влетел в кирпичную стену. 

     — Быстрее, сюда, — услышал я знакомый бас.

     Я посмотрел во тьму, откуда донёсся голос и увидел пару сверкнувших линз. Это был Пахан.

     — Ну же, не тормози, — гаркнул он.

     За спиной послышались приближающиеся шаги. Темноту рассекали мельтешащие лучи фонарей. Павел Константинович, подсадил меня. Повиснув на высоком заборе, я подтянулся и перепрыгнул за двор.

     Что было дальше я не видел. Всё произошедшее за стеной, мне рассказал потом Саня. Зато услышать мне удалось куда больше, чем нужно.

     — Стоять, подонки! — послышался голос какого-то мусора, — Стрелять буду!

     Пахан подсадил на забор и Саню, но тот так перелезть не успел. Мусора взяли его на мушку, освещая всё кругом несколькими фонарями.

     — Запомни, — уловил я приглушённый голос Пахана, — Если ты ещё раз свяжешься с этим гадёнышем, он обосрёт тебе всю твою жизнь, понял?..

     Я слышал эти слова. Речь конечно же шла обо мне, и в последующем, им обоим, я не подам вида, что мне стало известно нынешнее их отношение ко мне.

     — Слезь с забора! — раздался тот же самый голос, — На счёт три — стреляю!

     — Начальник, ты чего, он же пацан вообще! — отозвался Пахан.

     — Раз!.. — не унимался мусор.

     Продолжения отсчёта Павел Константинович дожидаться не стал. Схватив стоящую рядом с мангалом кочергу, он ударил ею мента по лицу.

     — Беги! — крикнул Пахан.

     Раздался выстрел. Через секунду, ко мне с забора спрыгнул Саня, и мы побежали со всех ног не разбирая дороги через тёмные переулки.

     Как потом стало известно, Пахан с Никульчевым были очень хорошо знакомы, и не раз гостили один у другого. Что касается свадьбы, — да, он был там тоже, но уехал за час до того, как Саня позвонил ему. Ментам о нас с Саней, Павел Константинович ничего не сказал, хотя они и знали, что как минимум одному соучастнику удалось сбежать. Негласно Никульчев с Паханом замяли эту тему с проникновением, и нигде наши с Саней имена также не фигурировали. Будто бы нас там и не было вовсе. Также Никульчев вместе с зятем закрыли глаза на то, что Пахану пришлось вырубить новоиспечённого жениха, о тушу которого я и спотыкнулся. Но вот за применение насилия в отношении представителя власти — проще говоря за развороченное лицо молодого следователя, Павлу Константиновичу впаяли четыре года колонии. Тот следак провалялся месяц в госпитале, и я слышал, что лицо его так и осталось перекошенным.

   *     *     *

     — ... Леший... Леший... — голос Крота вдруг пробудил меня от кокаинового беспамятства, — Слышишь меня? Опять заторчал... Может, за руль я сяду?..

    — Крот, тебе что надо? Говори уже!

    — Зиша звонил. Те утырки вроде как согласились на сделку... Нужно ехать, Леший.

     Смахнув с панели рассыпавшийся белый порошок, я завёл двигатель своего Рэндж Ровера.

     — Ну так поехали, — пробормотал я, и нажал на педаль газа.

     Я ненавидел, когда воспоминания бесконечно накатывали на меня. Просто воротило от того каким я был тогда слабым, неуверенным, глупым. Скольким людям я поднасрал в своё время. Порой мне кажется, что углубляясь в прошлое, анализируя свои поступки, я становлюсь каким-то другим. Быть может и не другим вовсе, а самим собой. Просыпалась совесть. Да, это она засранка. И справиться с ней мне помогает лишь он, — кокаин. Не оглядывайся, твердил я себе, не смей, но когда я себя слушал? 

Дата публикации: 03 сентября 2018 в 01:01