415
Тип дуэли: прозаическая
Тема Дуэли: Жалобы на голову

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Формат выхода в данном раунде: Дальше в верхней части останутся только победители матчей. а вторые и третьи места присоединяться к нижней части турнира и продолжат борьбу за выход в финал уже там. 

Задание написать рассказ на любую тему и жанр. С единственным условием - включить в любое место текста данный диалог из фильма.

- На что жалуемся?

- На голову жалуется.

- Это хорошо. Легкие дышут, сердце стучит…

- А голова?

- А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит.

Голосование продлится до 6 сентября.

 

 

Семен Фарада 

Кувалда

Последняя струйка воды облизала белоснежную эмаль ванны, на миг свернулась калачиком вокруг металлической решетки и юркой змейкой исчезла в промоине. Взгляд Антонины по привычке проводил ручеек к сливному отверстию и… наткнулся на взгляд. С той стороны.  Женский (детский?) глаз выражал панику (скорее, агонию) человека, попадание которого в крошечное подванное пространство казалось немыслимым. Следом за глазом, сливной проем заполнил клок белокурых волос и тоненькие пальчики, безуспешно ковыряющие решеточные перегородки снизу.

«Кувалду, живо!» - быстро отошла от шока Тоня. Благо, сей инструмент уборщица заприметила на восьмом этаже новостройки, возле электрощита. «Плохо лежит», - подумала тогда Антонина, намереваясь прихватизировать вечерком полезную в хозяйстве вещь. Женщине понадобилось секунд тридцать, чтобы разнести керамическую плитку батрума, разбить кирпичную перегородку и пластиковую емкость для купания. Но, было уже поздно. Возможно, внутренние органы несчастной успели бы не расплющиться за то время, пока ее плоть находилась в таком жутком плену. Только вот канализационная арматура проткнула сонную артерию девочки.

- Очередная жертва телепортации, - зевнул дежурный врач, облачая труп в целлофановый пакет.

- Знают же, что технология еще сырая, - сокрушался водитель «скорой помощи», - погрешность плюс минус три метра! Задай координаты за городом, или хотя бы на пустыре… Так нет же, прямо в квартиры паранормалиться норовят!

Антонина Метелкина была самым опытным специалистом по уборке помещений корпорации «Тирасстрой». Ей даже доверили составить электронные таблицы расхода воздуха, воды и моющих средств для роботов-пылесосов и роботов-поломоев. Сама же Метелкина никакими таблицами предпочитала не пользоваться. Все расчеты, физические формулы и химические свойства держала в голове. Боялась участи коллег, выброшенных корпорацией на улицу из-за того, что их собственные умственные способности апатировали от постоянного использования электронных помощников. Примерно так же деградирует начальник, все заботы которого берут на себя его заместители.

Начальник «Тирасстроя» Артур Тротуарович за годы правления напрочь забыл, какие допустимые нагрузки выдерживают балки перекрытия и сколько раствора уходит на квадратный метр кирпичной кладки. Рабочее время он посвящал обрядам и духовным практикам, диалогам с внутренними голосами. Просил их сдать объекты в срок. Когда собственные голоса не справлялись, директор нанимал сторонних шаманов. Артур был уверен, что корпорация процветает исключительно благодаря его эзотерическим экзерсисам. Одновременно с этим, «дитя асфальта» был фанатом любых технологических новинок, скупая и внедряя в свои производства и в своих людей любые ноу-хау, от прорезиненной арматуры до магнитных ладоней.

«Штраф в размере двухнедельного оклада за разрушение акрилового, настенного и напольного покрытий ванной комнаты квартиры № 312 сектор А этаж 8» - выдал карманный органайзер сообщение из центра.

«Я же человека спасала!» - возмутилась Антонина.

«Сообщения в обратном направлении заблокированы оператором», - известил передатчик.

«Ничего, я и ножками донесу», - подумала Тоня и, как была с кувалдой в руке, отправилась в офис.

Возле здания заводоуправления валялась упаковка от новенького телепода Scavolini.

 «Странно», - подумала Тоня. Она был уверена, что корпорация использует машины, собранные в Тирасполе. От тех всего можно было ожидать. Но чтобы у «Скаволини» плюс минус три метра…

В голову уборщицы пришла догадка, настолько страшная, что Антонина засомневалась: а не сбежать ли ей на край света, вместо того, чтобы расследовать эту мерзкую историю. Ведь свидетели таких историй долго не живут.

«С другой стороны, денег жалко, аж за две недели оклад», - растерянно топталась на месте Метелкина. - «Ладно деньги, а девочка? Да и деньги…» Ноги робко повели ее к складу, куда по идее, должны были поместить чудо итальянской техники.

«АДВОКАТЫ ИЗ БЕЛАРУСИ – НИ ГРАММА ФАЛЬШИ» - рекламный листочек, который порыв сентябрьского ветра прилепил к плащу Антонины, заставил женщину приостановиться. «Может, это знак и мне нужно вначале в полицию обратиться?» - задумалась она, но тут же перебила сама себя: «Для этого нужны веские аргументы». По мере приближения к складу, уборщице все чаще мерещились знаки. А когда она, обернувшись, увидела здоровенного мужика с пудовой гирей, то и вовсе чуть не умерла от страха.

- Женщина, гирю не купите? – неожиданно спросил амбал.

-Нет, - пискнула напуганная Тоня. Впрочем, амбал не настаивал.

«Паренек, сверни с дороги, Паренек, сверни…» -  вспомнились строчки Андрея Белого, но Метелкина к тому времени уже пришла к складскому ангару.

У дверей ангара дежурил охранник Юра, по кличке «Сюр». Прозвище прицепилось к Юрию благодаря портретам, которые он «рисовал» кулаками на лицах нарушителей корпоративных порядков. «Крик» Эдварда Мунка на физиономии воришки-сантехника был самой скромной из таких картин, другим везло меньше. Были и в стиле Пикассо: один глаз на щеке, другой на лбу, а нос оторванный и вовсе где-то сбоку.

Тоня посмотрела на кувалду у себя в руке, перевела взгляд на бычью шею Юры и решила: «Сделаю ему минет по быстренькому, а когда уснет – пройду в склад».

План удался. Итальянский телепод находился в самом центре ангара. Антонина, включив приборную панель, попыталась в уме просчитать расстояние, на которое транспортный луч мог перенести молекулы девочки. Приблизительную скорость луча и массу молекул Тоня знала, но вот как определить направление?

В очередной раз уборщицу выручил прокачанный математический мозг: он перевел ее взгляд на металлический шкаф, расположенный подле телепода. Открыв дверцу шкафа, Антонина обнаружила картотеку. «Ира Антоненко, 12 лет, Интернат №3, секция А, этаж 10». «Ольга Дедкова, 8 лет, Детский дом №18, секция А, этаж 9». Там были сотни карточек… Комок подступил к горлу женщины. Суеверный больной ублюдок… С помощью телепода он замуровывал девственниц, живьем, в каждую стену, в каждое перекрытие новостройки чтобы…

- Чтобы дом стоял вечно, - завершил мысль уборщицы Артур Тротуарович, прежде чем толкнуть ее тело в аппарат.

Когда глаза Антонины привыкли к темноте, она поняла, что находится в довольно узкой мусоропроводной трубе. Вспомнила, как в ее детстве МЧСники вырезали из таких труб то котят, то голубей. Удивительно, но женщина не испытала страха по поводу своего заточения. Метелкина повертела затекшей шеей, в результате чего стенки асбестоцементной трубы вокруг нее посыпались, словно слой старой штукатурки. Выбравшись без труда, Тоня первым делом отправилась домой, чтобы привести себя в порядок. Прохожие шарахались от нее и смотрели испуганно. «Ясное дело – в цементе вся», - думала уборщица.

- Тонечка, что с тобой? – ужаснулась мать. – Срочно идем в поликлинику!

- На что жалуемся? – спросил участковый терапевт.

- На голову жалуется, - ответила за Тоню мать.

- Это хорошо. Легкие дышут, сердце стучит… - не глядя на пациентку, изрек доктор.

- А голова? – возопила мать.

- А голова, – врач поднял взгляд на Антонину, на месте головы которой красовалась головка кувалды, и упал в обморок.

«Предмет темный, исследованию не подлежит», - написал он в анамнезе, придя в себя и осмотрев пораженную часть тела.

Но Метелкина, напротив, больной себя не чувствовала. Из жизни женщины исчезли страхи и комплексы, мешавшие ей прежде. Заодно, исчезли и формулы, но это было уже не важно. «ВИЖУ ЦЕЛЬ – НЕ ВИЖУ ПРЕПЯТСТВИЙ», - рекламный листочек курсов вождения для незрячих, который порыв октябрьского ветра прилепил к плащу Антонины, побудил ее действовать.

Для начала она захотела стать начальником.

- Как вы хотите назвать свою компанию? – спросил регистратор начинающую бизнес-вумен.

- Тирасстрой, - не задумываясь ответила Метелкина.

- Такое название уже есть, - возразил регистратор, - предложите другое.

- Тирасстрой, - взмахнула Метелкина воображаемой челкой, разбив при этом люстру.

«Тиранстрой», - записал название чиновник на свой страх и риск.

В следующую неделю Антонина расставляла на объекты бомжей, давала им фронт работ. Зарплату она им решила не платить, это было экономически не выгодно. Проблему с материалами и инструментами решила тоже довольно легко – отправилась на хорошо знакомый склад.

- Метелкина, на этот раз даже не пытайся, - загородил проход Юрий. Но Тоня на этот раз и не собиралась ублажать охранника. Подойдя к бывшему хахалю вплотную, женщина коротким кивком послала его «на Одессу». Мозги верзилы нарисовали при этом на стене ангара композицию Кандинского.

- Мой склад – твой склад, - выдавил испуганный Тротуарович, вручая бывшей уборщице ключи.

«Да она без башки совсем», - оправдывал он свое малодушие перед партнерами.

«Кувалда», - прозвали с тех пор Метелкину в бизнес слоях.

- Мне нужно много денег, - заявила она мэру города Побратимову, вломившись в его кабинет через стену, - у вас есть много денег, и вы должны мне их дать.

- Что ж, - обмяк мэр, - логика железная…

Решив материальные проблемы, Антонина отправилась штурмовать личные.

- Я ваша новая супруга, - поставила она перед фактом президента Красоткина, расплюснув ботокс на губах экс первой леди. Президент хотел было промямлить какое-то возражение, но сталь в голосе Антонины разубедила его делать это.

Через год Кувалда приняла решение оккупировать соседнее государство, чья глава Киянка была явно сделана из более мягкой породы. Но ООН вмешался в эти планы, пригрозив хулиганке огромным магнитом. «Надо было гирю у мужика брать, - сокрушалась Кувалда, - она из чугуна, не магнитится…»

 

   *                             *                             *                             *                             *

«Что же ты молчишь, тоскливо, будто чуя смерть?» - шептала голова женщины, волоча за собой по грязной мостовой спального района свое странное тело - деревянную рукоятку.

- Простите великодушно, – спросил ее зловонный алкоголик, оправляясь в штаны, - вы что-то сказали?

 

- Я говорю, как много здесь несчастных, нищих людей. Если бы наша элита пожертвовала, - голова на секунду затерялась в подсчетах, - хотя бы 0,00235 процентов своих состояний, что равняется примерно 0,0372 биткоина, остальное население планеты было бы обеспечено продовольствием на 31415 лет…

 

 

 

Елена Валюшкина 

Басня о селезне, провозгласившем себя человеком

Седьмой день рождения! Круглая дата! Селезень Борненцель как никогда чувствовал себя, как принято говорить у людей, хромой уткой. Нет, лапы служили по-прежнему хорошо, да и с крыльями проблем не было: по скорости лёта он мог дать фору многим своим молодым сородичам. Но какой это имеет смысл? Жизнь не задалась, не задалась с самого начала, а сейчас она как будто просачивалась куда-то вглубь, как иная шустрая рыбёшка успевает ускользнуть из-под клюва. Жизнь его выходила на некую прямую, за которой конец был отчётливо виден, и сейчас ему хотелось зацепиться за этот последний поворот, застрять в этом проёме и не видеть, не осознавать, что там дальше. Вот в такую неприятную историю он попал.

Да и когда, с другой стороны, успеешь об этом задуматься? Сплошная суета. В этой суете постоянно кажется, что ты занят чем-то важным, но — словно щелчок по клюву приходит осознание, осознание, что ошибка произошла ещё раньше. Сейчас все потеряно: его партнёрша и часть членов его стаи погибли, задавленные гигантской металлической птицей. Только это событие и пробудило в нём это осознание. Да, были утки-мудрецы, которые предупреждали о чём-то подобном. Но, как всегда это бывает, осознаёшь, когда тебя кто-то клюнет. Борненцеля клюнули одиночество и опустошённость. Принято считать, что подобные глубокие переживания касаются лишь людей, или на худой конец сожительствующих с ними животных в контексте взаимодействия с хозяевами. Жалкая утка! То ли дело люди — у них есть врачи всяких специальностей: один за глазами следит, другой за зубами… У уток, увы, не так. Один врач, да и то, пока долетишь до него! Но ото всех этих переживаний голова у Борненцеля болела так сильно, что он решил добраться-таки до него. 

И вот он долетел до кабинета и отстоял очередь.

— На что жалуемся? — поинтересовался врач.

— На голову жалуется, — сказал Борненцель о себе в третьем лице для пущей важности.

— Это хорошо. Легкие дышут, сердце стучит… — доктор внимательно пощупал пёрышки пациента.

— А голова? — с надеждой спросил селезень.

— А голова — предмет тёмный, исследованию не подлежит, — усмехнулся доктор.

Селезень понуро склонил свою тёмную голову и вылетел. Надо что-то предпринять.

И тогда Борненцель решил стать человеком. Гениальная мысль! Если и могла когда-то одна утка пережить эту метаморфозу, то ей должен стать он. Стать человеком! Как высокопарно это звучит! Многим ли людям это удавалось? В потоке бессмысленных и бесполезных приказов, в гонке за выживание, когда смерть — лишение всех прелестей быта, которые почему-то оказались так важны для тебя, что значит, быть человеком? Мог ли понять это несчастный селезень? Нет, он этого понять не мог. Но он чувствовал, как он возвысится над безысходностью, когда это превращение осуществится. Ему пришла в голову мысль, что утки отличаются от людей тем, что когда наступает… то самое — птица перестаёт существовать, за исключением подвергшейся соответствующей обработке и представленной к столу, память о которой слегка переживает саму утку (он не понимал, что в виде отрыжки). Тогда как человек продолжает жить — пусть фантомно — но в виде каких-то невообразимых каменных образований. Определённо: Борненцелю надо было стать человеком, переродиться. Нужно найти только кого-то, кто поможет. И тогда Борненцель пришёл к судье.

— В чём заключается ваша проблема? — камерным тоном произнёс судья.

— Не могу больше быть уткой, — сказал Борненцель, вкладывая в эти слова наибольшую жалость.

— Это бывает, — так же спокойно ответил судья.

— Хочу стать человеком.

— Человеком? Зачем же? — судья говорил это также монотонно, без тени удивления.

— Чувствую в себе все силы для этого. Плюс глубину мысли, — гордо произнёс Борненцель.

— Ах как сладко, — судья потянулся в кресле. 

— Кто мне поможет? Каждый имеет право стремиться к высшему! — селезень решил взять напором.

— Да, каждый, но не каждый способен понять, что есть высшее. Когда ты в своей шкуре, легко завидовать тому, кто в другой. Ты и знать не знаешь, как он мается, только на секунду дай ему вылезти из неё. Ты же утка, питаешься много чем животным. Для твоих жертв ты гигантский беспощадный монстр. Не думаешь, что кто-то из них хочет стать тобой? — судья уставился на гостя.

«Э, так дело не пойдёт, — подумал Борненцель. — Что за философию развёл?»

И селезень вылетел прочь.

«Чтобы стать человеком, мне надо пообщаться с кем-то из людей», — заключил он. Сказано — сделано. Селезень выбрал подходящего объекта и начал расхаживал рядом с предельно важным видом. Человек отломил крошево и бросил на траву. Борненцель был не голоден, но воспринял это как знак внимания и почтения, поэтому проглотил кусочек.

— Как мне стать человеком? — спросил Борненцель.

— Человек познаётся в поступках, — ответил хлебодатель.

Борненцель задумался, и пока он думал, человек ушёл. Рядом косили газон, и Борненцель подлетел туда. Косильщик заканчивал работу, а селезень подлетел к скошенному участку и начал выдёргивать листики. «Разве можно так косить? Так неаккуратно!» — думал он. «Вот теперь это уже хоть чуточку похоже на газон», — оценил он с высоты птичьего полёта. Первая галка в списке поступков была. 

Далее Борненцель заметил, что синицы сортируют мусор по разным бакам. «Глупые! За что взялись?» Он подлетел и начал командовать:

— Выложите вначале весь мусор перед собой, чтобы было ясно, что есть что.

 Синицы послушно вытащили обратно из контейнеров массу всякой всячины. 

— Хорошо. Теперь пластик отложите вправо, а влево бумагу.

Синицы начали хлопотать, но Борненцель быстро заметил, насколько некрасивые и неровные кучки получаются. Тогда он остановил синиц и предложил начать заново. Птички стали спешно перекладывать неточные предметы, но селезень захлопал крыльями и раскидал мусор. Синицам пришлось начинать сначала. Через час мусор был красиво рассортирован. Борненцель почувствовал себя довольным. Поступки, поступки! Он начал их совершать!

Тут он увидел гусыню, которая заканчивала кормление своих птенцов. 

«Устала, небось», — подумал он и начал таскать червячков. Гусята были сыты, но инстинктивно запищали, завидев еду. Гусыня зашипела на Борненцеля. «Вот! Вот она цена добрых дел», — подумал он. Но путь, избранный им, верен, в этом сомнений не было. Сможет ли он? Борненцель решил полететь тогда к Великому Мудрецу.

— Я заслужил стать человеком! — с порога вскрикнул Борненцель.

— Что же ты такого совершил? — ласково покачал головой Мудрец. Селезень начал быстро перечислять. 

— Достаточно, достаточно, — остановил Мудрец, видя с каким упоением птица ударяется в перечисление.  

— Всё, что ты сейчас назвал, присуще людям, — Борненцель довольно поднял голову. — Но знаешь, как таких называют? И как к ним относятся сородичи? Я могу тебя сию секунду обратить в человека, но подумай, справишься ли ты с этим. 

Борненцель вновь задумался, и вдруг поймал себя на мысли, что собственно думать он не умеет. Он понял, что Мудрец имеет в виду, что-то не очень хорошее для него, но что именно?

— Великая польза есть учение. Но ты пока ничем не можешь помочь другим, — продолжил Мудрец.

— Будь я человеком, я бы многим помог! — селезень уже не был так уверен в себе, но еще пытался изображать какую-то напыщенность.

— Я расскажу тебе, как обстоят дела у людей. Есть среди них те, кто ничего не делает, но постоянно раздает оценки и советы тем, кто что-то делает. «Я бы так никогда не поступил на его месте!» — формулируют они откуда-то из подвала. Другие делают охотно, но смысл для них не сколько в делании, сколько в озвучивании результатов. «Посмотрите, чего я добился!» , говорят они. Третьи делают много, но постоянно недовольны собой. Их максимализм настолько надоедлив, что ни у кого нет сил слушать «опять я все сделал ужасно». Мало только тех, кто отказывается совершать какие-то дела, зная о том, что не сильны в них. То есть, в общей массе это все люди, но как сознательный акт преодоления желания...

«Опять какие-то премудрости! — подумал селезень. — Зачем все это так усложнять? Я человеком стать хочу, а он мне… Да, он мудрец, но я и не пытаюсь стать мудрецом!»

Так и рыскал Борненцель, но так и не понял, почему он не может стать человеком. Зато в этих размышлениях как-то растворилась тоска по своей утиной сущности. Всё вновь обрело смысл. И он зажил.

 

В этой своей нелепой погоне за недостижимым селезень, в общем-то, оказался подобен многим людям, которые гонятся за красивой табличкой. В погоне этой он был мудр и высокопарен, да только табличка эта не несла никакой информации. Да что говорить — любой из нас, людей, подобно этому селезню любит акцентировать внимание на чём-то, чтобы придать хоть какой-то смысл бытию. Начинает осознавать важность каких-то моментов только после глобальных потрясений. Не дослушивает до конца, когда не может чего-то понять. Борненцель не стал человеком, но, к сожалению, каждый из нас очень часто ведёт себя как он. Утешило бы это его? Вряд ли. Но почему каждому из нас не научиться вырываться из склок по мелочам и подать тем самым добрый пример несчастному селезню?

 

 

Александр Михайлов 

 

Поваренная книга Эстьена Лорана

«Советую запомнить, что меланхолики мстительные, поэтому не стоит меня огорчать, если вас, конечно, интересует хорошая оценка в зачётке», – с невыразительной интонацией произнесла Белла Клеопатровна и, словно нарочно растягивая слова, продолжила вводную лекцию. «А ещё меланхолики дико медлительные», – вставая с места, проговорил один из студентов, из тех, что вечно перечат преподавателям. «Ну что вам стоит, отпустить нас пораньше?» –  добавил парень. Белле это, и, правда, ничего не стоило: время как ценность перестало иметь для неё значение ещё несколько веков назад. Именно тогда, на неопределённой возрастной отметке, находящейся на границе между той, что позволяла противоположному полу задерживать на Белле взгляд и той, что делала этот взгляд стеклянным, преподавательница науки о душе остановилась, словно неисправные часы. Однако жизнь неутомимо продолжала в ней тикать, но часовую стрелку сдвинуть с места ничто не могло. Примерно раз в век женщина обращалась к какому-нибудь узкому специалисту, дабы справиться о своём престранном состоянии, но медики находили её слишком здоровой и теряли к ней профессиональный интерес раньше, чем пациентка успевала поделиться откровениями насчёт застывания в бальзаковском возрасте. Один из врачей советского замеса, увидев Беллу Клеопатровну, разыграл сам с собой небезызвестный диалог:

 – На что жалуемся?

 – На голову жалуется.

 – Это хорошо, лёгкие дышут, сердце стучит…

 – А голова?

 – А голова – предмет тёмный, исследованию не подлежит.

Завершив кривляться, он разразился таким хохотом, что из соседнего кабинета постучали. Понятное дело, что ему о своей многовековой проблеме Белла рассказывать не стала.  Перемещаясь из одного столетия в другое, она меняла страны и языки, род деятельности и увлечения, но пребывала в одиночестве, потому как близких родственников у неё в силу суперпочтенного возраста не могло быть в принципе, а обзаводиться новыми, ежевечно продолжая род, ей не позволяли этические соображения. Врождённая интеллигентность и глубоко запрятанный, но проскальзывающий во всех её жестах и репликах аристократизм притягивали к себе внимание людей, но никому и в голову не могло прийти, что эффектная миниатюрная блондинка со слегка одутловатым из-за филлеров лицом пережила не одну революцию, в том числе сексуальную. Как-то, отмечая день рождения в кругу коллег, Белла сболтнула лишнего про свои нескончаемые  путешествия, и к концу празднования один из сотрудников, тонкий знаток трансперсональной психологии, принялся уверять Беллу, что ей нужно переместиться в прошлое и попробовать повлиять на ситуацию оттуда. Призыв носил столь эмоциональный характер, что распалившегося оратора пришлось выпроводить домой, чем и занялся не без удовольствия ярый бихевиорист с соседней кафедры. Впрочем, проницательная Белла и сама понимала, что, порывшись в прошлом, могла бы многое осознать, но предпочитала растворяться в настоящем. Под ним подразумевалось максимальное получение удовольствий от жизни, в том числе плотских. Партнёров для практической реализации гедонистических теорий Белла выбирала сама, не позволяя им осуществлять выбор за неё, а заполучив очередного бой-френда, исчезала из его жизни.

В нынешней Беллиной квартире-студии на тихой тенистой улице царил уют, но всё что наполняло помещение, представляло собой ультрасовременные конструкции и предметы. Белла Клеопатровна не переносила на дух антиквариат, поскольку сама им отчасти являлась, а к самолюбованию была не склонна. Вот и сегодня Белла откинулась на спинку умного дивана,  принявшего изгибы её тела. Издав мурчащие звуки, устремила взгляд на потолок, демонстрирующий звёздное небо, и когда её веки, приятно ослабев, стали закрываться, отдыхающая приметила шкатулку, когда-то припрятанную на непозволительно высокий шкаф. Ларец из тонкорезного металла, инкрустированный драгоценными камнями, был единственным предметом старины, из всех вещей коими обладала Белла Клеопатровна и настоящим произведением искусства. С ним она не расставалась с тех самых лет, в которых застряла, но открывать побаивалась, убирая в такое место, откуда достать его было нелегко, а подчас без посторонней помощи и невозможно. Проявив чудовищную изобретательность, Белла добыла оберегаемую от самой себя шкатулку. Ключик, вставленный в миниатюрную скважину, даже не пришлось проворачивать, и переполненный артефактами тайник открылся без труда. Первым, что из него извлекла хозяйка, было странное приспособление – полоска бархатной ткани, натянутая на проволоку. «Софиста твиста?» – вопросительно хмыкнула Белла и отложила украшение для волос в сторону. Следующим она взяла хайратник, сплетённый из разноцветных ниток. Неожиданно в комнату ворвался воображаемый ветер, принеся с собой ароматы луговых трав и пощекотав ноздри Беллы дорожной пылью, а сквозь его свист в уши женщины ворвался этнический джаз, перебиваемый хитом битлов «all you need is love», словно кто-то, меняя радиочастоты, переключал каналы. Пока тонкие пальцы Беллы Клеопатровны сжимали фенечку из шестидесятых, она успела вспомнить строки из своего стиха о свободе Вьетнама и мысленно споткнуться о собственные брюки клёш. «Ох ты, Господи, какая чушь несусветная!»    воскликнула Белла, пробежавшись глазами по пожелтевшему, потрёпанному листку с аккуратно написанным на нём текстом. Институткой она с подружками-воспитанницами развлекалась, сочиняя истории о чёрной даме, и, обмениваясь ими. Начирканное карандашом на  газетном клочке расписание просветительского кружка пробудило в Белле воспоминания о петроградских буднях, и она, содрогнувшись от внезапного холода и стука тяжёлых башмаков по булыжной мостовой, убрала фрагмент периодики обратно. Крохотные дощечки из латуни с надписями на санскрите на миг перенесли Беллу туда, где она, постигая таинства, едва не ушла в нирвану, но опасаясь не вернуться, порвала с эзотерическими практиками. Открытка с английским посланием на обратной стороне привела Беллу в полный восторг, и она принялась напевать песенку про крестьянок, собирающих в корзины брокколи. Копаясь в шкатулке с серёжками, медальонами, пуговицами, фантиками и прочим, женщина испытала ещё немало пронзительных мгновений. Недоумевая, отчего столько лет тайник пылился, она уже принялась складывать в него все просмотренные предметы, как вдруг  обнаружила прежде незамеченный свёрнутый в трубочку и перевязанный атласной лентой плотный лист бумаги. Он, развязавшись, оголился всеми  изящными витиеватыми буквами, всем письмом.

«Дорогая Белин. Я всё ещё не готов признать, что волей судеб, мы не можем быть вместе, но, всем сердцем любя вас и внимая вашим словам, оставляю попытки искать вашего расположения. Однако, знайте, что, сколько бы жизней я не жил, ваш неизменный образ будет со мной всегда, и, пока не настанет тот день, когда мы сможем  воссоединиться, время остановится для нас».

Преданный вам, Эстьен Лоран.

«О Стивен, Эстефан, Эстебанито!» – на нескольких языках одновременно, взывая к автору письма, воскликнула Белла Клеопатровна каким-то неестественным шелестящим голосом, похожим на звучание граммофонной записи. Состояние, которое она испытывала, было ни с чем не сравнимо и отдалённо напоминало давний эзотерический опыт. Словно нечто неведомое высвободилось из оболочки, являющейся Беллой, и вознеслось над ней, подобно облачку. Волосы Беллы окрасились в серебристый цвет, а кожа, сморщившись, как кожура яблока долго лежащего в тёмном и тёплом месте, потемнела, но облачко это совсем не тревожило. Оно парило в замкнутом пространстве квартиры, но в то же время и за её пределами.

А тем временем, в другом уголке земного шара ландшафтный дизайнер Эстьен Лоран, затеявший ремонт чердака, нашёл среди хлама ветхую поваренную книгу. Вообще-то Эстьен не слишком увлекался кулинарией, однако неведомая сила, побудила его перелистать старинное издание. Оно принадлежало ему с той поры, когда он испытывал страсть к поварскому делу, превосходящую страсть к упорядочиванию садовых насаждений. Письмо, скрываемое истончёнными страницами, вырвалось на свободу, едва ветер, проник в чердачное окно, а пальцы Эстьена коснулись тех самых, оберегающих послание, страниц.

«Дорогой Эстьен. Вы забудете меня, гораздо быстрее, чем можете себе представить. Быстрее, чем вино, налитое в бокал, перестанет пузыриться и пощипывать язык. Быстрее, чем прожарятся обожаемые вами каштаны для блюда из савойской капусты с розмарином и кориандром. Быстрее, чем приготовите оливковый соус для спагетти. И я позабуду вас. Однако воспарю над собственным невежеством, если пойму, что наша любовь громче предрассудков, произнесённых и написанных слов, расстояний и, наконец,  громче времени…».

Сложенные в углу коробки рухнули на пол, заставив адресата прервать чтение. Он аккуратно пробрался по выпавшим вещам к месту их падения. Внизу под коробками, находилась радиола, которую теперь ничто не загораживало. Повинуясь интуиции, Эстьен нажал кнопку включения, и на устройстве, больше напоминающим мебель, нежели радио, засветились красные и зелёные полоски. Из динамиков вместе с облаком пыли вырвалось:

«All you need is love,
all you need is love,
All you need is love, love,
love is all you need».

Пыль вызвала резь в глазах Эстьена, а музыка – дрожь в теле, и он, пятясь к выходу, посбивал стоящую на стеллажах кухонную утварь. И напрасно пытался Эстьен заглушить песню, закрыв дверь чердака и заткнув уши.  Даже, когда отважился вернуться к радиоле и вырубить её, музыка не заглохла – она лилась отовсюду, из всех частей дома, сотрясая стены и приводя в движение портьеры. Обессилев, Эстьен обмотался портьерой с головы до пят и провисел в качестве занавески до следующего дня, пока обеспокоенные непрекращающейся музыкой соседи не проникли в дом и не размотали хозяина жилища. В руках он сжимал старинную поваренную книгу, повторяя всего два слова: «Бон апети, бон апети…».

 

Дата публикации: 30 августа 2019 в 15:56