241
Тур: Финал
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Задание написать рассказ на основе трёх подтем, которые обязаны каким-либо образом отразится в рассказах. Писать можно про что угодно, но все эти три направления надо обязательно использовать. 

Три направления (подтемы) для рассказа: 
1) Тайны Фестского диска 

2) Кто такие НЗО? (НЗО – неопознанный звуковой объект) 
3) До сих пор никто не может толком объяснить, зачем крысы делают этот узел из переплетенных хвостов, смешанных вместе с кровью, грязью и экскрементами. Крысы растут вместе с соединенными хвостами, которые часто поломаны. Исторически, нахождение крысиного короля считали плохим предзнаменованием, ассоциирующимся с эпидемиями. 

Голосование продлится до 20 ноября.

 

 

Альфредо Нарцисо

парик под апельсиновым сиропом

Зажечь. Сколько раз я мог её зажечь? Постоянно, лишь касаясь. Она мгновенно загоралась, всматриваясь в меня, слизывала мои зрачки, расплавляла мозг, вскрывала тело. Пространство становилось обойным клеем, медленно размазывало меня по гаснувшему свету, пытаясь придать стильный вид видавшим виды стенам. Я ложился ровно, мелкие пузыри под кожей сглаживал густой закат, сместившийся рисунок подгоняло слегка липкое сознание. Всё сходилось, даже оливковые ампулы с чёрным дождём глухо трескались под её тяжестью, но не разбивали условную грань.

Крысиный король поселился совсем недавно, поздней осенью, когда был собран последний урожай оливок, и опустели торговые ряды. Я мысленно назвал соседа крысиным королём, потому что он не один, с ним всегда их было несколько, несколько неизвестных мне объектов со сверлящими взглядами, скрученных между собой ворсистыми льняными верёвками. На самом деле его звали Курт, Курт Диас. Скорее всего, их всех звали Куртами Диасами, но мне легче обращаться к одному, в руках которого все нити. Нити звенели почти неуловимым звуком. Я долго не мог опознать этот звук, он исходил отовсюду и подходил к каждому. Иногда казалось, что поезд летит под откос, через какое-то время – будто хруст ломающейся кости, время о время спотыкалось с хрипом, падая в стянутые снегом лужи, но чаще звон капели.

В такой момент хотелось её зажечь. Нужно было вставать, чтобы до неё дотянуться. Ты же смотришь на меня в упор, улыбаешься, манишь. Иду, зажигаю. Ты, играя, горишь, свет тяжело сморкается, делаю кесарево темноте. Разбитая продолжаешь мерцать, больно глазам. Больной звук стелется из осколков, беру их в руки, едко сочится кровь сквозь разрезанную кожу, в твоих глазах пылает пожар, по твоим бёдрам вместо крови тянется апельсиновый сироп. Сироп пахнет оливками и немного мятным воздухом. Почти королевский десерт.

«Знаешь, Джон - говорит крысиный король. (Джон это я). Ты мне надоел, и я хочу сделать тебя собой или одного из себя» – Курт стоит на пороге моей квартиры и, по-моему, стесняется своей смелости. Уши прижаты к спине, куцые льняные хвостики мелко вибрируют, шуршат по мозаичной плитке, стёртой множеством следов вечностей. Несколько Куртов пытаются отцепиться, тянут короля в разные стороны, он не выдерживает напряжения, падает. Наблюдаю за крысиной вознёй, слышится тонкое попискивание. Курты сплетаются в один бесформенный ворсистый клубок, но из него продолжается трансляция уже непонятных слов, угроза болтается где-то неподалёку.

Мятные оливки, будто градины, гулко барабанят по моей голове, несколько заползают за шиворот, чувствую стальной скрежет холода. Ты неровно качаешь глазами из стороны в сторону, от этого трудно поймать твой взгляд. Мышеловкой будет проще, решаю я. Чуть подсохший кусочек пармезана – лучшее средство от ускользающего взгляда. Хорошо, если клюнет. Всё было бы хорошо. Кто знал, что клюнет Курт, а вместе с ним его странная компашка.

Возня не прекращается. Наконец, из глубины комковатой шерсти появляется рычащая морда Диаса, в зубах, побитых кариесом и пародонтозом, торчит фестский диск. У диска надкусаны бока, когтями разодраны несколько таинственных знаков, но ещё можно понять, что зашифровали предки. Бегущей строкой мерцает заклинание: «Бойся крысиного короля, ибо он разрушит свет. Или свет разрушит его». «Хорошо, что этот дебил не знает иностранных языков» – от  этой мысли становится ясно и отчётливо при нулевой видимости из-за шамкающего беззубым ртом рассвета. Выдираю из скользко пахнущей пасти диск, резко с грохотом закрываю дверь. Часть волокнистых хвостов отрублены, пошевелились несколько минут в прихожей, засохли в молчании.

С тебя сыплется пухлая пыль, вся светишься намного ярче, чем час назад. А крысятник скребётся в металлическую дверь. По нарастающему звуковому коктейлю, в котором намешаны обломки разбившегося поезда, разбавленного звоном капели в сути времени, понимаю, что скоро он найдёт любимый пармезан, сожрёт вместе с мышеловкой и твоим взглядом.

Собираю подсохшие обрывки хвостов, сматываю в клубок. Сильно воняет плесенью. На руках густо пробивается серая шерсть, на груди сквозь рубашку полезла острая щетина. Звук раздираемой двери кислым мякишем отлетает от стен, расстилается прогорклым сливочным маслом. Меня тошнит – апельсиновый сироп фонтаном выплёскивается на окно, косточки барабанят в барабанных перепонках, лопаются, лезет на свет зелёный апельсиновый лист.

Мышеловка захлопнулась. Вздрагиваю от того, что звук надвое раскалывает меня. «Сука Курт, прекрати ныть» – подхожу к окну, в лицо кто-то прицеливается. На фонарных столбах повсюду висят пряничные человечки. Дождь давно слизал с них всё человеческое, порывистый ветер раскачивает имбирные фигурки с растопыренными рукаминогамивозьмименясъешьинеподавись. Один из них, раскиснув, падает. Вслед за ним ломается огромная жирная тень, расползается в разные стороны на части, за каждой частью тащится тонкой проволокой хвост.

Ты вся светишься, порой кажется, что готова сблизиться со мной, зажечь во мне свою лёгкую вспыльчивость. А я только этого жду, чтобы вовлечь тебя в свои страстные объятия, нежно коснуться тонкого изгиба шеи, языком проникнуть в губы, с кровью выдирая твой язык, завыть от торопливой никуданеспешащей боли. Ты угадываешь мои мысли, нить накала постепенно обугливается, осыпается гарью.

«Курт, сожри его! Отрывай кусок за куском от его плоти, смакуй нежное хрустящее мясо, размазывай липкую, ещё не остывшую улыбку по стенам, урой нахер этот блядский лысый череп в кашу» – бьюсь в конвульсиях, катаюсь словно футбольный мяч, забивая сам себя в ворота. Вечер расплющивает меня в лепёшку, скручивает льняными хвостами, вместо кляпа во рту шелушащийся кусок пармезана. Курт меня слышит. Острый коготь наждачной лёгкостью буравит бронированную дверь, просачивается в лёгкие темноты, цепляет скальп, парик соскальзывает с крысиной лапы.

Ты горишь намного ярче, на пределе. На меня падают искры твоего предела, подрагиваешь, предел сначала спадает до порога видимости, увеличиваясь с новой силой. Ты не выдерживаешь, лопаешься. Так легко, но я испугался, вздрогнул. Был хлопок. Твоя голова осталась висеть с болтающимися внутренностями, а тело рассыпалось на мелкие прозрачные стёкла. Стало видно, как за окном с фонарей падают пряничные висельники. Потому что ты перегорела, и вечер, скрутивший меня, стал видим.

 

Пора менять лампочку.

 

 

Джек Мессина

Крысы покидают сцену последними

Прошло около недели с тех пор, как в тихую размеренную жизнь Однолетовска ворвался ошеломляющий шум. Днём и ночью горожане затыкали уши, чтобы не слышать стрёкот, напоминающий издаваемый кузнечиками или сверчками, но по децибелам во много раз превышающий его. Среди жителей не затихали споры о неопознанном звуковом источнике, и, наверное, ополоумевшие от круглосуточного потрескивания граждане ещё долго бы упражнялись в предположениях, чем он вызван, если бы не купоны. Бесплатные купоны на посещение гастролирующего цирка, что предлагали в местном супермаркете, на почте, аптеке – да везде, где появлялись однолетовцы. «Крысиный цирк, да кому он нужен!» –  возмущались люди. Они уже прознали, что нарушителями их покоя стали сотни крыс-барабанщиков, не прекращающих репетировать, виртуозно отстукивая деревянными палочками размером с шариковые ручки ритм. Мощные усилители, расставленные вдоль арены передвижного цирка, подхватывая звук, опрокидывали его гигантские копии на разболевшиеся головы однолетовцев. На город обрушился купонопад: отвергнутые горожанами пёстрые рекламные прямоугольники подхватывал ветер и разносил по тротуарам, подобно опавшей с деревьев осенней листве. Аполлинария была единственной из горожан, кто не только не испытывала ненависти к гастролёрам, а, наоборот, с особым трепетом дожидалась премьеры. Будучи студенткой последнего курса неизвестно кого готовящего колледжа, она с лёгкостью ввязывалась в спектакли, которые ей подкидывала судьба, опасаясь пропустить что либо значительное. Несмотря на внешность, на которой природа не что отдохнула, а впала в сомнамбулическое состояние, внутренний мир девушки содержал невероятную энергию, способную превратить серую мышку в кого угодно, лишь бы случай представился.

В день первого представления шатёр был набит до отказа: народ повёлся-таки на халяву и на историю невероятного успеха. Разве не успех, если вчера тебя травили ядом, а сегодня ты виртуозно владеешь игрой на барабане? Едва палочки коснулись миниатюрных инструментов, по рядам, словно запущенный сквозняком ветер, пронёсся шёпот возмущения: народ инстинктивно подносил руки к ушам, а когда сумасшедший стрёкот заставил ходить ходуном стены шатра, граждане в панике устремились к выходу. Аполлинария досидела до конца. Крысы организованно покидали арену, на которую вышел главный зачинщик сего беспорядка, а именно – директор цирка – идейный вдохновитель, а также автор неизменной крысиной программы – Люсьен Вразумляльников.

– Спасибо всем, кто смог осилить наше шоу полностью! – торжественно прокричал он в микрофон, нисколько не смущаясь, что осилила его одна Аполлинария, и продолжил, – За ваше терпение я открою вам тайну: мы стоим на пороге неизбежных перемен. Слышали вы что-нибудь о Фестском диске?

Мужчина сделал паузу – Аполлинария неуверенно поддакнула. Она с восторгом взирала на оратора: низкорослый с намечавшейся в области темени лысиной, он, тем не менее, восхищал девушку своим харизматичным видом. Особенно глазами, вернее их ледяным блеском – подобный можно наблюдать как у исключительно добрых людей, так и у невероятно хладнокровных, склонных к жестокости. Вразумляльников продолжил: «Но вы ровным счётом ничего не знаете о Готфридском диске. Так ведь? А он существует, среди руин замка династии Готфридов, что прославилась в позднее средневековье, учёные прошлого столетия нашли глиняные диски, испещрённые символами». Неожиданно говорящий извлёк из внутреннего кармана удлинённого пиджака нечто круглое и плоское, потряс им в воздухе. «Здесь всё!» – заговорщически произнёс он, а затем принялся с воодушевлением рассказывать, как несколько поколений Готфридов изучали поведение крыс, а обнаружив взаимосвязь между явлениями, встречающимися среди грызунов и происходящим в обществе, объявили этих животных предвестниками метаморфоз социума. «Голоду всегда предшествует исчезновение крыс, – распалялся он, возбуждаясь от собственной речи, как опытная стриптизёрша от своего отражения на зеркальном потолке, – в то время как нашествие грызунов гарантирует процветание. Но ничто не вселяет столько ужаса, сколько мышиный король». Из ящика, находящегося на арене, Вразмляльников достал соединённых хвостами друг с другом мёртвых засохших крыс и, переключившись на многозначительный шёпот, принялся убеждать потерявшую дар речи зрительницу, что ни одно серьёзное историческое событие не обходится без этого загадочного крысиного предзнаменования. «Скреплённые кровью и помётом серые хищники срастаются в одно целое и преспокойно живут, пока их не прихлопнут», –  пояснял мужчина притворно дрожащим голосом. На вопрос девушки, о каких именно событиях он толкует, Вразумляльников кинулся перечислять сухие даты из школьной программы по истории, причём в той же последовательности, в какой Аполлинария когда-то записывала их шпаргальный вариант на коленках. И чем ближе он приближался к завершению списка, тем больше доверия вызывал у некогда экзаменуемой.

– Если всё так мрачно, к чему весь цирк? – робко поинтересовалась Аполлинария, с отвращением поглядывая на предмет, удерживаемый Вразумляльниковым.

 – В этом и заключается смысл нашей деятельности – нести искусство в массы, невзирая на хаос. Крысы прекрасно понимают это, и сцену, не как тонущий корабль, покидают последними.

Сражённая наповал заключительной частью его выступления, девушка осторожно полюбопытствовала:

– Скажите, откуда вы берёте средства, если шоу не пользуется популярностью. Вас что, спонсирует Запад?

Идейный вдохновитель зашёлся смехом, после чего, посерьёзнев, выдал:

– Деточка, СМИ – твоя основная проблема и нешуточное воображение. Западу что, делать нечего, как снабжать барабанами наших крыс? То-то и оно. Финансовую независимость нам обеспечила моя первая специальность – я крысолов, потомственный, и работники набраны мне под стать. Кастинги на фабриках позволяют нам наращивать капиталы: мы получаем деньги за дератизацию предприятий и попутно находим таланты.

На следующий после премьеры день Аполлинария забрала документы из колледжа, а спустя месяц уже вовсю гастролировала с Крысиным цирком.

В Однолетовске Вразумляльников и его незабвенная труппа не появлялись несколько лет, а когда их шатёр вновь раскинулся на городской площади, жители знали, что циркачей ждёт аншлаг. И дело вовсе не в том, что за эти годы люди прониклись репертуаром, а в экологической ситуации. Учёные били тревогу – крысы повсеместно исчезали. Связано ли это было с кастингами Крысиного цирка или нет, экологи затруднялись ответить, между тем, редких особей народ теперь мог лицезреть разве что на представлениях. До открытия сезона оставались сутки. Аполлинария сидела в одном из цирковых трейлеров на низеньком стуле перед длинным столом, на котором покоились уложенные в ряд мёртвые крысы. Справа от девушки на полу стоял таз с экскрементами, слева – пластиковое ведро с кетчупом. Девушка поочерёдно опускала грызунов низом то в одну ёмкость, то во вторую, после чего выдавливала из тюбика с клеем прозрачные полоски, нанося их на конечности животных, и, наконец, приступала к главному – скручиванию хвостов. Вразумляльников вошёл в помещение, когда Аполлинария заканчивала выплетать последнего мышиного короля. Готфрид нисколько не изменился: в его глазах по-прежнему посверкивали ледышки – правда, лысина на темени освоила дополнительные территории, распространившись на затылок. 

– Молодец, отличное плетение! – похвалил он девушку.

Она расплылась в улыбке и, вытерев руки, о перепачканный фекалиями и кетчупом фартук, подняла глаза на мужчину. Немного помедлив, Аполлинария задала вопрос, что мучил её на протяжении  всей службы в цирке:

 – Люсьен, зачем для каждого выступления нужен свежий мышиный король?

– Горожане, куда бы мы ни приехали, должны верить в то, что мышиный король найден недавно, иначе грош цена такой интриге.

Аполлинария немного смутилась, но не успокоилась:

 – А если крысы пропадут совсем, шоу закроется?

Вразумляльников не растерялся:

– Не достанет крыс для игры на барабанах – заставим тараканов танцевать канкан. Как тебе идейка, а?

Аполлинария засуетилась в поисках тетради и ручки: она всегда записывала изречения идейного вдохновителя, встречу с коим считала знаком свыше – точнее, звуком свыше, поскольку не что иное, как стрёкот побудил её однажды отправиться на представление.

 – Ой, я чуть не забыла вам напомнить, – спохватилась она,  – Готфридский диск опять развалился на части при транспортировке.

Вразумляльников равнодушно протянул руку к подвесному шкафчику, выудив оттуда небольшой пакет с коричневатой массой. Скатав из глины шар, он кинул его на стол, освобождённый от крыс, где расплющил, превратив в лепёшку. Затем, отыскав в кармане пиджака острый предмет, принялся вытыкать на заготовке символы.

– Вы только про оригинал не забывайте, а то поползли слухи, что диски отличаются друг от друга, – промямлила Аполлинария.

Мужчина усмехнулся:

– Пиар не помешает, а первый диск я изготовил ещё в студенческие годы, поди, теперь вспомни, как он выглядел.

 

Аполлинария умолкла, застыв взором на глазах Люсьена. Как же ей хотелось поцеловать каждую из ледышек – выпить, понять, наконец, что за ними кроется: исключительная доброта или хладнокровие, граничащее с жестокостью. Вразумляльников, смерив её оценивающим взглядом, вдруг воскликнул: «А знаешь что, организуй-ка тараканьи кастинги и приступай к постановке. Хватит уже хвосты вертеть!». Девушка зашлась краской. Она с нескрываемым обожанием смотрела на Люсьена: усатые насекомые, перекочевавшие в её сознание из вдохновлённого сознания Вразумляльникова, уже выделывали неуклюжие па под внутреннюю музыку, заглушавшую стрёкот завершающих репетировать крыс.

 

 

Парвин Каур

Тишина

Это, пожалуй, даже не было звуком, это нельзя было назвать звуком – отвратительная судорога земли, невыносимая вибрация на пределе слуха, вынуждающая сворачиваться клубком, забиваться в ближайшее укрытие и ждать, ждать, когда же наступит тишина. Это повторялось снова и снова, и к неотвратимости этой пытки никак не получалось привыкнуть.

И  каждый день...

Впрочем, понятия дня и ночи неизвестны существам, ведущим свою жизнь в подземном мраке.

В общем, время от времени, когда терпеть бесконечные, неотвратимые, изматывающие содрогания казалось уже совсем невозможным,  жители молча, ползком, по узким извилистым переходам, то и дело корчась от настигающих и пронизывающих насквозь почти-звуков (или сверх-звуков, или около-звуков), добирались до заветного места, где ждал их Предводитель.

 Место было просторным. Да что там – оно было чудовищно, невероятно огромным. Это внушало страх, и конвульсии звуков здесь были еще громче, еще невыносимее. Но не приходить сюда они не могли.  Хотя  понимали, что находятся недалеко от той границы, что отделяет их от  верхнего мира – источника  того самого ужаса, который они постоянно испытывали.

    Разумеется, их глаза  умели видеть в темноте. Но в этом странном месте темнота не была полной, откуда-то пробивался слабый свет, и это казалось страшнее всего.

    Полуживые от ужаса, они наконец добирались туда, где восседал Предводитель – на возвышении, пугавшем  противоестественной четкостью линий.

     Странно, но внешность Предводителя их совсем не страшила, ничего, кроме преклонения и бесконечной веры, они не испытывали. Наверное, потому что все-таки он был похож на любого из них.

   Вернее, каждая его треть была похожа. Три особи, сросшиеся в своей нижней части наподобие чудовищных сиамских близнецов. Три головы, три пары глаз – глядящих, правда, с разной степенью пристальности. И три хвоста, образующих немыслимый и неразделимый клубок.

    Неотвратимые волны звуков все продолжались. Но когда Предводитель начинал говорить, казалось, что они становятся тише – как будто его слабый голос ухитрялся их заглушать.

    - Мы знаем, что посланное нам испытание невозможно прекратить навсегда, оно возвращается снова и снова. Но мы знаем также, что его можно приостановить, если вместе долго и с надлежащим усердием просить об этом. Немногие из нас, самые смелые и отважные, решались пробираться в тот мир, откуда исходит зло. А из тех, кто решался, немногие возвратились. Вы знаете их рассказы о бесконечных пространствах, полных смертельных опасностей, о безумном свете, который надвигается и ослепляет навсегда, об ударах звуков, от которых теряется слух, а то и погибает мозг, о чудовищах, чьи размеры невозможно даже представить, чье движение убивает, даже если они просто проносятся мимо. И все же я пытаюсь верить, что и в этом ужасном мире есть нечто, позволяющее нам не терять надежду на лучший исход нашего кромешного существования.

    Он приостановился, прекрасно зная – все ждут тех слов, что ему сейчас предстоит сказать.

    - Ибо нам был дан знак, смысл которого еще тёмен для нас, но я уверен – в нем наше спасение, наше великое будущее, наша судьба! Обратимся же к этому пророческому знаку  и попросим вместе...

    Предводитель воздел в торжествующем жесте две самые сильные когтистые лапки. Остальные четыре повторили движение – чуть более вяло. И  еще сотни дрожащих лапок последовали их примеру.

     Горящие рубиновые глаза неотрывно глядели вверх. Беспредельная пустота над ними завершалась множеством  линий, которые пересекались между собой с  точностью и упорядоченностью, недоступной пониманию. Там, на решетчатом потолке, покоилась их святыня. Плавные линии круга, изображенного на рисунке, завораживали. Хотелось бесконечно скользить взглядом по спирали, которая, казалось, не имела ни начала, ни конца...

    Вся поверхность круга была покрыта знаками. Даже предводителю не по силам было проникнуть в их смысл, но каждое, самое маленькое и жалкое из созданий, смотрящих на святыню, видело в ней что-то понятное и знакомое для себя – вот этот значок похож на червяка, этот на корень растения, этот напоминает одно из насекомых, попадающих в их подземелье, а вон тот – конечно же, он изображает изящный, гладкий хвост! А разведчики, которым случалось бывать в верхнем мире, говорили, что многие значки изображают его жителей.

    Смельчаков, которые дерзнули бы утверждать, что картина попала  в их мир случайно, как-то не находилось. И на то была причина.

    По краям знака в живописном беспорядке свисали обрывки полотнищ из материала, шуршащего от дуновений неизбежного подземного сквозняка. И рисунки на этих полотнищах не оставляли никаких сомнений – знак был послан именно для них, потому что все эти рисунки изображали их самих, их племя, они были многочисленны и разнообразны, и жители узнавали себя, свои красные глаза, круглые ушки, тонкие хвостики... Узнавание наполняло их  радостью и надеждой.

    - Дай нам покоя! – провозгласил  Предводитель что было сил. Правая голова продублировала призыв, левая, самая слабенькая, только приоткрыла рот. Но это было совсем не важно – тысяча глоток принялась повторять бесконечно, сначала вместе, потом вразнобой, и вскоре было слышно только:

    - Покоя... коя... дай... дай... Покоя...

    Они голосили, и раскачивались в едином ритме, и даже не сразу поняли, что уже какое-то время не страдают от проклятых звуков.

    -Тише! – голос Предводителя прошелестел едва слышно, но каким-то образом  долетел до самых дальних уголков помещения.   Все умолкли.

    - Мы услышаны... – прошептал Предводитель торжественно.

    И наступила благословенная тишина.

    Они знали, что  это ненадолго  -  через какое-то время мучения начнутся снова, и нужно будет опять просить о тишине  долго и исступленно.

Но сейчас она все-таки наступила.

 *  *  *

 Макс влетел в вагон, плюхнулся на ближайшее сиденье и перевел дух.  Слава богу, успел на последний поезд.  С деньгами было не густо, и перспектива добираться домой на такси совсем не улыбалась.

    Поезд втянулся в тоннель и помчался, набирая скорость. Привычно покачиваясь на вытертом сиденье, Макс размышлял, почему поздним вечером в рейс любят выпускать такие вот древние неухоженные вагоны – потому что хулиганам в них раздолье или по другим неведомым причинам? Вон даже календарь висит прошлогодний, ободранный и разрисованный со всей возможной непристойностью. Декабрь на дворе, на каждом шагу таращатся на тебя рогатые быки и лупоглазые коровы с телятами. А тут все еще год Крысы...

    Да, скверным получился прошлый Новый год. И так уже в его отношениях с Анькой наметился разлад, так надо же было потерять подарок. Но он же не виноват, что имеет дурацкую привычку ждать поезд на краю платформы, с детства интересно наблюдать, как появляются в глубине тоннеля огни поезда, знакомый звук меняет тон и нарядный состав подлетает к перрону. И в том, что какое-то воздушное завихрение вырвало у него из рук пакет с подарком и унесло далеко в тоннель, тоже не виноват.

    Подарок, конечно, жалко. Не какая-нибудь дежурная косметика  -  шикарный большой календарь прямо с гнилого Запада, с историческими достопримечательностями, и Фестский диск на обложке. Лучшего подарка для студентки истфака не придумаешь. Он как его увидел летом в Турции, купил не раздумывая, хотя лишних денег не было, а стоил календарь совсем недешево. И с упаковкой намучился, пока наконец не нашел пакет, подходящий по размеру. И удачный такой пакет, как раз с тематикой наступающего года. Там было нарисовано много-много разных крысок, они сидели парочками, обнимались, целовались, катались на коньках  и делали прочие милые вещи.

    Эх, да что вспоминать. Подарка нет, и Аньки в его жизни тоже нет. 

    Поезд с завыванием остановился, высадил немногочисленных пассажиров и исчез в тоннеле.

   Через десять минут Макс уже шагал по хрусткому декабрьскому снегу. Город успокаивался.

    Наступала тишина.

Дата публикации: 16 ноября 2018 в 23:24