389
Тип дуэли: прозаическая
Тема Дуэли: Заплати другому

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Задание: написать рассказ на основе прочитанного синопсиса. Рассказ может быть написан в любом жанре и рассказывать данную историю под любым углом. Синопсис не должен быть фанфиком фильма и данной истории. Вы можете ничего не знать об этом, надо лишь оттолкнуться от данного текста. 

Синопсис:  Представьте себе — Вы оказываете кому-либо существенную услугу и просите этого человека отблагодарить не Вас, а трёх других людей, которые, в свою очередь, отблагодарят ещё троих, и так далее, распространяя тепло и доброту в мировом масштабе. Насколько действенной может оказаться подобная сердечная идея? 

Голосование продлится до 14 октября.

 

 

Санни Сулджик

Три по три. Юбилейный выпуск

Всё было готово. Молодой парень бросил взгляд на часы в углу экрана, вздохнул, нацепил фирменную широкую улыбку и, наконец, нажал на кнопку запуска.

– Снова восемь часов вечера, и снова с вами Джой Брингер и “Три по три” – передача, в которой мы все вместе делаем этот мир чуточку лучше. Как и всегда, у нас прямой эфир, а я читаю ваши комментарии и отвечаю на ваши вопросы.

Как вы уже могли заметить по заголовку, сегодня у нас непростой выпуск. Ровно тысячу эпизодов назад я включил камеру, сел в это мягкое удобное кресло и взял в руки первые три письма. Немного простой математики: только в рамках наших выпусков мы помогли двум тысячам девятьсот девяносто семи – насколько же проще было бы сказать “трём тысячам”, но я честен с математикой – обратившимся.

Как всем известно, а нас сейчас, на минуточку, смотрит почти два миллиона зрителей, за оказываемую помощь мы не ждём ничего взамен, но каждого просим продолжать наше дело и за пределами экранов. Если так прикинуть, каждый герой нашей передачи помог ещё трём людям, а каждый из них помог ещё трём, а те помогли другим, и так далее, так далее, так далее… счёт идёт на миллионы.

Парень рассмеялся, бросив взгляд мимо камеры, и продолжил.

– Это могло бы оставаться нашими наивными мечтами с выдуманными цифрами, но к нам в студию постоянно присылают видео, доказывая, что наше дело и правда живёт, люди по всей стране и даже миру помогают друг другу, а взамен просят помочь следующим. Кто-то, конечно, скажет, что не очень правильно сравнивать крупные пожертвования в сиротские приюты и помощь по дому старенькой и одинокой бабушке, но моё мнение – не стоит класть на одну полку акт доброты и меркантильность.

Ведущий слегка ослабил красный галстук и поправил воротник пёстрой жёлтой рубашки.

– Но сегодня непростой выпуск не только потому что в его числе есть три нуля. Наш негласный девиз – всегда двигайся вперёд. И в основных выпусках мы стараемся следовать ему и не возвращаться к героям, что уже побывали в нашей передаче… привет Михаилу Рязанцеву, которому это всё же удалось. Но иногда жизнь приводит к тому, что нужно остановиться, оглянуться назад и взглянуть на то, что происходит вокруг. Поэтому я готов представить вам первого героя.

Джой Брингер взял в руки конверт с небрежно выведенной единицей, распечатал и вытащил сложенный лист бумаги.

– Антон Зубров. Герой триста двадцать седьмого выпуска, если вы вдруг забыли, – ведущий усмехнулся и продолжил читать. – Антон долгие годы страдал от алкоголизма, что негативно сказывалось на окружающих. По просьбе его любящей семьи команда “Три по три” подготовила для Антона место в лучшем наркологическом центре страны и убедила пройти лечение.

Это, конечно, не помешало ему не остаться без алкоголя. И главное, что идеология нашей программы так запала Зуброву в душу, что он смог помочь ещё трём пациентам избавиться от мук ужасной потери, а те, в свою очередь… Но немного о хорошем – Антон, вернувшись домой, уже не застал там свою семью и не смог вернуться к любимому занятию в виде домашнего насилия. Оказывается, это уже не первое такое возвращение, и бесплатно Антона на госпитализацию брать отказывались. Казалось бы, это обнаруживается простой проверкой фактов, но мы решили не тратить свои ресурсы, ведь главное в нашей передаче не результат.

Ведущий вновь посмотрел мимо камеры, широко улыбнулся и взялся за второй конверт с ещё более неряшливой цифрой.

– Я вижу, что в комментариях всё чаще возникают комментарии недоумевающих зрителей. Что это такое? Когда это закончится? Сегодня же не первое апреля! Я полностью разделяю ваше недоумение, и у нас второй герой, точнее, героиня. Анна Разумова. Семьсот первый выпуск. Семья Разумовых очень хотела завести ребёнка, но из-за обнаруженного у Анны бесплодия желания разбились о жестокую реальность. Вместо того, чтобы отправиться в приют самостоятельно, Анна написала письмо в “Три по три” и, конечно же, получила ответ, ведь дети всегда собирают рейтинги, – ведущий вновь поправил галстук. – Анне и Максиму достался младенец, от которого отказалась другая мать. Тут мне остаётся только надеяться, что она тоже не направляла письмо в нашу замечательную передачу.

Как вы уже догадываетесь, эта история закончилась не так радужно, как прошлая. Анна и Максим развелись через полгода, не справившись с нахлынувшими семейными невзгодами, а Аня не нашла ничего лучшего, чем выкинуть ребёнка, к которому она так и не смогла испытать материнских чувств, в лесу. Но не беспокойтесь, Разумову поместили на два года в колонию… а младенца спас случайный грибник, – парень посмотрел на лист, бросил взгляд вверх и, слегка качнув головой, продолжил. – Как считаете, должен ли он теперь помочь другим трём семьям? Оставляйте свои мнения в комментариях.

Джой Брингер положил руку на последний конверт.

– Мы практически подошли к главному герою сегодняшнего номера. Как ни удивительно, но зрителей стало только больше – определённо хороший звоночек нашим инвесторам для переосмысления формата.

Наш проект мог помочь миллионам, но стоило ли это того? Да, однозначно, эти люди бы и так получили помощь, так и происходит там, за пределами наших экранов, осознаём мы или нет. И никто это не афиширует, никто ради такого не собирается каждый вечер, не приглашает подзабытых публикой звёзд. Стоит однажды разобраться, что во фразе “мы помогли трём тысячам” важнее. “Помогли” или “Мы”.

Парень вновь широко улыбнулся и распаковал третий конверт с красной тройкой посередине.

– В девятьсот пятьдесят шестом выпуске Дмитрий Алексеев попросил видеокамеру, выразив желание стать новым видеоблоггером. Несправедливый капиталистический строй оставил Диму без работы, а несправедливая жизнь оставила Диму без семьи, друзей и близких родственников. С поддержкой “Три по три” Дмитрий получил новенький ноутбук, качественную камеру и взаправду стал блоггером. Разумеется, плохим и неинтересным, но это уже не входит в наши гарантийные обязанности.

Несправедливость и здесь оставила его не у дел, и Алексеев пропал на месяц. А вернулся он с таким контентом, что тут же был заблокирован на всех видео-хостингах. К счастью, у нас эти ролики остались. Мы не будем их транслировать здесь, потому что сами не хотим быть заблокированными, но я включу фоном и расскажу, чем же так всех шокировал блоггер Дмитрий Алексеев.

На фоне включился неразборчивый вкрадчивый голос.

– Решив, что интернет нужно брать оригинальностью, Дмитрий решил помогать людям на камеру. И уже на этом этапе что-то пошло не так: Дмитрий решил, что всем вокруг нужна его помощь. И когда ему заявили обратное, он сделал самый закономерный вывод из всех.

На фоне прозвучал глухой удар.

– Теперь случайной девушке с улицы, истекающей кровью, требовалась помощь, и Дима, оттащив её в переулок, сделал… сделал всё, что было в его силах для спасения.

Джой Брингер смотрел на экран с отвращением и начал запинаться, но не позволял себе отвернуться.

– И она… она умерла. А новоиспечённый благодетель внезапно решил для себя, что своими действиями спас человека от такой ужасной вещи, как жизнь.

На фоне эфира раздавались женские крики, на глазах ведущего наворачивались слёзы, но он продолжал фирменно улыбаться и читать содержимое третьего конверта.

– И, пока вечер не закон… пока вечер не закончился, Дмитрий Алексеев успел спасти ещё двоих, чтобы подготовить для первого выпуска целую троицу. Б-благодаря видео его тут же вычислили и отправили в психологическую клинику, а с-семьям сообщили о результате поисков. Только не подсказали, как с этим дальше жить. Но именно поэтому есть м-м-мы, “Три по три”!

Голос парня задрожал сильнее, в кадре появился пистолет, приставленный к его лбу.

– Я в-в-всё прочитал, что вы сказали! Я ничего не сделал, не надо! – слёзы сильнее полились из глаз Джой Брингера, но рука чужака не дрогнула и нажала на курок.

Из дула вырвалась струйка воды.

Мужчина за кадром бросил на стол фальшивый пистолет, после чего удалился из кадра и, хлопнув дверью, ушёл. Ведущий вытер слёзы жёлтым рукавом, посмотрел в камеру, открыл рот, чтобы сказать стандартную прощальную фразу, но не смог выдать ни звука.

И просто кликнул на кнопку “Стоп”.


 

Лоренца Иззо

Хлейта

Этот вечер не имел запаха. Она внюхивалась – ни ароматов, ни вони, никаких привкусов. Так, наверное, и пахнет усталость – ничем. Вспомнила утро: то пахло ж/д-вокзалом, влажными перронами, спешащими пассажирами – надеждой.

Последний решающий экзамен. Билась долго, а засыпалась на ерунде. На экономическом факультете настояла мать. Времена сейчас такие, надо уметь экономить - аргументировала. Материн практицизм она не разделяла, но повиновалась.

Сделалось знобко - зашагала быстрее. Глаза заволокло, стянуло – слёзы полезли. Нежданно и воровато, как из-за угла. Дескать, ты иди себе, словно тебе всё равно, а мы сползём по щёчкам-то, мы-то знаем, как тягостно, когда этому миру ничего от тебя не нужно, - и шепнём тебе об этом, по старой-то дружбе.

Мои слёзы, решила она, что хочу с ними, то и делаю! Сощурилась и сморгнула злорадных солёных сучек. Лучше дома. Там можно от души разнюниться. Съёжиться в гномика, шмыгнуть под одеяло – мать подоткнёт. Губы подожмёт куриной гузкой, выбранит ядовито, но пожалеет. Вот тогда и пусть ползут, льются, пусть щёки чешутся – сны всё высушат, вылижут.

 - Идёмте со мной! – вполголоса, но повелительно стрельнуло прямо в ухо. Чья-то рука крепко схватилась за предплечье и потянула за собой – к хилым космам пузыреплодника. Она по-овечьи покорно потрусила следом. Незнакомец резко остановился, отпустил её руку и обернулся. Она сдавленно ахнула – его ввалившиеся глаза блестели странным огнём, шальным, рот по-рыбьи хватал воздух. Мужчина выглядел беспомощно, просяще и немного одержимо. Он закопошился в плаще, замельтешил руками, как енот-полоскун. Стал шарить в карманах, в брюках, судорожно рыхлить там. Под ноги тихо звякнули две оторванные пуговицы.

 - Сыграй! – он вытащил откуда-то из-под плаща продолговатый предмет и в дрожащей руке протянул ей. – Сыграй на моём инстр…кх…моей флейте!

Рука, вся в мелких розоватых цыпках, тряслась, но уверенно тыкалась ей в лицо.

 - Я не умею…я никогда этого не…не играла! – лепетала она, отстраняясь.

 - Пожалуйста! – взмолился незнакомец. – Я бы сам, но…никак…а это такое удовольствие!

Она боязливо прикоснулась к флейте, огладила вдоль и вопросительно взглянула на мужчину.

 - К губам поднеси! У тебя получится! Только аккуратно – это нежная вещь. – почти шёпотом наставлял. Выпрямился сам, прикрыл свои чёрные впадины, словно весь разгладился, ожиданием принарядился. Давай же, ну.

Флейта будто сама приникла к её губам, вложилась в них, напряглась. Девушка тоже прикрыла глаза. С флейтой сыгрались тотчас же. Будто обе – девушка и флейта, давно друг друга ждали, искали и вот нашлись. Дивная, неспешная мелодия полилась. И вечер вдруг обрёл запах – острый, свежий, со сластинкой. Как первовесеннее яблочко. Хозяин флейты застонал - тоненько, протяжно, шариком сдувающимся, волной качнулся то вправо, то влево. Не вразлад с мелодией, а складно, в унисон.

Отзвучала мелодия, всё стихло вокруг – будто глухота нашла.

 - Никто! Никто ещё не играл так на моей флейте! – незнакомец снова оживился. – Вы прирождённая флейтчица!

Он забрал из рук девушки свой смолкший инструмент и ловко зачехлил. Щёки его пылали, чёрные впадины отражали безграничную благодарность.

 - Что я могу сделать для вас? Всё, что попросите!

Остолбеневшая, не сразу расслышала вопроса. В её ушах ещё резвилась вечерняя мелодия, её губы ещё щекотала отзывчивая флейта. Голос незнакомца маленькими, но настырными детскими кулачками пробивался к ней. Только скажите! Отблагодарю! Хотите – заплачу (он умудрился произнести это слово безударно)?

Машет на него руками, пятится:

 -  Что вы! Какие деньги? Это наслаждение! – теперь в её глазах бушует безумие.

А незнакомец настаивает, с мольбой и жаром.

 - Отблагодарите кого-нибудь другого. Других. Троих. Осчастливьте. – бормочет девушка первое, что приходит в голову, и сомнамбулически уходит.

От-бла-го-да-рить – мелкорото шлёпает, влажно, повторяя, как мантру. Кивает и почти бегом из сквера, почти прыжками, шаткими от пережитого, на цапельных ногах.

Поднимается на свой этаж. Солянкой пахнет. Вялено, выкисло. Из соседкиной квартиры, Томкиной. С сосисками наверняка. Останкинскими.

Томка! – он хлопает себя по лбу. Её и осчастливлю, думает. Она каждый вечер его караулит, дежурит у глазка. Каждый вечер выплывает, покачивая вислыми бёдрами, на площадку с неизменной сигаретой. Губную гармошку ему протягивает. Ты ж музыкант, попиликай. Выпускает из алого рта дымные кольца прямо в его лицо – одно из них всегда, как обруч в серсо, надевается ему на длинный нос. Рукой оглаживает надорванные карманы его плаща и почти шипит по-змеиному: «Зайди, зашшштопаю».

Сегодня он сам позвонит в её дверь. Приткнёт плащ в прихожей, поковыряется в солянке. Два-три затяга после ужина – и в Томку. Осчастливливать, целовать её синеватые мурашки. Томка станет шептать ему «миленький» и всхлипывать. А утром – смущённо благодарить. Не меня, не меня – замотает он головой, других! Троих. Она кивнёт глубокомысленно и пойдёт бурдючить кофе. Позавтракав, он прихватит с вешалки заштопанный плащ и юркнет в портал между Томкиной сиротливой безнадёгой и злопазухой лестничной клетки.

С соседкой всё и так ясно, размышлял он: отблагодарит очередную дворовую кошку, сунет за шиворот, чтоб к себе, к тем троим или пятерым, что уже приважены. Смилостивится над слесарем Хайрулло, что давно в её дверь скребётся приблудным псом, воет под ней, выпрашивая расположения, а той брезгливо – жалкий он, говорит, заискивающий. Отворит ему дверь, кость бросит, приласкает. А там, может, и до Жорки, бомжующего у мусоробака, снизойдёт – харчом каким одарит. Томка продавщицей работает в продуктовом – полные котомки домой волочёт как раз мимо Жоркиной помойки. Тот слюну сглатывает, руку тянет к Томкиным сумкам – мол, горбушечку-то не пожалей. А Томка морщится, морду свою промятую воротит – от истлевшего Жорки, от обочины жизни. Но теперь уж ей не отвертеться! Будет Жорке и горбушка с салом, и пол-литра. А после хлеба-соли, человеком себя почувствовавший, колотун одолевший, выпустит яснолицый Жорка на волю оперившуюся птицу-душу, заголосит лужёной своей глоткой погромче шепелявого редкозубого Шуры: «Твори добро на всей земле! Твори добро другим во благо!». Пойдёт вприсядку по двору, без вертлявых ужимок и лисьей шкуры на плечах.

Вот тогда, думал, он, зашагает добро по свету – широко и размашисто, с залихватскими присвистами и выкриками эгегей. В каждый дом заглянет, двери вышибая, автогеном вырезая, в каждый подпол и чулан (не бойтесь, мыши, у добра для вас горстка пармезана), под каждую юбку, да в каждую душу, куцая та или просторная. И встрепенётся, зазвучит, разрежет на тонкие полоски окружающую враждебность его флейта…

***

Дома она переворошила всё вверх дном. Вытряхнула ящики, шкафы, коробки, свалила в кучу на полу перед собой все трубкообразные предметы, руками их перебирала, в рот тянула, дула в них, даже надкусывала, извлекая звук. Предметы падали на пол, крошились, позвякивали, трескались, израненные, безвинно покалеченные, не могущие дать своей варварше то, чего она от них ждала. Она, словно в горячечном бреду, снова и снова терзала стволы-трубки-цилиндры, металась по квартире в поисках новых субститутов, а те пригибались, пряталась, пугливо перешёптывались: «больная девка, больная». Губы её складывались, вытягивались и втягивались, целуя воображаемую флейту, лаская воображаемую продолговатость, горло её, нос, грудь выбрасывали фантасмагорическую какофонию звуков-хрипов-стонов. Ах, не то.

Ночью флейта, та самая, первая, сама укладывалась ей в руки, приникала к губам, стоило только смежить воспалённые веки. А днём мерещилась повсюду. Даже втулка от туалетной бумаги дерзко нарекала себя флейтой и шуршала: возьми меня в рот, сыграй, и у меня есть голос. И ничего другое более не волновало девушку, не заботило – позабыла она о том, что существует что-то, помимо дивного, волшебного инструмента, полого и начинённого. Запустила себя, сдалась амнезии. Мать крутилась рядом, причитала. Умоляла поесть, поспать, помыться. Шампунь к голове её приложит – этим моют волосы, пакет кефира ко рту – это пьют, чёрно-белые фотокарточки к сердцу – это помнят, любят. Но девушка не могла взять в толк (только в рот), чего от неё хотят. И всё губами тянулась к предметам этим, даже к чёрно-белым фотокарточкам, в трубочки их сворачивала. Те рассыпались, оскорблённые, по полу, в щели забивались. Нет нам больше места в её сердце.

Однажды им позвонили в дверь.

 - Слышала, девка твоя экзамены провалила. – соседка явилась, что над ними. Соседка, которая плывёт, бывало, по ступенькам и не кивнёт даже. И вдруг пришла, в руках лопоухий щенок, ёрзает, поскуливает, с тоненьким, приветственно колеблющимся писюном под розовым брюшком.

- Место есть одно на факультете духовых инструментов. Возьму твою дочку, если захочет. Полнозвучие в жизни поважнее экономики будет!

Безумица, заслышав возню в прихожей, замерла. Трубный гул, томящийся в пылесосном шланге, замер тоже. Она вытянула шланг изо рта, откинула в угол и бросилась в прихожую. И в ноги кланяться соседке, и от тявканья щенячьего смеяться до слёз, до икоты.

 - Ну вот решено. Завтра приходи! – молвила благодетельница, щенячьей мордахой девушку в лицо тыкнула, чтоб тот лизнул, и шаг назад из квартиры.

 - Стойте! – крикнула девушка. – Как отблагодарить вас?

 - А! – махнула рукой соседка. – Не меня. Других.

Щенка на пол спустила, подтолкнула в квартиру и ушла. Тот со страху и радости напрудил в прихожей. Мать с дочерью счастливо рассмеялись. Укрылись друг другом впервые за. Ушло помешательство, отпуржило.

А потом у неё было много флейт. Свиристящих, блеющих, ворчливых, трубящих, заливистых. Жадно, остервенело рвались они к её губам, к её пылким выдохам. В очереди выстраивались или скопом напирали, рот ей растягивая. Она облизывала распухшие, спёкшиеся губы, прерывалась на вдох и снова взасос с ними, в соитие – до головокружения, до звуковой интоксикации. Играла на них в затенённых аудиториях, на говорливых вокзальных площадях, в парках - под слезящимся небом, в тёмных, пахнущих страхом и кошками подворотнях, в заброшенном детском саду, где единственными слушателями были истлевшие оскалистые волки, изрытые древесными червями зайцы с выжженными глазами, где заржавленные, раскачанные могучей рукой ветра качели поскрипывали бэк-вокалом.

Он, кто сунул ей в рот первую в её жизни флейту, неизменно оказывался где-то неподалёку, словно сама судьба наняла его шпиком-пронырой ступать поверх её следов. Навязчиво маячил или стыдливо таился в уголке, ловя каждую ноту, как долгожданную дождевую каплю, на всех её «концертах». Даже на выпускном, оркестровом, где она флейтировала соло уже на той самой, драгоценной его свирельке, которую он торжественно преподнёс ей перед выступлением. Зрители мутнели лицами, вытягивались, извивались кобрами, вставали со стульев и, выстраиваясь друг за дружкой в бесконечную многоножку, самую что ни на есть человеческую, покидали зал.

Торопились творить добро, наверное.


 

Брэкстон Бьеркен

Михалыч

Никакой человек не может знать, какая смерть его ожидает – любил Михалыч порой об этом порассуждать. Однако хорошо философствовать, сидя за столом в жарко натопленной кухоньке, и совсем другое – ощутить эту истину на своей шкуре, лежа на боку в ледяной каше на обочине дороги.

    Ногу он подвернул на ровном месте – хотя только закоренелый оптимист может назвать ровным местом поселковую дорогу в конце марта... Хрустнуло так явственно, что Михалыч сразу понял – сломал, вот ведь зараза! А еще через пять минут понял, что положение его, пожалуй, совсем безнадежное. От окраины поселка до его избушки было километра два совершенного безлюдья, и находился он как раз посередине.  Тупиковая дорога вела к кладбищу, и не было никакой надежды, что кого-то туда занесет в вечернее время – обычай посещать могилки только днем жители соблюдали свято.

    Наступать на ногу Михалыч не мог совсем. Он, конечно, покричал немного для приличия, позвал на помощь, потом попробовал прыгать на одной ноге, потом ползти, но выдохся очень быстро. Конечно, легендарный летчик когда-то проделал путь гораздо больший, но он был молод и силен – куда уж старику...

    Странно, но никакого ужаса и отчаяния он не испытывал. Отполз туда, где снежок почище, еще раз огляделся – кустики жиденькие, и костыль-то не из чего приспособить. Улегся, кряхтя, ища позу поудобнее, и думал о том, кто же после него согласится исполнять незавидную его работенку, да мечтал, чтобы замерзнуть поскорее и уснуть, уж очень сильно болела нога.

    Большая белая машина двигалась не торопясь, видно, водитель не хотел рисковать на скверной дороге. Михалыч даже шума двигателя не услышал – машина явилась, белоснежная на грязно-сером снегу, и остановилась рядом. Женщина вышла из машины, совсем обычная, в джинсах и короткой курточке, без шапки, лицо простое, не очень молодое, и волосы стянуты в тоненький хвостик. Эта обыкновенность, помнится, удивила его больше всего, наверное, он все-таки ожидал увидеть ангела...

      Женщина могла бы просто вызвать «Скорую» и предоставить возиться со стариком тем, кому это положено. Но она не побрезговала погрузить его в свою машину, довезла до больницы и даже   дождалась, пока ему сделали рентген и наложили гипс.

    Когда Михалыч выбрался из кабинета, неуклюже ковыляя на костылях, его спасительница сидела в коридоре и мирно читала книжку. Он приблизился и сказал, ужасно стесняясь:

  - Это... оставляют меня здесь. Мне бы вас отблагодарить, а не знаю как.

    Она улыбнулась и сказала странное:

    - Мне не надо ничего, а вы знаете что – когда выздоровеете, сделайте трем людям что-нибудь хорошее, и каждому так же накажите сделать, вот и будет благодарность...

   Когда Михалыч смог приступить к своим обязанностям кладбищенского сторожа, снег уже сошел и дорожки подсохли. Справлялся он кое-как – прихрамывал, нога побаливала и отекала.  Думая о том разговоре, он  не знал, что и делать – фокус-то в том, что помогать ему некому! Надо же было дойти до такой вот жизни. Ни родных, ни знакомых, чуть не все они на том свете. Одни мертвые кругом, и винить некого  -  когда умерла жена, сам решил уехать из поселка в эту хибарку, видеть никого не хотел...

    Конечно, он хорошо знал свои владения, знал и те неприкаянные могилы, за которыми никто не ухаживал, и истории многих из тех, кто покоился под кособокими памятниками. Вот, к примеру, Вовка Каковякин  - был знаком когда-то Михалыч  с этим парнишкой. Неказистый, заикающийся, вечно неухоженный, из пьющей семьи – жизнь его была такой же несуразной, как фамилия, и так же и закончилась, умудрился Вовка утонуть в местной речушке, и до двадцати не дотянул.  Вовкин папаша, получив безотказный повод для пьянки, улегся рядом с сыном через три года, а еще через пару лет и мать нашла на том же кладбище последний приют. 

    Обихаживать заброшенные могилы не входило в обязанности Михалыча, да и труд такой был  ему не по силам, если бы даже и захотел. Но теперь стоял он перед покосившимися и облезлыми пирамидками, опираясь на самодельную клюку... Почему бы и нет, подумалось ему. Побрел в свой домик и вернулся, взяв  все необходимое.

    Вскоре то, что требовалось поправить, было поправлено, что нужно было подкрасить – покрашено, убрана старая трава и прелые листья. Ну вот, красота, решил Михалыч, прокашлялся и сказал тихонько:

   -  Ладно, обещание выполнил, хоть и не совсем. Были бы вы живые, попросил бы сделать по три добрых дела, как та женщина  сказала, а так... Покойтесь с миром.

   И он ушел. На душе должно вроде бы полегчать, да что-то не полегчало.   И на выпивку почему-то не тянуло.

    Наутро приехали рабочие копать могилку, Михалыч не пошел с ними - сами разберутся, где и что, не впервой, сказал, что нога сильно беспокоит, да так оно и было. Вернувшись, зашли они погреться, и Колян,  главный у них, сказал:

    - Ну ты, Михалыч, даешь! Как ноге-то не болеть, такую работу провернул, делать тебе больше нечего? Пойдет народ на праздники могилы навещать, тогда бы и прибирался, денег бы заработал...

     - Да ладно, пару памятников поправил, знакомые мои, некому там...

    - Ну-ну... – пробормотал Колян и посмотрел как-то странно.

     Причину этих разговоров понял Михалыч, когда днем пошел на территорию.

    Весь квартал кладбища рядом с Каковякиными был прибран. Сделана была уборка,  конечно, не ахти, как будто мусор сгребали прямо руками и кое-где до мусорки так и не донесли, тропинки истоптаны какими-то беспорядочными следами. Михалыч прошелся по дорожке, ведущей к Вовкиной могиле, и замер в ужасе, зачем-то сдернув шапку – он в первый раз ощутил, что это такое, когда волосы на голове шевелятся.

    На ровной грязной земле был четко виден отпечаток босой ноги. И нога эта, очевидно, была очень худая.

    Костлявая, прямо скажем, нога.

    Вечером Михалыч все-таки напился. Как-то его отпустило, и решил он, что, может, кто-то шутку с ним сыграть решил, а если даже никакая это не шутка, то ведь ничего страшного не случилось. И не случится, бог даст.

    И он, в общем, не удивился и уже не испугался, обнаружив, что работы продолжаются. Через неделю почти вся территория оказалась убранной. Кое-где даже памятники покрашены, правда, сикось-накось – видно, обнаружилась где-то забытая баночка краски.

    А однажды утром он пошел повозиться в своем огородике, пора было уже начинать заниматься нехитрыми посадками – чеснок там, зелень...  

    Грядки были довольно аккуратно перекопаны. На заборе белел какой-то листок. Михалыч подошел и снял с гвоздика довольно грязную страничку из школьной тетради.

    Кривыми каракулями на бумажке было нацарапано: «Три добрых дела».

Дата публикации: 09 октября 2018 в 16:32