1413
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосующим надо указать лучшего автора по их мнению.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Задание второго тура: Написать сказку, где все герои будут реальными людьми.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 27 мая.

 

 

Юэн Бремнер

Последняя карта Чилийца (18+)

«Дружок, я расскажу тебе сказочку…»

Танзанийские каннибалы племени Го́го, большую часть которых составляли одичалые охотники, умели делать татуировки на зубах при помощи камня и сточенной до состояния иглы кости шакала. В качестве красителя дикари использовали едкий свар из чёрного кактуса Сагуаро.

Такие татуировки наносились врагам племени и причиняли не просто боль, а нечто совершенно чудовищное. Всего пара несильных ударов иглой по эмали зуба, вызывали такую агонию боли по всему телу, что мощная судорога, переходящая в конвульсии, начинала бросать его в стороны. Однако истязаемому стоило весьма этого опасаться.

В шести местах. С каждой стороны по три. У щек, бедер и щиколоток. В узком выдолбленном стволе какого-то дерева, где он находился, были воткнуты острые шипы, которые ранили при любом, даже самом малом движении.

Палач наносил три-четыре удара, оставляя на зубе небольшую черную точку, и бросал бедолагу в такой агонии на две-три минуты, а потом продолжал снова и снова. Длиться это могло бесконечно. Если кто-то доживал и не умирал от боли и ран до нанесения первого символа. Его оставляли на некоторое время в покое, и он продолжал жить в вонючей яме в ожидании неминуемого продолжения пытки.

Сидящий на против меня старик скалился во весь потрескавшийся рот полностью татуированными зубами, элегантно опираясь на резную деревянную трость в виде кобры. Его мизинец украшал цейлонский изумруд в сверкающей серебряной оправе.

Это был ублюдок по прозвищу Чилиец. В отлично сшитом коричневом костюме, с кроваво красным платком в кармане. Он дважды постучал костяшкой пальца, взял пистолет, и взведя курок, приставил к моей голове. На столе поверх разбросанных карт лежала пиковая дама. Старый пидор рассмеялся:

- Ну что, щенок, страшно?

Я протянул руку. Если карта, которую я переверну, окажется меньше дамы, то она будет последним, что я увижу в жизни. Эта сука колебаться не станет. На кон поставлено не просто много, абсолютно все.

На выбор карты и ее переворот отводится ровно семь секунд. Я перевернул на счет четыре. На стол легла пиковая дама.

Публика разочарованно выдохнула, а Чилиец отложил ствол.

- Ничья.

- Ага. Теперь твоя очередь, гандон.

В игре участвует двенадцать колод карт со значением не ниже десятки. Для победы необходимо, поочередно переворачивая, набрать три карты одного номинала, но так, чтобы следующая перевернутая соперником карта была обязательно ниже вашей. У этого безумного убийцы, пиковых дам было уже три, но я своей дамой перевел ход на него, что гарантированно продлит мне жизнь секунд на пятнадцать.

Этот сморщенный баклажан открылся на счете шесть. И вот тут я действительно зверски сел на измену. Бубновый король. И тоже его третий.

Еще одно правило игры определяло, что любая красная масть имеет превосходство перед черной, и это математически очень здорово понижало мои шансы.

Зрители с восторгом завопили, но Чилиец жестом попросил тишины.

- Надеюсь, никто не будет возражать, если я сменю оружие и воткну кинжал ему в лёгкие?

Толпа просто взбесилась от радости:

- Конечно, Чилиец, ножом кончай эту суку!

- Бей в сердце, мудак! Чтобы наверняка! Если он за семь секунд не сдохнет, то может успеть перевернуть карту.

Изящная блондинка, сверкая бриллиантовыми цацками, орала, разбрызгивая шампанское:

- Перережь горло этой мрази! Пусть кровью захлебнется!

Мое амплуа парня не робкого десятка пошатнулось на уровне основ сознания, но я не подал вида и перевернул карту на счет три.

- Червовый король.

Я улыбнулся.

- Ну, блядь, такое только в сказке бывает!

Это был не просто червовый король, а мой третий. И если этот крысиный выкидыш вытащит любую карту меньше короля или короля из двух черных мастей, то он проиграет.

Я обратился к судьям.

- Прошу принять заявку на казнь.

Судейская ложа коротко пошепталась.

- Слушаем вас.

- Я хочу казнить его на коленях, отрубив голову секирой мастера Хитоямы.

Народ был в полном восторге.

- Правильно! Отруби голову куску говна!

- Напополам ему башку рассеки!

Блондинка, вдохнув дорожку кокаина размером с взлетную полосу аэропорта Картахены, перешла на визг.

- Мочи эту старую гниду! Отжил свое, везучая падла! Сердце ему проткни!

Чилиец и глазом не моргнул.

- Шаман танзанийских каннибалов пытал меня долгих семь лет и еще две ночи. Я испытывал безумную боль семьсот тридцать один день. Это семнадцать тысяч пятьсот сорок четыре часа. Ты думаешь, меня испугает мгновенная смерть от великой секиры? Я не боюсь ни одной пытки или самого изощренного способа расстаться с жизнью. А ты, сопляк?

Он перевернул карту, и я понял, что это конец.

Судья сухо выкрикнул:

- Туз, крести!

Любой туз бьет короля. Старше черного туза только бубновый или червовый, а их на столе осталось не много. Два червовых и один бубновый были уже у меня и по два красных у этого выродка.

Чилиец достал нож:

- Ну вот и все, малыш. Ты бесславно сдохнешь на пыльной арене в захолустном бразильском городишке. Беспомощно захлебнешься кровью на глазах у шестидесяти свидетелей под свист и вонючие плевки.

Я протянул руку к самой ближней от Чилийца карте, но потом передумал и, немного помедлив, взял другую. Она показалась мне ледяной. Кто-то из толпы выкрикнул.

- Вот бы десятка пик!

И все громко заржали.

Я перевернул карту и закрыл глаза.

- Толпа ахнула быстрее судьи:

- Червовый туз, третий!

Я протянул дрожащую руку, взял уже когда-то взведенный Чилийцем пистолет и направил психопату в лоб:

- Давай, старая сука, выбирай!

Его спасал любой красный туз, а бубновый становился третьим и сводил мои шансы на жизнь к нулю.

Судья начал отсчет:

- Один.

Чилиец выглядел спокойным.

- Два.

Манжет с таким же изумрудом, как в перстне, взметнулся, и на стол лег крестовый валет.

Судья мгновенно поднял синий флаг.

- Конец игры!

Обдолбанная блондинка что-то выкрикнула, но я не расслышал, потому что сразу же нажал на курок.

 

«И я там был, гашиш долбил…»

 

 

 

Джеймс Несбитт

Сон красной горы

 

В тот год свирепые зимние ветры явились рано. С воем носились они над землей, били в спины, хлестали по щекам, а когда целовали в губы, губы сочились кровью. И только к середине весны ярость ветров иссякла. Внезапно, будто заоблачный великан втянул весь воздух, совсем перестал дышать. И стало тихо, но не радостно, а страшно. Время потянулось словно липкий след за подстреленным зверем. Степь молчала, только неуклонно прибывал жар, и солнце всё больше напоминало вызревающий в лихорадке гнойник. А когда его прорвало пылающим зноем, пришли с юга полчища саранчи. Жесткие зазубренные тела погребли под собой саманные дома, редкие деревья, вязкие берега озер и протоков, густую их воду, холмы вдалеке и каменные персты кладбищ – все стало бурым, щелкающим, копошащимся. Уничтожив первую зелень, саранча откатились как волна, а на смену явились жалящие мухи, скорпионы и юркие змеи цвета песка. И так было, пока нестерпимый жар не испепелил их или не загнал в глубокие норы. И тогда началась засуха. Сушь. Алая смерть, какую не помнили и самые дряхлые из живых.

В тот год земля превратилась в растресканный камень. Шкура животного и человеческая кожа превратилась в растресканный камень. Озёра выпарились, протоки пересохли, и тысячи рыб, идущие на нерест, закаменели вместе с остальным миром. Люди еще брали мутную гнилостную воду из большой реки, но  уже чувствовали как выходит их срок.

Кто первый сказал о белом верблюде в серединную ночь - старик, ребенок, истощенная мать или отец с глазами полными отчаяния? Разве теперь упомнишь. Но в ту ночь, после которой летние дни начали пятиться,  в ту ночь, когда раскаленные звезды ранили небо острыми гранями, горячий пот струился по спинам людей, а немногих уцелевших животных истязали слепни, в ту ночь кто-то заговорил о нем. Припомнил легенду, сладкую ложь, смутный отголосок колыбельной песни. Белый верблюд, что ходит у красной горы в самом сердце степей, что может быть пленен, и в обмен на свободу даст тайное знание. Он явился во сне каждому в тревожный предутренний час, а на заре одинокая карга кружила над крышами и будто давилась собственным криком – гра, гра! – побуждая верить в небывалое.

Когда человеку не на что надеяться, он надеется на себя, хоть и твердит о чуде. Они отправились вдвоем – самый старый из способных идти и самый молодой из тех, чей голос утратил ребячью звонкость. Прошлое и будущее. Не зная, где красная гора сшивает степь и небо, они искали блеск небесной иглы. Яркую звезду. И следовали за ней. Ночь за ночью, во мраке, когда зной так же удушлив, но солнце не выжигает глаза.

Они не говорили, потому что жажда забрала голос. Они падали и поднимались. Они были упрямы. Они позабыли куда идут, но помнили, что должны идти. Они потеряли счет времени и день принимали за год. Они стали тенями без имен, утратив все, кроме непрерывной боли в ступнях. Но они шли. Шли до тех пор, пока старик не упал в последний раз. И тогда юноша взвалил его на спину, но не смог ступить и шага, так ослабел сам.

Тонкие иссушенные стебли горькой травы стояли недвижимо вокруг старческого тела. Степь безмолвствовала, задыхаясь в жаркой тьме ночи. Но старик больше не страдал от жара, букашка прокладывала дорогу по его лицу, а белые точки созвездий отражались в тусклых зрачках. Юноша до рассвета сидел рядом обняв колени, и казалось ему, что множество лун продолжалось это бдение. Он не спал и не бодрствовал. Он утратил способность мыслить. Он просто был там, где мог быть, не имея воли продолжить путь. Но вот тьма начала отступать и сереть, являя бессонным глазам юноши силуэты и очертания. И когда солнечное пламя занялось над краем пустыни, перед юношей встала красная гора. Острый пик ее вершины вспарывал блеклое небо, а голые склоны сияли всеми оттенками крови. И там, вдалеке, между юношей и горой двигались двое – мертвый старик и белый верблюд. Медленные и сияющие плыли они по серебристым пескам прочь, прочь, туда, где живым нет места. Пока дневной свет не поглотил их, достигших красной горы.

Юноша не ведал, как вернулся домой. Как рухнул на пороге отцовского дома, а после лежал в бреду. Он не смог рассказать, почему в одном кулаке сжимает костяную ручку своего маленького ножа, а в другом – клок белоснежных волос. Люди решили, что это шерсть волшебного верблюда, который был пленен и дал знание. И юноша согласился с ними. Уверил их, что в степь придет дождь и принесет с собой обновление. Иногда достаточно нескольких слов, чтобы слабые стали сильнее, чтобы больные смогли бороться, чтобы новые дни приносили не гибель, а надежду. А юноше больше нечего было сказать – ни о выдуманной красной горе, ни об умершем старике и срезанных волосах его седой бороды.

И дождь пришел. Он всегда приходит к тем, кто сумел дождаться. И был он серебристым и сияющим. Был он долгим.

Дата публикации: 21 мая 2023 в 18:52