434
Тип дуэли: поэтическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший стих - первое место... худший по вашему мнению - седьмое место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по стихам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Тема матча: Скованные одной цепью.

Задание: Написать стихотворение по данной теме. Можно для вдохновения использовать одноимённую песню. 

Голосование продлится до 7 марта.

 

 

Эмбер Хёрд

Про Бутусова и скованность одной цепью

Никто не спросит, хотел бы ты или нет. 
Никто не будет устраивать соцопросы. 
Ругай ты власть или в страхе смотри вовне –
Учись беречь патроны и папиросы. 

И весь твой мир – как далёкий, чудной атолл. 
Так зыбки образы, будущего награды...
Чугунной гирей на старый, щелястый пол 
Упало невозмутимое слово «надо», 

...Тебя трясёт, ты не хочешь, но ты идёшь, 
И век тебя, как крутое яйцо, почистил. 
Раскрошен образ, осталась в коленках дрожь, 
Когда ты ждёшь самый первый и важный выстрел, 

Стоишь в строю, отрабатываешь удар, 
Бежишь в цепи, незаметно, но прочно скован, 
С улыбкой смертника, словно Иешуа, 
Сжигая воздух вокруг непечатным словом… 

Ведь как красиво всё было ещё вчера – 
Горел апрель, освещая дорогу лету, 
А ты – лежишь на земле, оглушён «ура», 
И над тобой пулемёт пожирает ленту… 

Когда в победном угаре размоет всех 
Вокруг тебя, словно в жадной, счастливой пасти – 
С лицом спокойным, сквозь собственный тихий смех, 
Ты будешь тереть запястья.

 


Уиллем Дефо

Лучше молчать. От одних и тех же 
Слов тошнота подступает к горлу. 
Нет, вспоминаю тебя не реже. 
Да, я по-прежнему, словно Горлум 

Жалкий, трясусь от своей потери, 
Рвусь с поводка, подвываю, плачу. 
Ты моя прелесть, мой смысл и вера, 
Разве я думать могу иначе? 

Просто писать тебе больно слишком, 
Что там писать - даже думать больно, 
Хочется маленькой передышки, 
Чтоб не стирать это алкоголем, 

Чтобы под веками не горело, 
Чтоб не крутило от ломки страшной, 
Чтобы под боком простая Ева 
Вместо Лилит. И уже не важно, 

Сколь ты желанна, кричу: "Изыди!" - 
Дай мне покой, пусть убогий, куцый. 
Я все равно не могу увидеть 
И не могу к тебе прикоснуться. 

Всё, что мы делали, наши чувства 
Кажутся длинным жестоким боем. 
Ты умерла. Умерла, допустим. 
Так будет лучше для нас обоих.



Патрик Уилсон

Рукопись не горит - она полыхает! 
Светятся буквы, прощаясь, уходят в дым.
Стёжка искры, вихрастая, кольцевая 
Вышьет листы движением огневым. 

Жгу бесконечно, закончились в доме спички.
Все зажигалки допиты огнём до дна. 
Спляшут в глазах, в пространстве междуресничном
Два рыжехвостых чудища дотемна. 

Только слова, что хотелось отбросить в пламя
Выбиты, выжжены, связаны изнутри. 
Сколько не жги бумагу - внутри сознанья
Рукопись не горит...



Николь Кидман

День сурка

Сурок беспробуден, долго ещё зиме
Настом хрустеть – болезненною коростой.
Парень, что не печалился о суме,
Сыном останется ветреных девяностых –
Вечным подростком. Много ли их таких,
Хайп променявших на беспросветность ночи?
Время сжимает мощные кулаки,
Пальцы – как звенья выплавленной цепочки,
Где в указательный прочно вросло кольцо,
А безымянный в небо воздет бесстрастно.
Люди не выбирают себе отцов,
Но и отцы над отпрысками не властны. 
Линия жизни тонкая на руке,
Линию воли можно и не заметить.
Разве зима тревожится о сурке?
Вот и отцы молчат, если дремлют дети.
Ласково тронет время за локоток
Матерь-судьба, и ослабеют пальцы.
Снег завершит кружением свой виток,
Только зверьку веками б не просыпаться
Под монотонный хлёст – под метельный кнут
В стылом плену навязчивых колыбельных,
Где даже ветру звенья не разомкнуть
Сонных оков, что в холоде задубели.

 

 

Дольф Лундгрен

Formidable, мадам, 
Дай достойный отпор гравитации! 
Жемчуг вечный уперся в пергамент запястья. 
Те ли страсти сейчас? 
Те ли в песнях цветы?.. 
Но не ты. Я пока что не ты. 
Только частью. 
И не тот громобой при костюме, 
Чей грохочущий тон 
Разразился застольем 
И вытеснил дамскую бледность. 
Он - тиран. Я не он. Мы по линии обезьян. 
Далеко и, надеюсь, почти незаметно. 
Генерал Голый Зад так потешно трясет головой
Перед битвой в чарующем танце... 
Предстоящая битва его состоялась, хвала небесам, 
Не со мной. 
Но со мной поражения страх и 
Съедобное сердце повстанца. 
Нету песен муллы, нет печали церковного хора, 
Дороги и Рима. 
Я вишу на краю этой плоской священной земли 
И внатяжку на сцепке кистей за случайных слепых 
пилигримов узнаю, что за гранью. 
Но им ничего не скажу.



Темуэра Моррисон

Стеклышки цветные на асфальте
разложила - изучаешь оптику.
Звенья узких улиц, цепи арочек
медленно заглатывает оттепель. 

Пусть платьице испачкано в пыли,
прилипла к пальцам желтая пыльца,
весной одета, из-
                                     да-
                                             ли
тебе навстречу у-
                                        ли-
                                                    ца

шагает, покрываясь медной патиной
набухших почек.  Ледяной покров
расплавится и растечется в платине
прогретых тиглей стареньких дворов. 

Пусть цепь событий не соединить
с лучом на капле утренней росы,
всего свидетель тополь ис-
                                                            по-
                                                                      лин
помашет веткой у
                                        ли-
                                                 ца

и разобьется синяя гроза
хрустальной вазой в мамином сервизе,
глуша притихших улиц голоса,
окрасив вечер в сумеречно-сизый. 

Проводит ночь с бетонного крыльца,
простудой скрипнет выцветшая рама.
Нет, мама, мне не ка-
                                            жет-
                                                       ся,
поверь, он самый-
                                            са-
                                                    мый.

 

 

Том Шааф

снег в пустоте висит, протягивая вдаль 
бескровные лучи всех пройденных историй, 
вот повернет сияющую вертикаль 
снежинка, становясь рыбешкой красноперой, 
и выглянет опять амебой, снегирем, 
совой полярной внутрь самой себя ныряя – 
сто раз проснемся тут, потом сто раз умрем, 
опять колючий снег открытым ртом хватая – 
то горностая глаз мелькнет над белизной, 
то проскрипит на дне усталым трилобитом – 
все расцветет потом, убийственной весной, 
колючим ворохом растений ядовитых.

Дата публикации: 03 марта 2019 в 00:53