374
Тип дуэли: прозаическая
Тема Дуэли: Счастливая жизнь

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по новой для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - второе место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Формат выхода в данном раунде: Дальше в верхней части останутся только победители матчей. а вторые и третьи места присоединяться к нижней части турнира и продолжат борьбу за выход в финал уже там. 

Задание написать рассказ на любую тему и жанр. С единственным условием - включить в любое место текста данный диалог из фильма.

— Простая, счастливая жизнь. Никаких решений, никакой ответственности. Никаких проблем. Они нашли ответ. Вы уверены, что ваша жизнь лучше? 

— Они как животные! 

— Мы все животные. Просто у некоторых други приоритеты, только и всего. 

Голосование продлится до 10 сентября.

 

 

Мэттью Эдисон

Глоток свободы

Королева-ночь раскинула шатёр упоительной прохлады. Чернота и покой венчали ночное убранство. Филигранная вышивка из холодных звёзд ажурной россыпью украшала величественную мантию. Мизерный огонёк на берегу небольшой речушки будоражил покой совершенства детской наивностью. Искры костра улетали ввысь к звёздным собратьям. Жалкие попытки достичь невозможного смешили и умиротворяли сумрачную госпожу.

Незатейливый треск горящих поленьев напрочь стирал волнения умчавшегося дня. Вот она долгожданная свобода от суеты и повседневных забот! Неделя без телефонов и интернета. Только небо, только река, только матушка-природа и два лучших друга рядом.

Примерно так думал каждый из сидящих возле огня. Успокаивающая пляска языков пламени и выпитый первачок возносили на пик блаженства. Изнурительные ожидания и долгий путь к вожделенному оазису в астраханских степях утонули в ночной бездне. Очередной отпуск и предвкушение его незаконченности радовало, а спиртное раскручивало на разговор.

- Колян, твой самогон как всегда – высший класс! – причмокнув сказал упитанный человек в разноцветных бермудах и жёлтой футболке, под которым натужно растопырился хлипкий шезлонг.

- А то, Витёк, зря я чё ли на химика столько лет учился, - хихикнул сухопарый, похожий на ржавый гвоздь, мужичок, одновременно кидая в костёр корявые ветки.

- Давайте ещё по одной жахнем! – скомандовал третий голосом начальника не привыкшего слышать отказы.

- Будет сделано, Федот Федотыч, - приложив руку к козырьку камуфлированной кепки, отсалютовал Николай и побежал к столу, стоящему под лапастым деревом, похожим на приведение.

- Хорош прикалываться! – опять скомандовал начальник, поправляя очки. – Давай без отчеств, а уж если говоришь, то не коверкай.

Похожий на гвоздь вернулся. В руках у него был поднос с тремя стопками и тарелками с закуской.

- Милости прошу, господа! – протянул поднос друзьям и сам взял одну из стопок.

- За что выпьем? – спросил Виктор, с трудом выкарабкиваясь из пасти шезлонга.

- За свободу! – опять скомандовал Федот Федотыч, привстав с разборного стула, похожего на трон.

Быстро опорожнив тару, друзья захрустели огурцами и зелёным луком, зачмокали бутербродами с ветчиной и салом. Костёр весело трещал и сыпал подобием звёзд, а настоящие россыпи всё ярче разгорались на чёрном атласе своей госпожи.

- Красотища! – выдохнул Виктор опять расплющив шезлонг своим телом.

- Не говори! Как здесь хорошо! Осточертели эти кабинеты! – поправляя очки и усаживаясь на трон, сказал начальник, забыв про привычный приказной тон.

- А я, братцы, с удовольствием бы сюда жить переехал. Только, кто ж меня отпустит? – с грустью проговорил сухопарый.

- То-то и оно, свобода наша сёдня есть, а завтра пшик – прогоревшие угли, - подхватил печальную ноту Виктор.

- Я вообще этот раз еле вырвался. Звоню министру, а он не в какую, говорит, сначала контракт с китайцами подпиши. А там работы непочатый край, конь не валялся. Пришлось авралить весь месяц, чтобы с вами, бродягами, сюда выбраться.

- Ну ты у нас всегда деловым, Федь, был. Помнишь как историчку своими экономическими раскладами доставал? – захохотал Виктор.

- Что значит «доставал»? Вы сами просили отвлечь её, чтобы вам неучам двойки не схлопотать, а Виктория Валерьевна очень любила умных учеников, особенно меня.

- Слушай, умный, а скажи, почему большую часть жизни мы свет коптим, а мгновения вот так свободой наслаждаемся? – вдруг круто повернул разговор Николай.

- Тебе больше поговорить не о чем? Лучше налей ещё по одной.

- Не, а правда, почему такая несправедливость? Жизни нет ничего, а большую часть, точно коптим, как паровозы? Ладно бы долгой была, а то хоть бы до 80 дотянуть. Вон тот пень с ветками нас раз сто переживёт, – присоединился к худому упитанный, указывая на дерево-приведение. – Почему такая несправедливость?

- Вам что, лекцию о смысле жизни прочитать?

- Я бы послушал, - сказал Николай, наполняя стопки самогонкой.

- Тогда за истину? – произнёс тост Фёдор и выпил.

Опять тишину передернули хруст лука и огурцов, аппетитное чавканье бутербродами. Искры костра разгонялись в небо, а звёзды презрительно смотрели на них с недосягаемой высоты. Ночь всё сильнее куталась в непроглядную мантию и молча слушала человеческий лепет о смысле того, что на её взгляд не имело никакого смысла.

- Ну что? Слушайте, неучи!

- Но-но! Не забывай, что не у одного тебя учённая степень есть, как никак перед тобой ещё два доцента сидят.

- Ладно, слушайте, неучи-доценты. Что такое человек? Животное. Пусть высшее, но животное решившее облагородить свою животную среду и сущность. В итоге появилось много нужного, а ещё больше ненужного. На это много требуется время, а оно не резиновое – не тянется. Вот и получается как у Пушкина: хочу того, хочу этого, а в конце у разбитого корыта.

- Ну ты наплёл! Ты хоть сам понял что сказал? – спросил Николай, закинув себе в рот пучок петрушки .

- Я то понял, а вот вы, горе-доценты, похоже совсем в своей науке от жизни отстали. Я к тому, что эволюция давно зашла в тупик. По моему, мы люди напрочь забыли, что по сути мы всё те же обезьяны и звание доцента никак на это не влияет. Не будет бананов, учёная степень не накормит.

- По твоему наука пустая трата времени? – заскрипел шезлонгом Виктор.

- Не только времени, но и сил, средств, нервов, здоровья и т.д. и т.п.. Я уверен, что мы были бы намного счастливее, если бы наши предки не слазили с пальм на землю и не учились возделывать эту самую землю. Всё что нужно для нормальной жизни это крыша над головой, чтобы было что поесть и жена под боком.

- Вот-вот, а к жене машина, куча нарядов и ещё всякие всячины, на которые денег постоянно не хватает, - подхватил слова начальника Николай.

- Потому и не хватает, что с деревьев слезли, а сидели бы на пальмах рядом с бананами, всего бы хватало. И от шерсти не надо было избавляться, тогда наряды не нужны. Кто сильнее в грудь стучит, тот и красивее. Всё просто! Зачем было усложнять?

- Так в дебрях Амазонки некоторые племена до сих пор так живут.

И правильно делают. Простая, счастливая жизнь. Никаких решений, никакой ответственности. Никаких проблем. Они нашли ответ. Вы уверены, что ваша жизнь лучше?

— Они как животные!

— Мы все животные. Просто у некоторых другие приоритеты, только и всего. Ты что думаешь выучился на химика и теперь тебе не нужно есть или у тебя половое влечение пропало? Впрочем глядя на твою скрюченность, со вторым проблемы есть однозначно, - засмеялся очкарик.

- Чего ржёшь? На себя посмотри, бледный, как поганка и лысый весь. Тоже не Джемс Бонд поди? – отфыркнулся ржавый гвоздь.

- Бонд не Бонд, но с этим пока всё путём. Инстинкт продления рода человеческого не угас.

- Много же ты его напродлевал! У тебя один? Кстати, как твои поживают? – забыв обиду, опять поменял тему Николай.

- Да никак, - грустно скомандовал начальник, а потом тихо заговорил по-человечески. – Развелись мы с Нинком в прошлом году, ушла к другому, а с Никитой почти не вижусь. Он ведь у меня в Израиль перебрался, жена еврейка. Внучку ещё не разу не видел в живую, всё некогда. Так по Скайпу иногда общаемся.

- У меня не лучше, - заскрипел шезлонг под Виктором. – Уже второй раз женюсь и всё не везёт. Думал возьму молоденькую, будет слушаться. Помните в прошлый раз про студентку рассказывал с моего факультета? Всё отлично было пока не расписались. Сейчас копия прежней: то не так встал, то не то сказал, то вещи не туда бросил, короче, эта песня хороша – начинай сначала. Так ещё к прежней ревнует и с детьми не даёт видеться, говорит, я тебе своих нарожаю. Будто не понимает, что те мне не чужие! Сменил шило на мыло.

- Мужики, а что вы о Боге думаете? – опять резко повернул разговор химик.

- В смысле? Ты в монастырь собрался? Что совсем плохо с личной жизнью? Понятно, почему такой тощий, постишься часто, святость обретаешь?  – привычным тоном съязвил начальник.

- Не, я о Создателе. Он есть или его нет?

- А шут его знает! – неожиданно философски вздохнул Федот. – Я в последнее время тоже об этом думаю. Вот когда смотрю на эту красотищу, уверен, что автор должен быть, а когда прихожу на работу или слушаю новости, уверен, что его нет.

- Это как?

- Что как? Неужели не понятно? Не может само по себе появиться то, в чём мы со своими учёными степенями разобраться до сих пор не можем. Стало быть по логике Создатель есть. Но глядя на бардак вокруг, понимаю, что ему глубоко на нас наплевать. Вот и нестыковочка получается.

- Не скажи! – вдруг скрипнул шезлонг под приставшим толстяком. – Я недавно решил Библию перечитать. Один студент достал каверзными вопросами по её содержанию. Пришлось стряхнуть пыль времён. Так вот увидел интересную закономерность: пока евреи слушали Бога им было хорошо, когда не слушали Он их кидал по полной. Тогда их имели все кому не лень, но стоило начать опять призывать своего Яхве, так опять молоко и мёд.

- Ты в это веришь?

- Не сказать, что верю, но логика в этом есть. К тому же узнал, что в Ветхом Завете есть пророчество о Царстве Бога, которое покончит со всеми существующими правительствами, а Иисус постоянно проповедовал о нём и ученикам велел тоже делать. Это уже долгосрочным проектом попахивает. А что если у Бога есть определённый план на будущее? Ведь по Библии он Всемогущий и Бессмертный.

- Какой план? Уничтожить всех нас и состряпать новых гомосапиенс? – хмыкнул Фёдор.

- Не скажи, Федот! – заперечил долговязый.

- Хорош моё имя коверкать! Фёдор я. Не нравится мне ваш «Федот»! - скомандовал начальник.

- Есть! Извини! Не серчай! – Николай приложил руку к козырьку кепки, подошёл и похлопал друга по плечу.

- Ладно, прощаю. Так что тебе в моём варианте не устраивает?

- Я думаю, какой смысл столько лет возиться, чтобы потом всё уничтожить и начинать заново. Мне кажется, что логичнее доказать свою правоту и отстоять свою линию. Иначе, где гарантия, что новые опять выкаблучиваться не станут.  Ведь начиналось всё классно: здоровый мужик, рядом красивая подруга, все животные в твоей власти и райский сад вокруг. К тому же, пока не съешь с запретного дерева, не умрёшь и не состаришься.

- Это ты откуда знаешь?

- Сосед по гаражу рассказал. Он любит о Библии поболтать.

- Интересно, а зачем такой умный Бог этот запрет дал. Неужели наивно думал, что Адам с  Евой всю жизнь вприглядку жить будут?

- Ты думаешь грех это секс?

- А что же?

- Грех это непослушание Богу. Нельзя было яблоко есть с того дерева, а сексом заниматься можно. Он ведь им задание дал: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю. Тогда детей в пробирках ещё не разводили.

- Это тебе тоже сосед поведал?

- Нет это я сам в Бытие прочитал.

- Так ты тоже на эту книженцию подсел?

- Эйнштейн сказал, что любой человек, считающий себя образованным, должен прочитать её хотя бы раз в жизни.

- Хм, не пойму, зачем он это сделал?

- Кто? Эйнштейн?

- Нет. Бог. Зачем он запрет установил?

- Это просто. Я соседа спросил и он всё доходчиво объяснил. Вот ты начальник. У тебя всё есть. Чего ты хочешь от подчинённых?

- Чтобы работали нормально и меня слушались. Ты к чему клонишь?

- К тому что Богу тоже хочется, чтобы его слушались, ведь он босс покруче, чем ты.

- Ну это спорный вопрос. У меня порядка больше в управлении, чем у него на Земле.

- Да, но и фирму твою не сравнить со Вселенной.

Начальник поправил очки, посмотрел на костёр и, махнув рукой, скомандовал:

- Всё хорош об этом! Давай жахнем твоего мозготрясу, закрутим извилины проверенным способом, а то с вами поверишь в любую чушь.

 

Долговязый тут же протянул налитую стопку. Из пасти шезлонга выполз притихший Виктор. Друзья выпили и стали закусывать. Искры упорно рвались вверх, а бездонная властелинша-ночь тушила их запал у подножия звёздного пожарища. Холодное сияние непоколебимых великанов ей нравилось намного больше, чем ненадёжное верчение прогорающих песчинок. Первый вечер свободы тоже затухал под хруст закуски и мерцание костра.

 

 

 

Пол Брогрен

Алекситимия

Ближний круг

Лучшее место увидеть людей по-настоящему - это остановка. Люди думают, что они там временно, и менее всего озабочены выражениями лиц. Но, к примеру, возраст женщины и её социальный статус можно безошибочно определить по затылку, вернее, по загривку. Под некогда лебединой шеей проступает нарост загнанной уработанной лошади.

Мне кажется, что остановка - единственное, что имеет смысл, и мы быстро передвигаемся из точки в точку только чтобы остановиться и отключиться на несколько минут, глядя сквозь застывшим взглядом. Обычно я выбираю одиночку, реже семью, и наблюдаю. 

Вот стоит бабулька, лицо - как земля: лужицы глаз, трещина рта, камешки зубов. Но украдкой красит губы. Надеется. А, может, это инерция. Привычка, выработанная десятилетиями. Потребность юлы - вращаться, иначе она упадет. Когда я была маленькой, у одной из моих бабушки такой потребностью была дача, а вернее - малинник, в котором она пропадала часами. Помню, вначале я терпеливо пережидала одиночество в домике, затем выходила к забору, из-за которого доносился плеск воды и смех купающихся на речке. (Мне невыносима была моя зависимость от бабушки, которая не хотела идти на речку до вечера, а когда соглашалась, быстро заходила в воду окунуться и тут же возвращалась, сердито приказывая мне идти назад в домик.)  Потом, не выдержав, я шла к кустам малины, где бабушки не было видно, а только слышно. До того, как я ее окликала, а она отзывалась, я представляла, что в кустах шуршит огромный медведь, и лучше бы мне было не звать его. Место медведя в кустах малины, моё место - в домике, в вечном ожидании, которое есть заяц, и избушка его лубяная.

…И тут я вспомнила. Девять дней назад был день рождения хорошего друга. А я вспомнила только сейчас. Неужели я потихоньку незаметно замедляю вращение и от этого меня кидает из стороны в сторону? И первыми я сбиваю тех, кто стоит слишком близко - ближний круг. Возможно, я всегда была такой - замкнутой, зацикленной на себе и вращалась только вокруг себя самой. Вот и сейчас я больше думаю не о том, как позвонить и какие слова подобрать, чтобы извиниться. Я снова и снова перемалываю собственные переживания. Интересны ли мне люди по-настоящему? 

О, вот говорящий затылок.

Теремок

Катюня была резкая и кусучая, как молодой лук. Но за собой это знала, поэтому жила с оглядкой "а вдруг я сука". Например, в сказке теремок ей нравился медведь - он вроде как главный злодей, который раздавил домик, но не со зла же - просто его некому было вовремя за рукав схватить. А вот мышка-норушка незаметно подточила бы теремок изнутри, и он бы рухнул, только обвинили бы все равно того, кто громче всех.

Была у Катюни своя норушка - Лизон - настоящая сука, но весёлая и без угрызений, как маленькая разбойница из "Снежной Королевы".

Лизон была подругой, вернее, синхронной собеседницей. Общение их строилось так: говорили они каждая о своей проблеме, терпеливо пережидая, пока другая закончит. Эти параллельные линии шли одна над другой, и в общем-то они оставались друг другом вполне довольны – за то, что, каждая получала возможность выговориться, но не была обязана вникать. Тем не менее, Катюня втайне презирала Лизон за люмпенские повадки, а Лизон считала Катюню лохушкой, которой по недоразумению достался неплохой муж.

Вероятно, конфликт между ними был всегда, просто скрывался до поры до времени - глубоко, как случайная ёлочная иголка прячется в стельке зимнего ботинка, чтобы неожиданно уколоть расслабившуюся ступню.

После новогоднего празднования Катюня и застала мужа с Лизон на лестничной площадке. Муж смутился, точно школьник, а Лизон только вызывающе сверкнула мелкими хищными зубками и развела руками, мол, с кем не бывает. Прохудился домик-то.

Муж вернулся недолгое время спустя. Всё же они с Катюней и сыном были три медведя, и никакая мышь или Машенька не смогла бы надолго оттянуть их друг от друга.

Катюня посмотрела в зеркало. Хороший цвет. Сдержанный и тёплый песочный, совсем как шерсть у беспородной собаки, которую она хотела подобрать, да постеснялась собственной внезапной доброты.

Мужнина зубная щётка в стакане привалилась к Катюниной, щетина к щетине. Катюня подвинула свою ещё ближе, чтобы они впились друг в друга в поцелуе.

- Спокойной ночи, - сказала Катюня и отвернулась к стене.

- Я люблю тебя, - сказал муж.

Катюня затаилась, прислушиваясь.

- Ты ведь никогда до конца не простишь меня? За то, что я сделал… и за то, что я мужчина, верно? Это всегда будет в тебе и между нами.

Она, казалось, обдумывает вопрос.

- Да, наверное, не смогу.

Медленно наползла тучная ночь.

За утренним кофе Катюня заметила, что на обоях кто-то, видимо, сын, случайно черканул ручкой.

Катюня взяла карандаш и дорисовала несколько крошечных черточек. Получился домик. А в нём…


Сорок четыре

Организм – «глубокий родственник», который своим не врёт, - салютовал о дне рождения за день до: выбросил половину зуба. Как бы намекая, что по классификации ВОЗ сорок четыре - это конец молодости, и пора бы уже спускаться и подводить итоги. А чего там подводить. Все чаще хочется выстрелить себе в рот и оставить записку: "Я заебалась. У меня не получилось."

- Что твой?

- Молчит.

- Опять?

- Не опять – всё время. Иногда мне кажется, что у него алекситимия.

- Что за болезнь?

- Не болезнь. Алекситимия - это когда человек теряет способность определить и выразить свои эмоции. Такой эмоциональный дальтонизм. Такие люди пятьдесят оттенков серого могут передать словом «норм».

- А разве не все мужики такие?

- Дальтоники?

- Ну… а-лекси-тимики.

- Думаешь, дело в этом? Поэтому он вечно молчит, спрятавшись за ноутбуком?

- Ну а чего. А хоть бы и. Простая, счастливая жизнь. Никаких решений, никакой ответственности. Никаких проблем. Они нашли ответ. Ты уверена, что твоя жизнь лучше? 
— Тогда они как животные! 
— Мы все животные. Просто у некоторых другие приоритеты, только и всего. У тебя вот приоритет нажраться эмоциями, а потом радостно блевать на окружающих, то радугой, то не скажу, чем. А у них – прятаться за ноутбуком и танчики гонять.

- Знаешь, что я сделала вчера ночью, когда одна была? Вышла на лоджию и заорала: «Дай мне что-нибудь хорошее!» И затрясла кулаком в сторону несуществующего.

- И кому ж ты орала?

- Не знаю. Вдруг он есть. А соседи, наоборот, затаились, будто и нет их.

- Спрятались в танчиках. Разоралась тут такая среди ночи.

Я больше её не слушаю. Мне всё равно. Я беру альбом со старыми фотографиями. Я смотрю на своё лицо: мне одиннадцать, и вторая единица торчит вместо носа, острая и довольно занозистая.

На более поздних фотографиях, где мне четырнадцать, я похожа на девочку с персиками. Лицо смягчилось и немного подсвечено изнутри. Возможно, это потому что родился брат, которого я очень хотела и таки выпросила у родителей.  Я впервые почувствовала себя матерью, именно матерью: укладывала малыша спать и пела ему. У нас с этим малышом была замечательная музыкальная гармония: я качала коляску, пела, а он мотал головой и тянул своё «а-а-а». 

В этом же году я перешла в другую школу и влюбилась – с первого взгляда и на три года. Одноклассник жил рядом и какое-то время проявлял ко мне искренний интерес. Но быстро узнал о моих тщательно скрываемых чувствах – не от меня - и интерес потерял. Помню, как по дороге в школу ходила зимой по его следам – искала потерянный интерес, чтобы вернуть по адресу. Я очень хорошо знала, что в ту сторону никто так рано не ходит, и в утренней темноте не было для меня большей радости, чем пройти по его следам, будто потрогав. Впрочем, трогать никого по-настоящему мне не хотелось. Я ведь всё ещё была «мама»  - пахла молоком и пеленками, помнила запах младенческого темечка.

А в одиннадцать с меня ещё только-только сняли кожицу детства и осталась лишь злобная хорчиная натура. Одиночество и желание узнать, что там дальше. Кажется, каким-то образом я предчувствовала, что родители вынашивают мысль о втором ребёнке. Я рисовала голых беременных женщин, у которых из груди течёт молоко. Мама рисунки обнаружила, конечно. Помню её цепкий взгляд, помню обжигающий стыд.
Во мне не было по-настоящему лёгкости, притягивающей людей - так, напускное балабольство, но уже в одиннадцать стала проявляться пугающая отстранённость.

Злобный хорёк вырос, округлел, нарастил брони.

Однако помнит, что одиннадцать - это всегда ножка из-под одеяла, лишняя воздушная петля, многообещающая улыбка, самое комфортное время дня, когда утреннее отхотел, а обеденное ещё далеко.

Одиннадцать – это когда спускаешься с деревьев, замедляешь шаг; это ничья, это кошачий лобик, это голосовать на дороге вдвоём – не страшно. Одиннадцать – это я и муж, и мы поддерживаем и умножаем друг друга. Скоро будет сорок четыре. А это те же одиннадцать, только с перекладинками посередине - это мои дети.

Сорок четыре года - то самое время, когда стоишь на вершине, оглядываешься назад и осознаешь, что впереди только спуск. Там, внизу, тебя уже ждут. Есть кусочек времени, чтобы осмыслить, проиграл ты жизнь или состоялся. Если проиграл, то можно самоустраниться, а можно влачить. Если добился, то можно триумфально пользоваться, а можно самоустраниться. Притом, что проигравших большинство, удивляет столь малое количество самовыпилившихся. Может, они на что-то надеются?

Люди верят, что существование можно доказать только через действие. Поэтому живут - изо всех сил или как умеют.

- Ты позвонила другу?

 

 

 

 

Уэйн Робсон

 

Двадцать лет

«…но избави мя от лукавого. Во имя Отца и сына и Святаго духа. Аминь…»

Завершив молитву, иерей Василий стал готовиться ко сну. Переоделся, разложил вещи, расстелил постель. Небольшая комнатка при церкви была тёплой и уютной, а большего ему не требуется.

Завтра – первое богослужение на новом месте, знакомство с паствой. Молодой батюшка немного волновался, однако верил: всё будет хорошо, с Божьей помощью.

Погасив свечи, он улёгся в кровать, но сразу не уснул. Комнату освещала взошедшая луна. Деревенские звуки и запахи влетали в открытую форточку.

Иерею вдруг почудился человеческий силуэт у входной двери. Приглядевшись, уверился: там действительно кто-то стоит. И не просто кто-то.

– Мама?!

Вскочив, метнулся к ней, мгновенно вспомнил, что мать уже пять лет как преставилась, и затормозил в полуметре от женщины. И почувствовал: не мама. Хотя выглядит её точной копией.

– Здравствуй, Вася, – нарушила молчание гостья, – а ты молодцом. Некоторые на твоём месте уже бы в штаны наложили. Или в окно выпрыгнули.

Батюшка испуганно перекрестился. В семинарии к такому не готовили.

– Да, я – не она. Это иллюзия.

– Кто вы?

– Может, угадаешь? – кокетливо прищурилась женщина.

И начала расплываться, изменять свою форму. Через секунду на её месте оказалась приятная старушка. Светлые волосы, заплетённые в косы. Вышитая рубаха (или платье?) до пят. Передник с орнаментом. Цветастая шаль на плечах. И голубые глаза – такие же, как у него.

– Ну? Историю учил? Я – Дарена. Или Дара.

Имя похоже на древнерусское… Но что всё это значит?!

– А теперь узнаёшь? – женщина подёрнулась лёгкой дымкой и вдруг обернулась обнаженной девицей, сидящей на метле. Медленно поднялась в воздух…

– Ведьма! – охнул Василий. Но сориентировался мгновенно, – Изыди, бесовское отродье!

Шепча молитвы, стал осенять крестным знамением себя и упомянутое отродье с невиданной прытью – только пальцы замелькали. Дарена расхохоталась и снова стала милой старушкой. Слегка помутнела и начала таять в воздухе. Батюшка воспрянул было духом, но заметив озорной взгляд гостьи, понял: его дурачат. И прервал молитву на полуслове.

– Успокоился, отче? Наконец-то. Теперь немного помолчи. Я к тебе по делу.

«Господь испытывает», – догадался молодой священник. Но к услышанному секундой позже оказался не готов.

– В общем, одевайся и пойдём.

– Куда?! – опешил бедняга, в сознании которого завертелась дикая свистопляска: исторические даты, религиозные обряды, изученные талмуды, беседы с наставником об искушениях…

– Туда, где тебя давно ждут, – ответила Дара и, увидев его перекосившееся лицо, добавила, – не бойся, батюшка, не в ад. Наоборот, спасать их души, будь они неладны!

– Чьи души? – заинтересовался Василий, решивший на всякий случай всё же облачиться в рясу.

– Узнаешь! – ведьма повела рукой, и узорчатая дверца за её спиной начала открываться. – Не переживай, тебе ничто не угрожает!

«Здесь же не было двери», – успел подумать священник и, крепко схваченный за руку спутницей, шагнул следом за ней в белый прямоугольник…

– А вот и отец Василий! – услышал он через мгновение.

Место, в котором они очутились, было странным. Не помещение. Не лес или поле. Кажется, просто безграничное пространство, заполненное бело-золотистым светом. И посреди этого пространства расположилась группка людей, которые негромко переговаривались, но с появлением новоприбывших умолкли, всё внимание обратив на них.

По мере приближения иерей узнавал знакомые образы, и с каждой секундой его недоумение возрастало. Некоторые из присутствующих могли существовать в реальном мире, но другие – однозначно среди живых не числились…

«Я в раю?» – промелькнула мысль.

– Нет, отче, – откликнулся голос, объявивший о его прибытии.

Внутренним чутьём Василий определил: говорил сидящий в позе лотоса худенький юноша восточной наружности. Глаза его были закрыты, ладони сложены в молитвенном приветствии. Никакого кресла или коврика под сидящим не наблюдалось. Более того, он и вовсе ни на чём не сидел, а будто парил в воздухе.

Весь курс истории религий пронёсся в памяти священника. «Будда?»

– Будда. Гаутама. Шакьямуни. Да не важно, – мгновенно прилетел ответ.

«Они читают мысли?!» – ужаснулся иерей.

– Не они, а мы, – проворковала Дарена. – И ты тоже. Добро пожаловать в нашу скромную компанию.

Взгляд суетливо забегал по сторонам, потом расфокусировался, и священник увидел всех одновременно. А ещё почувствовал: что-то изменилось в нём самом, будто где-то внутри неожиданно приоткрылась дверца, за которой скрывалось знание.

– Знакомься, отче: последние брамины планеты. Маги, мудрецы, духовные наставники, – отрекомендовала ведьма.

У священника захватило дух.

– Невлин, – представился старик в зелёной тоге, с кельтским крестом на шее и веточкой ивы в руках.

– Эди, – тряхнув косичками, подхватил пожилой ямаец. – А это Йохо, – кивнул он в сторону юноши с «ирокезом» и вызывающе агрессивным макияжем.

Тот раскачивался на корточках с закрытыми глазами, постукивая в бубен и что-то бормоча. Панк – шаман?!

– Он не очень разговорчивый, – хихикнул колдун, вертя между пальцами тряпичную куколку, – но среди шаманов – сильнейший.

– Располагайтесь, отче, – проговорили слева. – Мы заждались.

Повернув голову, он увидел восседавшую на золочёном троне красавицу с характерным тюрбаном на голове. Такой был только у одной… скульптуры.

Нефертити?! Но причём здесь египетская царица?

– А кто, по-твоему, пирамиды строил? И каким, по-твоему, образом? – усмехнулась она.

– Ты?! Но…

Нефертити томно закатила глазки:

– Эх, мужчины... Любите вы всё взять на себя... Особенно чужие заслуги.

Сумасшествие, да и только! Осталось только повстречать Его…

Василий вздрогнул от собственной дерзости, но с удивлением заметил: несмотря на видимую абсурдность ситуации, тревоги он больше не чувствовал.

 Увы, – вздохнул Будда, не открывая глаз. – Мальчик был хороший, с потенциалом, но ушёл. Что ж, его право. Собственно, поэтому, Василий, ты и здесь. Как представитель христианства.

– Э-э…

– Мы – оставшиеся, – продолжил Будда, – все, кроме нас, давно ушли. Кто такие брамины, слышал?

– Слышал, – кивнул Василий, – индийские жрецы! Но здесь – не только индийские…

– Истина имеет много форм, но суть одна, как видишь, – юноша открыл наконец глаза и воззрился на священника.

– Но почему именно я? Почему не Его Святейшество?

– А мы, Вася, смотрим не на должность – на сокрытое внутри. А ты у нас, Вася, – пророк! – радостно заявил друид.

– Кстати, отче, – шепнула Дарена, – когда подберёте отвисшую челюсть, может, расположитесь поудобнее? Один мыслеобраз – и всё необходимое появится. Мы же вне пространства и времени. А формы – ну правда, пустяк для человека с интеллектом! Тем более для пророка.

Василий на миг задумался – и со вздохом облегчения присел на деревянную скамеечку, возникшую ниоткуда. Рядом материализовался столик и стакан воды. Горло пересохло…

Что-что? Пророк? Им же был Исаия! Иеремия! Магомет, в конце концов!

– Был Магомет. Но сгорел, – хихикнул Эди.

– Как сгорел?!

– А так. От стыда! Когда увидел, что его детишки натворили в 2001-м…

– Шутите, – догадался Василий.

– Шутим, – кивнула Дара, – а что нам остаётся в такой безысходности…

Пространство моментально уплотнилось, а лица собеседников посуровели. Шутки кончились – понял иерей.

– Брамины ушли потому, что устали надеяться. И потому, что люди выбрали науку, совсем отказавшись от магии, – вновь заговорил ямаец.

– Магии! – передразнила Дара, – от естественности они отказались, от природы своей! И к чему это привело? Глядите!

И Василий увидел

Мир, опутанный технологиями, как сетью. Виртуальная реальность. Искусственный разум. Искусственные груди. Искусственные дети…

Молодой брамин словно обнял всю Землю, почувствовал каждую клеточку её прошлого, каждую искорку будущего и неожиданно понял: человечества в нём нет.

– Страшный Суд, – прошептал ошеломлённый священник.

– Двадцать лет, – негромко сказал Будда, – по самым оптимистичным прогнозам.

– В каком смысле? – не понял Василий.

– Чтобы спасти мир, изменить его… Иначе – всё…

– А надо ли менять?! – снова вмешалась Дарена, – они нас разве просили?! Может, пусть двадцать, но с музыкой?! Посмотрите на них! Простая, счастливая жизнь. Никаких решений, никакой ответственности. Никаких проблем. Они нашли ответ. Вы уверены, что ваша жизнь лучше?

– Они как животные! – развёл руками шаман.

– Мы все животные. Просто у некоторых другие приоритеты, только и всего, – резюмировал друид.

– Ну, ты-то уж точно – дерево! – улыбнулась ему Нефертити.

Все засмеялись. Напряжение в пространстве ощутимо снизилось.

– Кстати, об ответственности, – напомнил Шакьямуни, – не станет их, не станет и нас. Мы все – одно целое. Однажды мы уже отстранились, помните?.. Больше так я не хочу.

Дара содрогнулась, прогоняя неприятные воспоминания.

– Тебя сожгли? – догадался отче.

– Ведьмы не горят, – печально созналась она, – но сколько тогда погубили невинных девчонок…

– Ва-ась... Ты – наша последняя надежда, – сказала Нефертити и многозначительно умолкла.

Все переглянулись.

– К чему вы клоните? – прищурился Василий.

– Ну как это к чему… Ты живой пророк… Понимаешь?

– А мы поможем…

– Силы вольём сколько надо…

– От дурного защитим…

– И не страшно будет от сана отрекаться…

– Что-о?

– НУ ТЫ ЖЕ ПРОРОК! – хором воскликнули все. – А пророков обычно… того… ну ты знаешь.

И тут всё встало на свои места.

И вдруг, после скорби дней тех, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою (Мф. 24:29,30)

Голова пошла кругом. Ноги стали ватными. Василий почувствовал, что задыхается, и…

– Отец Василий! Батюшка! – в дверь колотили со страшной силой. – Служба!

Священник охнул спросонья, вскочил и засобирался на встречу с прихожанами.

Оказавшись в церкви, он вдруг услышал возглас позади:

– Дарья Нефёдовна! Сколько лет, сколько зим!

 И, обернувшись, увидел знакомое лицо…

 

Дата публикации: 04 сентября 2019 в 13:15