475
Тип дуэли: прозаическая
Тема Дуэли: Жизнь

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Формат выхода в данном раунде: Дальше в верхней части останутся только победители матчей. а вторые и третьи места присоединяться к нижней части турнира и продолжат борьбу за выход в финал уже там. 

Задание написать рассказ на любую тему и жанр. С единственным условием - включить в любое место текста данный диалог из фильма.

— А жизнь — всегда такое дерьмо или только в детстве?

— Всегда.

Голосование продлится до 9 сентября.

 

 

Дон Крич

Енот в Новый год. Непридуманные истории

– Привет, ребята! Я – Енот! Ух ты, бантик! А платьице какое! М-м-м, и кармашек… А что в кармашке? Ну-ка, покажи! Покажи, а то сам найду!

Ребята хохочут, зажимают потными ручками карманы. Стесняются. Енот ртутно носится по рядам, чешет ушки и рассыпает белое конфетти.

Енот – это я. Со мной снеговик, зайка, пес, курица-ниндзя и марсианин в зеленых лосинах. Все мы – герои новогодней сказки из серии «вы что курили, господа артисты». Но детям почему-то нравится.

У меня роскошный хвост, красный шарфик и смех, леденящий кровь. Напарник мой, снеговик, не менее хорош – на нем пять кило снего-ваты и рыжая морковка. Загадываем загадки. Снеговик:

 – По реке плывет бревно. Ох, опасное оно!..

Далее по тексту: тем, кто в речку угодил, очень страшен…ясно, кто.

– Ох, опасное оно! – говорит Снеговик. – Тем, кто в речку утонул

Неловкая пауза. Дети чешут макушки. Снеговик паникует под морковкой.

– Тем… кто в речку утонул… страшен очень…

С заднего ряда слабый голосок:

– Акул?

Остальные эхом:

– Акул, акул!

Енот, ухмыляясь, несет в задний ряд конфетку.

Сцена пятая. По плану Енот долго и трудно ищет золотой снежок, спрятанный за елкой.

Выбегаю:

– Ребята, а вы не видели золотой снежок?

– Видели! – радостно отвечают ребята. – Вон он лежит!

И правда, лежит, зараза. Выкатился, видать, когда марсианин на елку налетел. А у меня причитаний еще на минуту: там, за сценой, зайка в белочку переодевается. Начинаю суетиться – лезу под стулья, ищу за шиворотами и в тапочках.

– Как же так, – пищу, – пропал, пропал снежочек!

– Да вот же он! – негодуют ребята.

– А ведь из чистого золота...

– Ено-о-от! – ребята скачут и тычут пальцами.

Уф, здравствуй, белочка. Наконец-то ты пришла.

Танцы-шманцы-обжиманцы. Белочка поет песенку, все быстрее и быстрее. Ребята вслед за белочкой повторяют нелепые движения. Чернявый мальчик с карманами, полными конфет, нехотя поднимает ногу и спрашивает:

– Енот, а жизнь всегда такое дерьмо или только в детстве?

– Всегда, – отвечает Енот и хихикает в усы.

После мальчика окрестят Цукерманом и станут на репетициях шутить – а вот тут, мол, Цукерман скажет... Годы будут идти, а виртуальный Цукерман с «дерьмом» и конфетами не покинет нас уже никогда.

Хороводим хоровод. Краснощекая девица дергает меня за лапку. Шипит, потряхивая пестрыми бантами:

– Ты не настоящий енот!

– Настоящий! – я делаю бровки домиком. – Видишь: носик, ушки, хвост…

– Все равно не настоящий! – она топает ножкой и явно целится укусить.

– А ты… а ты… не настоящая девочка! Вот!

Ныряю в центр хоровода. Там, в меня, кажется, еще верят.

Хрусь!

Кто-то дергает мой хвост, да так сильно, что трещат швы. Успеваю заметить щеки и пестрые банты. Обиделась, искусственная девочка.

– А теперь, ребята и зверята, фотографируемся, – басит Дед Мороз и, отдуваясь, падает на стульчик. Под шубой у него килограммов шестьдесят, не больше. Живого веса. Плюс бронежилет – для солидности. Он-то, жилет, дедулю с ног и валит.

Я ощупываю хвост. Беда-беда, болтается на ниточке, как не родной.

А ну вас, злыдни, фоткайтесь с курицей! Громко топая, ухожу за сцену.

Брошенные дети скандируют: «Е-но-тик! Е-но-тик!»

Потрепанный и злой, енотик бочком возвращается в зал.

Щелк-щелк! Следующий! С енотиком хочешь? Пожалуйста. Щелк-щелк! Следующий!

Мальчик – беленький, щуплый, тот самый, который акул.

– Ты устала? – спрашивает.

– Да, – буркаю я, придерживая хвост.

– А в том году ты Бабой Ягой была. Я тебя по глазам узнал. Ты хорошая.

И обнимает – крепко так, словно весь год по мне скучал.

 

Ну и черт с ним, с хвостом, – думаю я, обнимая акула, – уж как-нибудь да пришьем.

 

 

 

Кит Гласко 

— А жизнь — всегда такое дерьмо или только в детстве? 
— Всегда.

*

А жизнь — всегда такое дерьмо?

*

Облокотясь на подоконник, свесившись в окно, угольком сигареты целясь в гранатовое солнце. Эта стоит, балансируя на одной ноге, выпятив зад, подметая пол волосами, натягивая белый, в честь праздника, чулок.

- Темно скоро будет, - понизив, как на уроке, голос, больше по привычке, чем для статуса, - ты бы поторопилась, - добавил, потом только вспомнив, что уже никакой ответственности ровным счётом, что не моя уже вотчина, что отношения не имею. Машу рукой, кончиками губ тянусь к кончику сигареты: её дело, лишь бы поскорее собралась.

Вполглаза наблюдаю, как тянет плотную ткань платья по круглому мягкому телу. Нам надо поговорить, Маша, - давно пора решиться, но сегодня жарко, липко и лениво, пожалуй, я скажу ей всё потом.

Позже. Когда придёт опять. А придёт она непременно.

Она влюбилась в меня, как кошка.

Маша оправляет платье, оборачивается, смотрит всё так же угрюмо, берёт бутылку со стола и делает большой глоток.

- На дорожку? - хохотнул, разглядывая гостью в жёлто-малиновом свете лампы и солнца.

Не отвечает. Проскальзывает в босоножки и двигает к двери. Я поспешно подскакиваю, тушу окурок, машу свободной рукой — погоди погоди!! Куда одна!! - и несусь её провожать, а то куда по коммуналке без сопровождения?!

«Это моя подопечная Маша. Она зашла поздравить меня с окончанием учебного года».

*

Я не боялся — что уж, куда там, я уж что-что, а не трус, хех, - но эти встречи надо было прекращать. Весь учебный год она перед моими глазами выписывала бёдрами вензеля, и поди,  удержись, когда такое «сочное да наливное» роняет нарочно ручки со стола, да забывает всякую ерунду в парте после окончания занятий.

Но теперь, когда позади последний год, а впереди целое лето, больше рисковать (я ли боюсь  риска, хахаха) не-же-лательно а потому на всякий случай, исключительно в назидательных целях я перестаю посещать ту же булочную и не открываю на подозрительные стуки в дверь.

Но однажды - всего однажды - попался и я: коротал вечер за бутылкой терпкого рубинового в компании папирос и груш, и как-то даже забыл предупредить соседей, что «меня нет дома»  и в случае позднего визита кого-то из учеников, я принимать не готов.

А потому в девятом часу вечера постучала ко мне, уже хмельному, старушка — соседка и впустила в тонущую в сумраке комнату прихрамываюшую Машу.

- Вот, - улыбается, - Ваша что ль ученица-то?

Ой, Людмилмакарна, Ай, Людмилмакарна, моя моя!

- Да что же с тобой, Маша?

Маша хромает до моего стола, усаживается, вытягивает ногу и, едва-едва улыбаясь одними уголками губ, пожимает запечатанными в толстую шерсть тесного платья плечами.

- Я рядом была. Упала.

Из коридора уже заглядывала вторая пара глаз - соседи ещё не разъехались по дачам и спать ещё не разошлись, а потому нацепляю на себя важный вид и закладываю большие пальцы за ремень.

Так-так-так, - нарочно погромче и погрозней, - что за фокусы, Иванова? Что за шалости в Вашем возрасте? Я Вам больше не учитель, но раз уж недалеко, и раз уж у Вас колено вот, кажется, ушиблено, то, так уж и быть, сидите. Мы сейчас… Мы ваткой. Людмилмакарна! - поворачиваюсь на каблуках, обращаюсь к застывшей в дверях соседке, - есть ли йод у Вас или зелёнка? А то вот тут, понимаетебывшая ученица, понимаетеприскакала по знакомому адресу своего старшего товарища, верно, недалеко здесь где-то шмякнулась. Понимаете? - хлопает старушка на меня глазами, - нам бы ваточку…

Из коридора тянет свежепостиранным бельём и кислой капустой: соседи готовятся ужинать, соседи квасят и тушат. Следую за моей Макарной до её комнаты, принимаю с благодарностью изумрудный тюбик, тут же пальцы себе пачкаю.

В комнату вернувшись, даже дверь плотно прикрывать не стал: пусть слышат, что ничего у меня сейчас не происходит, что тут человек по делу зашёл и ничем таким мы тут заниматься не планируем. Но когда, осторожно ступая, пересаживается на кровать, спускает дырявый на коленке чулок, протягивает мне ногу — мажь, - и, схватившись за бутылку, опрокидывает в горло прямо моё вино, то, поминутно оглядываясь, обливаясь потом, чуть ли не зубами стуча, но всё же успеваю буквально за каких-то пару минут, слишком поспешно и неаккуратно действуя, слишком торопясь и каждого шороха пугаясь.

Только потом уже, позже и каким-то задним умом соображая, что перепачкал и брюки и простынь, что и на ватку попало, и теперь придётся в аптеку идти, чтобы Макарне заменить, и что дверь, хоть и прикрыта, но не захлопнутачто весь дом, наверняка, слышал кроватий скрип и моё дыхание: хриплое, сдавленное, но всё равно слишком, СЛИШКОМ частое и громкое.

Маша дура — поспешно натягиваю брюки и захлопываю ремень.

- Чего припёрлась?! - шиплю, ревниво наблюдая, как проскальзывают остатки вина в её ненасытную глотку, - больше чтобы не…

Но она уже натягивается, оправляется, заплетается и, ударив по банке с зелёнкой указательным и большим пальцами, даже уже и не прикидываясь хромой, идёт, чуть покачиваясь, от выпитого, к двери.

Я её хватаю за руку, усаживаю на кровать, щипаю вату и горланю в выглядывающий из-за двери коридор:

- Ну вот и всё. Можешь бежать домой. Молодец, что зашла, ранки надо вовремя обрабатывать! - размазываю ей зелёным по коленке, чтобы хоть видимость была, чтобы заметили и не подумали чегокогда будут нас провожать взглядами из кухни до двери.

Маша молчит и смотрит себе под ноги. Ну чего она пришла? Ведь так невовремя и слишком рано! Почему именно в меня, ведь, даже, кажется, не такой уж писанный красавец, чтобы беззаветно, бесстрашно, безрассудно. С другой стороны — в её-то возрасте только и разговоров, наверное, что о молодом черноглазом учителе, да о… ах, пустое! Маша не виновата, тут гормоны, весна, окончание школы. Но всё равно… Маша…

- Иди! - шепчу, подталкивая её к приоткрытым дверям. Господи ты Боже мой, ну ладно — она, но я-то: взрослый и сознательный! Распахиваю дверь, цежу сквозь зубы, - И чтобы больше не показывалась тут… - и продолжаю уже почти бессознательно, - пока соседи дома.

Красный, как РАК, выпроваживаю её из квартиры, шарю воровски глазами по коридору и запертым дверям своих соседей.

- Ну вот и всё, Маша! ОТДОХНУЛА и пора. Всего доброго, родителям от меня привет, - и чуть не хлопаю дверью у неё перед носом: всё от волнения, от волнения.

Дура! Идиотка! Бестолочь!

Влюбилась в меня, как кошка, и ходит ходит целыми-то днями, каждый вечер у меня. И если ночью ещё получается её незамеченной провести, то что же я вечером людям скажу? Почему с выпускницей в комнате запираюсь?

«Вот, - скажу, - допрыгалась. Пришла… мы ей коленочку помазали...».

«Коленочку помазали?! А заодно и вату мне всю обкончали!» - как теперь Макарне ватку отдавать? Сбегу! Сбегу до ночи. Куплю коньяку и ватку захвачу. Одни траты с этой Машей.

Маша — дура!

*

День прошёл и неделя за днём и за днём ещё неделя.

Она звонит ко мне три раза: дзинь! - дзинь! - двинь! - и я сразу знаю, кто пришёл.

- Ну, проходи, - вздыхаю. Увязалась, девчонка, без памяти втрескалась, по самые завязла уши.

- Ну, проходи, горе луковое, - ремень выскальзывает из брюк, - что с тобой поделать?

Давай, рассказывай (только ТИХО!!), как дела, как день прошёл, как лето проводишь, как поступление?

Но молчит.

Курит мои папиросы, пьёт моё вино, смотрит распахнутыми глазами с длинными, как у коровы, ресницами, и хлопает на каждое моё слово.

- Вино кислое, - говорит, - яблоки есть?

Яблок не держу, но для этой вертихвостки приберёг шоколад.

- На, - грю, - лопай, - засовывает в рот по две пластинки, качаю головой, - что мне с тобой делать?

Она пьяной не напивается, но, напившись достаточно, уходит. Не хочет компрометировать, боится быть в тягость.

- Куда ты на ночь глядя? - и тут же опомнившись, уже натягиваю рубашку и трусы, машу на неё руками, - иди, иди!

Проводить тебя, милая? А, впрочем, кто же таких провожает?

Нам с ней по паркам не гулять, за руки не держаться, не дышать томно, не смотреть украдкой. Нам не с ней не кушать мороженое на скамейки у набережной, нам не выбирать сеанс в кино и на заднем ряду не целоваться. Девчонку жалко и девчонку можно понять: я высок и статен, я красив и я умён. Я проучил её целый год, но через месяц после знакомства с классом она пришла ко мне сама и сама себя предложила.

Сползает чулочек по тонкой белой ножке: я мог ли отказаться?

Год пролетел незаметно в бесконечных занятиях и тайных встречах — девочка мурлыкала по мне, как кошка, а я не смел её не пустить. Угрюмая, молчаливая, толстокосая, черноглазая — она почти всегда молчала, никогда не улыбалась и за последний учебный год научилась курить.

Я пытался было разговорить её, сто раз начинал беседу, раз десять вызывал её к доске, ожидая ответа на урок, но она только молчала и весь класс смеялся над ней.

Я ни раз замечал, как хихикают одноклассники и одноклассницы, когда она стоит у доски, повесив голову, разглядывая носки своих туфель, покачиваясь слегка на месте.

Пару раз, правда, я угадывал, что она и сама было хихикнула, но, чёрт возьми, ей-то хихикать с чего? Значит, показалось — уверял я себя тогда: это создание хихикать не умело.

Я понимал, что надо кончать нашу связь, понимал, что сам должен предпринять решительный шаг, а не ждать, что она про меня забудет — это было невозможно.

Да, вероятно… почти наверняка… однозначно(!) я причиню этой девочке боль, но ведь нельзя, чтобы так беззаветно, почти слепо, молчаливо — и одного только меня.

Она красавица. Как-будто умница. Несомненно простейшая и добрейшая душа.

Я же — всего лишь учитель. К тому же провинциальный. Нельзя, чтобы именно в эти лапы было передано безраздельно и совершенно юное сердечко.

Впереди у Маши долгая и, будем надеяться, счастливая жизнь.

А потому я, хотя бы из чувства жалости, должен положить конец нашим встречам.

Прости, Маша, - я должен ей сказать, - я никогда не смогу тебя полюбить.

 

— А жизнь — всегда такое дерьмо или только в детстве?

*

Она хохотала.

Смеялась.

Буквально заливалась смехом.

Я и раньше видел, как она смеётся и озорничает. Но это всё было так — глупости на переменке: одноклассницы тормошили её, требовали участия в игре. Она и соглашалась, наверняка, нехотя.

Маша не была создана для веселья. 
Маша была создана для тихой достоевщины в тени моей квартиры.

Так я думал.

Так убедил сам себя.

Так полагал до этого самого дня.

Маша смеялась.

Маша заливалась хохотом.

И Маша показывала на меня пальцем.

Я стоял буквально в нескольких шагах, присутствуя вместе с прочими учителями на линейке — последней в жизни этих ребят. Паляшийся под маем, ошарашенный, удивлённый и почти испуганный, я ловил летящий в меня Машин смех и, несмотря на жару, покрывался холодным потом.

«Ваточка, - передразнивает меня дура - Маша, - зелёночка», - хохочет, держась за бока.

Маша — дура.

Маша — сука.

Почему она так себя ведёт?

Её безмозглые товарки пялятся на меня: заглядывают сначала робко, потом уже смелее. Смотрят исподлобья, растягивают наглые, хищные улыбки по лицу, слушают, как лжёт им самым наглым образом их бывшая одноклассница, смотрят, посмеиваясь и прищурившись, как изображает Маша самым неприличным жестом то, чем занимались мы с ней в уютные часы нашего сумеречного уединения.

Маша делает - оп! иииии рррррраз! иииии ещё толчок!, - изображая, вероятно, как я овладевал ею на прохладных простынях в стенах моей тёмной комнаты.

Маша закатывает глаза, Маша прикладывает руку к груди, Маша вздыхает театрально и томно, пародийно копируя мои собственные жесты в те часы, когда я пытался донести до этой глупой девчонки КАККОШКАВМЕНЯВЛЮБИВШЕЙСЯ , что мы не можем быть вместе, что связь наша противозаконна и опасна, что нельзя же только одного меня во всю жизнь и любить.

Я хотел за голову схватиться, хотел волосы на себе рвать. Но нельзя, нельзя было подать виду, что я понимаю, над чем так весело гогочет эта с ума сошедшая девчонка, а потому я стоял, вытянувшийся по струнке, смотрел упрямо вперёд и буквально сочился ледяным, прожигающим одежду потом.

С сцены - «бубубу, дорогие выпускники, бубубу». «Дорогие выпускники» бесновались и галдели в нескольких шагах от меня: подмигивали, облизываясь, потирали липкие ладошки и хихикали, хищно клацая зубами.

Маша — дура.

Маша — сука.

Я её убью!

Еле тянет слова с трибуны какая-то баба в кудрявом парике, еле-еле аплодируют ей, растянувшиеся вдоль здания школы. Маша и её одноклассники прыскают со смеху, оборачиваясь то ли на меня, то ли на пустырь за моей спиной. Что им от меня надо? Чего они хотят?

Я ничего не делал! Я ни с кем не вступал! Это просто — хах.. - невозможно! У меня же одна комната, я же в общежитие - Макарна буквально за стеной! Какие такие внепристойности?! С какой такой выпускницей?! Вы что, белены объелись, с ума сошли, голову совсем потеряли? Я уважаемый - ик! - педагог! Я буду жаловаться — ик! - куда надо! Я всем напишу! Я растрезвоню! Да я! Я!

- Ваш последний прощальный звонок!- загремело под небом и в небе — гром разразился настолько внезапно, что вскрикнули невольно все, собравшиеся на линейке этим утром.

Даже ЭТА. Даже МАША. Даже она «ой!» ойкнула от неожиданности, на секунду снова показав миру то нелепое, пустое, тупое выражение, которое никогда не сходило с её лица во время наших встреч.

На сцене заткнулись: кто-то подхватил первоклашку на руки и понёс вдоль притихших рядов под аккомпанемент колокольчика и надвигающегося грома.

Ряды молчат - в такие минуты принято было молчать, -  но я знал, что стоит мне сделать хотя бы шаг, стоит только пошевелится, и зажужжит, загалдит снова этот улей, вцепятся в меня десятки жал этих мерзких, подлых, лживых тех, кто месяцами хихикал со своих парт не на Машу, нет! НА МЕНЯ!

Зачем она это делала? Зачем она ко мне ходила? Зачем позволяла БРАТЬ себя, зачем позволяла себя ПОИТЬ?!

Колокольчик — дзинь дзинь дзинь — мимо меня проплывает и с каждым ударом серебряного язычка вспыхивает в голове элементарная и почти естественная догадка, одним только чудом раньше мне на ум не пришедшая.

Дзинь! — включается лампочка в голове, - двинь! - вспыхивает вторая.

Весь этот год, - меееедленно, осторооооожно скашиваю на Машу глаза, - весь этот долгий год   девчонка приходила ко мне, молодому чернобровомучерноглазому учителю тридцати с небольшим лет лишь с одной целью: срамной и глупой!

В этом городке со всего двумя школами и одним-единственным профучилищем, с единственным приличным кинотеатром и едва ли парой приемлемых ресторанов, в этом городе, где любой твой сосед — потенциальный свидетель каждого твоего чиха, а в очереди из десяти человек половина друг с другом знакомы, я оказался единственным достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы трахать и поить свою ученицу.

Дзинь! - надорвалось и лопнуло у самого моего уха.

 

— А жизнь — всегда такое дерьмо или только в детстве? 
— Всегда.

 

 

 

Рэндольф Скотт 

 

А.У.Е. 

Пашку под руки выволокли на улицу и потащили куда-то. Куда именно, он понятия не имел. Левый глаз совсем заплыл, видать, бровь крепко разбили. Правым парнишка тоже мало что мог видеть — со лба струилась кровь, склеивала ресницы и мешала обзору. Наше главное светило, казалось, тоже было не на его стороне. Стоило поднять голову, как солнечные лучи до слёз атаковали единственный функционирующий глаз, за время заточения отвыкший от яркого дневного света.

Он пытался переступать ногами, но получалось плохо. В спину будто вогнали здоровенный кол вдоль всего позвоночника, и кто-то усердно и размеренно ударял по нему кувалдой при каждом Пашкиным шаге.

— Карета для чересчур принципиальных подана! — усмехнулся браток слева и сплюнул, смачно отхаркавшись. — Доигрался пацан.

Проморгавшись, Пашка успел заметить, что перед ними большой чёрный фургон. Рефлекторные слёзы и кровь снова затуманили зрение.

Правый Пашкин конвоир молчал и сопел сквозь отдышку, как это делают неповоротливые люди при физических нагрузках. Раздался короткий металлический скрежет, открылась дверь. Пашку закинули внутрь. Один из братков помахал ему рукой на прощание, и дверь захлопнулась, снаружи лязгнул засов. Вокруг образовалась непроглядная тьма. Пахло кровью.

Пашка растянулся на животе и прислушивался к ощущениям в своём теле. Болело всё. Он собирался с силами, чтобы сесть.

Снаружи кто-то подошёл к фургону, вероятно, двое. Один пытался рассказать то ли анекдот, то ли байку. Другой ржал после каждого слова, чем изрядно бесил первого.

— Да пошёл ты! — обиженно рявкнул рассказчик, и трижды ударив кулаком по стенке фургона проорал. — В последний путь, господа!

Фургон покачнулся. В отдельной от будки кабине поочерёдно захлопнулись две двери. Заурчал мотор. «Иномарка, — подумал Пашка, — наши так не мурлыкают». Автомобиль тронулся.

Пашка со стоном перевалился на спину и, упираясь ногами и руками об пол, медленно начал поднимать себя вдоль стены. Неожиданно для него самого сделать это получилось довольно быстро.

— Чего ты там суетишься? — послышалось из глубины фургона.

Пашка вздрогнул и, развернулся корпусом в сторону голоса, застонав от резкой боли в спине.

— Тише, тише, — голос был грубый, взрослый. — Тебя как звать?

— А сам кто такой? — Пашка решил перейти в наступление, но этим вызвал у собеседника лишь тихий смешок.

— Дерзкий!

— Какой есть, — огрызнулся Пашка и попытался разглядеть в темноте хоть что-то.

Не вышло. Он сделал два шага вперёд и, поскользнувшись, упал лицом на что-то мягкое, мокрое.

— Раненый? — спросил он, вытирая с лица чужую кровь.

— Сквозное, заживёт, — спокойно ответил незнакомец. — Имя у тебя есть, спрашиваю?

— Паха я.

— Интересно… Тёзки, значит. Ну, здорова, Паха!

— А ты кто?

— И я Паха, — неожиданно весело отозвался незнакомец, — только мне Павел больше нравится, — и он натужно закашлялся.

— Да по ходу тут уже без разницы, — обречённо сказал Пашка.

Он сел на пол и принялся думать как лучше повести себя, когда откроются двери.

С минуту ехали в тишине. Потом раненый спросил:

— Тебя за что в катафалк сунули?

— В катафалк? — машинально переспросил Пашка.

Мужик легонько толкнул его в плечо и повторил свой вопрос:

— За что тебя сюда?

— Ни за что.

— Ну да, ну да… Рассказывай!

Пашка вздохнул, и без особой охоты высказался:

— Урки бушуют в городе. Пацанов под себя подписывают, тех, кто хочет. — Он сплюнул на пол и со злостью добавил, — и тех, кто не хочет тоже.

— Ясное дело, приемников надо взращивать, — выразил своё понимание Пашкин попутчик.

— Недавно очередная порция откинулась. Мы после школы на карьере рыбачили. Пиво пили, днюху отмечали.  А они подъехали на трёх тачках и давай знакомиться. Так и так, кто такие, что тут делаете?… Мы говорим, всё норм, местные мы, идите, мужики, своей дорогой. Но нет, не прокатило. Тут ещё Олег начал строить из себя блатного. Полгода на закладках работает, и думает, что он свой для них.  В общем, слово за слово, они нас в ГАЗель покидали, и загород в какой-то подвал привезли. Там долго и доходчиво объясняли, что мы им должны по жизни и что закон для всех един. Их закон, конечно, не государственный же.

— Само собой! — понимающе хохотнул попутчик. — Это что выходит, ты один непонятливый оказался?

— Выходит один. Я сирота, детдомовский. У пацанов семьи, у некоторых даже приличные. А меня шантажировать нечем. Да и пуганый я побольше того же Олега.

— Ну и шёл бы к ним. Чего нет-то? — спросил Павел.

— Не могу, у меня аллергия на рабство.

— Серьёзная причина, не поспоришь, — расхохотался Пашкин попутчик.

— Кореш мой, Санька… Умер недавно. За год на солях из человека в ничто превратился, совсем мозги себе выжег. Сперва бегал курьером за дозу. А потом пропал. Нашли его с ножевыми и без товара. Разбираться никто не стал, он тоже детдомовский. Менты дело уже закрыли. На этом и всё. Жил и нету.

— А сам ты, значит, не юзаешь? — недоверчиво спросил Павел.

— Пробовал, не моё это. Голова дурная становится, а я тупить не люблю. Я зелёнку предпочитаю, пивко иногда.

— Алкоголь тоже знатно отупляет, медленно, но надёжно, — заметил Павел.

Пашка был с ним согласен. Он вглядывался в темноту и слушал уличный шум, вероятно, сейчас они ехали по городу. По тому самому городу, где жил до сегодняшнего дня Пашка Савин. По тому самому городу, где сейчас едут, бегут, суетятся разные люди: богатые и бедные, маленькие и большие, порядочные и негодяи. Завтра они проснутся и снова займутся своими заботами. И никто Пашку Савина даже не вспомнит. Никому нет до него дела. «Пожить толком не успел, жалко» — подумал Пашка, а вслух спросил:

— Слышь, мужик. А жизнь — всегда такое дерьмо или только в детстве?

— Всегда, — услышал он в ответ. — Годов тебе сколько?

— Четырнадцать.

— Что ж, логично, старый ты уже, неудобный, — прокомментировал Павел.

— Точняк, наказуемый, — грустно рассмеялся Пашка.

Какое-то время они ехали молча. Городской шум снаружи сменился звуками оживлённой трассы, но вскоре пропали и они. Казалось, мир ограничился лишь одной единственной дорогой, по которой катился их катафалк.

Пашкин попутчик вдруг решил высказаться:

— Вот и меня этот беспредел не устраивает. Старые воры с синтетики кормятся, высшим чиновникам мимо бюджета со скорости баблецо прилетает. Народ меньше думает, больше башляет и мрёт. И вроде все довольны…  Да и чёрт бы с ними! Меня и фермерство неплохо кормит. Но когда бабки на детской площадке возле школы солями барыжат, продавая их под видом конфет и местным нарколыгам, и первоклашкам,.. когда мамочки, прогуливаясь с колясками, делают закладки, а урки на общак в принудительном порядке детей подписывают… АУЕ в действии, мать твою! Что мне, смотреть на это прикажешь?!

— Будто что-то можно сделать. Геноцид народа руками власти: и официальной, и криминальной.

— Гляди-ка, какие слова ты умные знаешь, — удивился попутчик, и пояснил. — Воров подвинуть, не такая уж большая проблема. Главное легальной власти предложить что-то более выгодное, чем есть сейчас. И я предложу, уж поверь мне. Потому как есть что предложить и знаю, кому предлагать.  

Пашка открыл рот, но вопрос задать не успел. Снаружи послышался звук другого мотора, потом второго, третьего. Будто кто-то обогнал извозчика смерти. Катафалк неожиданно затормозил, а потом рванул вперёд.

— Ложись! — услышал Пашка рядом с ухом.

Из смежной с кабиной стены фургона засветились два лучика, катафалк резко свернул вправо и, врезавшись во что-то, остановился.

— Ещё поживём, — ободряюще добавил Пашкин попутчик.

Захлопали автомобильные двери, послышался топот ног. Раздалось несколько приглушенных хлопков, и к двум первым лучикам на противоположной дверям стене добавился третий. На несколько секунд Пашка залип на движение пыли внутри тоненьких ниточек света. Потом кто-то распахнул двери и оба пассажира фургона зажмурились.

— Пал Сергеич! Пал Сергеич! — снаружи раздался встревоженный мужской голос.

— Здесь я, живой, в порядке, — ответил раненый и пополз к выходу.  

Два широких силуэта вскочили внутрь и помогли ему выбраться. Пашка двинулся следом. Прежде чем вылезти из фургона, он огляделся и насчитал восемь крепких и очень по-разному одетых мужчин. По поведению своего попутчика, Пашка понял, что их можно не опасаться.

— Это кто? — спросил самый высокий, острый на лицо мужчина с уложенными гелем волосами, в чёрном деловом костюме.

Павел Сергеевич покосился на обрётшего почву под ногами тёзку, оглядел его увечья и одобрительно кивнул, скривив губы в уважительной ухмылке.

— Может никто, а может мой новый адъютант. Как сам решит, — ответил он не столько вопрошавшему, сколько обалдевшему от последних событий Пашке. Потом повернулся к другому мужику, в джинсах и чёрной фирмовой ветровке и распорядился. — Макс, отвези пацана куда скажет. И цифры мои дай, на всякий.

— Сделаю в лучшем виде.

— Бывай, тёзка! — махнул на прощание Пашке рукой Павел Сергеевич. — Звони, если что.

Все кроме Пашки и его провожатого расселись по машинам и уехали.

***

Кроме детдома ехать Пашке было некуда. В дороге они не разговаривали, да и не особо хотелось. Слушали музыку, Моцарт или Шопен, Пашка в этом плохо разбирался.

Когда автомобиль остановился, Макс долгим взглядом смерил здание детдома и сказал:

— Знакомый домишко.

Пашка понимающе улыбнулся и решился спросить:

— А этот, Павел Сергеевич, он кто?

— Фермер, — бросил Макс и протянул Пашке визитку с номером телефона. — Очень крупный фермер, — уточнил он. — А насчёт адъютанта ты подумай. Из этого дома не очень-то много достойных выходов имеется. А Пал Сереичу хотя бы на слово верить можно. Железный мужик, хоть и чокнутый наглухо.

— Иногда чокнутые переворачивают мир, — парировал Пашка.

— Не исключено, — улыбнулся Макс. — Иди давай, адъютант. Мне ехать нужно.

— Спасибо! — выкрикнул Пашка вслед отъезжающему внедорожнику.

Он ещё не решил, что будет делать дальше. Оставаться в детском доме было опасно, а бежать ему некуда. «Отлежусь, заодно и подумаю, а там видно будет» — рассудил он. Потом ещё раз взглянул на визитку, и слегка улыбнувшись, тихонько произнёс:

— Адъютант, блин…

Пашка спрятал визитку в кроссовок и медленно побрёл к калитке.

 

Дата публикации: 04 сентября 2019 в 11:47