699
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосующим надо указать лучшего автора по их мнению.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Задание второго тура: Написать хоррор, в котором все главные злодеи и монстры будут добрыми.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 27 мая.

 

 

 

Ассумпта Серна

Вместе, навсегда

— У-у-у!

Он вздрогнул и обернулся. Лицо скрывал капюшон, но рост и сложение были явно моего мужа. Точнее — вдовца.  Да и кому еще приходить в наш дом ночью? Большой свет он почему-то не включил. Мазнул лучом фонарика по прихожей. Меня в полумраке не заметил. Или принял мой саван за плащ на вешалке. Хорошо.

 Я растянула коридор длинной-предлинной нитью. Муж с каждым шагом шел медленнее, словно вяз в паутине. А я шевелила занавески, роняла мелкие вещицы, глухо стонала. Он, наконец, испугался и побежал. Пусть бегает. Пусть видит меня в кошмарах.

Знала, что он вернется. Ждала. Убийцы всегда возвращаются.

Я ухнула филином и схватила мужа за щиколотку. Он дернулся, затряс ногой и бросился на кухню. Захлопнул дверь. Но я-то висела у него за плечом! Смешной. Шаря фонариком в темноте, он открывал дверцы шкафов и обшаривал полки. Зачем? Здесь были только я и пыль.

Как бы спросить, за что он так поступил со мной? Что произошло с момента счастливой свадебной клятвы до кулака, летящего мне в голову? Но он не услышит мои слова, только отдельные звуки.

Под самым потолком я распахнула руки и тихонько подула. Пыль дернулась, приподнялась и, сорвавшись с мест, помчалась на моего мужа. Обволокла его плотным коконом, полезла в глаза, нос и уши. Он закрутился на месте, размахивая руками, кинул фонарик, заорал. Голос, оказался тонким и чужим. Поднявшись к верхнему до, он перешел в хрип. Незнакомец схватился за сердце и повалился на пол.

Я подлетела, разогнав пылинки, и несколько секунд смотрела на юное, искаженное болью лицо. Совершенно незнакомое, усыпанное конопушками. Когда взгляд незнакомца потерял свет, я завыла и взметнулась до самой крыши. Не он!

Я носились по дому сквозь стены комнат и потолки. Натыкалась на преграды, не выпускающие наружу, обжигалась и снова летала по кругу, пока не рухнула сквозь подвал, в крохотный, словно могила, погреб. Тюрьма. Моя вечная тюрьма. А муж жил там, на свободе, веселился и трахался, пил водку и терял носки. Чудовище. Когда же он вернется? Мне было так важно его спросить...

Затаилась. Замерла. Закрыла глаза и исчезла. На день или год. Как жаль, что не навсегда.

Конопатый нашел меня не скоро, но все-таки нашел. Вычислил?

— Думал, ты улетела — пояснил он, — хотел спрятаться.

— От кого?

— От новых жильцов. Они священника притащили, чтобы прыскал тут святой водой. Фигня, конечно. Но мало ли.

– Наш дом купили?!

— Агент говорила про аренду.

– Это хорошо.

— Почему?

Я промолчала.

— А я навсегда — приведение?

Вместо ответа изучала пятнышки конопушек, которые проступили сквозь прозрачную бледность его лица.

— Мой труп долго-долго не находили. Таким страшным стал и...

— Извини, — буркнула я, не давая ему расписать подробности, — я случайно,  обозналась.

— Да, ладно. У меня же порок сердца был врожденный. И потом хоть в петлю было. Работу потерял, жилье. Жрать было нечего.  Кредиторы угрожали. Все одно был трындец.

Я одернула:

— Поноешь потом. Скажи, что с домом.

— После того как меня вывезли и сделали ремонт, стали ходить покупатели.

— Арендаторы.

— Какая разница.

Большая.

— Скажи, я навсегда стал приведением?

— Скорее всего. Если только не умрет кто-то на том же месте. Тогда упокоишься. Мне предыдущее приведение рассказало. Перед тем как растаяло у чертова камина.

— А ты у камина умерла?!

— Отстань.

— Айда, жильцов пугать?! Тот, с водой, наверное, ушел.

Конопатый оказался шаловливым и шустрым. Быстро научился и пальцами щелкать,  и дуть, и ухать. Потом придумал множество собственных фишек. Развлекался весело, беззаботно и вполне беззлобно. Хотя людям это не нравилось. Они пугались и быстро сбегали. Зато въезжали новые. И так шло год за годом. Тоска.   

Однажды, последние арендаторы как раз съехали, мы летали по гостиной. Массивная каминная полка опустела — ни рамок, ни вазочек, ни сувениров. Только луч заходящего солнца сканировал узор темного мрамора.

— А как ты умерла? — спросил Конопатый.

— Муж  убил.

— Ого!

— Ударил, а я упала. Разбила голову об этот угол.

— Гад!

Я кивнула.

Снаружи зашуршал гравий. Звякнуло, и в замочную скважину вошел ключ. Один оборот, второй.  

Я вгляделась в старика, появившегося на пороге. Хмуро сдвинутые брови. Ежистый взгляд. Края тонких губ опустились и словно перетекли в глубокие складки, сжавшие подбородок. Это лицо и раньше выглядело сердитым. А спустя годы стало злобным, отталкивающим. Или это мне показалось? А вот волосы у него так же топорщились во все стороны. Только поседели.

Он прошел по первому этажу, таща за собой потертый чемодан на колесиках. На кухне достал из него пакет, в котором звякнуло. Включил холодильник.  Вытащил две бутылки водки и запихнул в морозилку.

— Это твой муж? — шепнул Конопатый.

— Отстань.

Старик, кряхтя, волочил наверх вещи, очевидно в спальню. Я не успела дернуться, как Конопатый подлетел к нему и ухнул над ухом. Грохот, мат, стоны. Скатившийся с лестницы муж с трудом поднялся и поплелся на кухню, выкрикивая:

— Дрянь! Ты все-таки здесь! Стер-р-рва.

Хлопнула дверца морозилки, забулькало.

 Я набросилась на Конопатого.

— Не трогай. Это моя жизнь!

— Ты умерла, — припечатал Конопатый и метнулся на кухню.

А меня словно покинули силы. Расплывшись бесформенной тучкой над чемоданом, я зависла без мыслей и чувств. Разглядывала выпавший из бокового кармана черный носок. Дырявый на месте большого пальца. Слушала, как за дверью что-то падало, звенело и хлопало. Вдруг муж закричал. И крик перешел в глухой хрип. Я очнулась и бросилась на помощь.

Но не успела. Конопатый висел над лежащим телом и повторял:

— Я не хотел, я не хотел, я не хотел.

С каждым словом он все больше и больше истаивал, пока совсем не исчез.

А над головой моего мужа поднялось облачко. Сперва маленькое, словно наэлектризованные волосы встали дыбом. Затем белесая прозрачность начала расти, удлиняться и подниматься вверх.

За вязкие секунды, пока формировался силуэт нового приведения, я осознала весь ужас нашей далекой свадебной клятвы: вместе, навсегда.

 

 

 

Майкл Кокрейн

Вой

Наседал промозглый вечер. В тёмном углу пищал голодный комар. Настольная лампа тускло высвечивала маленькую девочку с короткими рыжими косичками.

— Приступим. — Маша опустила забинтованную руку в коробку из-под китайской обуви и наугад достала деревянный карандаш. — Красный! Замечательно! У тебя будут глазки, как у моего папы.

Закусив кончик языка, она принялась тщательно выводить две корявые окружности. Карандаш мягко скользил по мятой бумаге, рассыпаясь мелкой крошкой. Маша весело болтала ногами. Напевала мелодию. Закрасив оба глаза, она потянулась за следующим карандашом.

— Ой! — Маша с сожалением покосилась на листок. — С такими синими губами тебе, наверное, будет холодно. Ну, ничего! Я тебе костёр дорисую. Большой-большой, как в сказке про двенадцать месяцев. И улыбку Джокера. Только добрую. Воот так! — она начертила два вытянутых овала похожих на баварские сосиски. — Какие аппетитные хот доги. — Облизнулась Маша. — Ладно, я пошутила. Не обижайся.

Маша вынула из коробки очередной карандаш.  

— Коричневый? — удивилась она. — Ну, что поделаешь. Зубы надо чистить. Как говорит моя  мама: «С такими зубами ты никому не будешь нужна, кроме дактиста». А они знаешь, какие страшные, эти дактисты? Хуже подкроватного монстра. — Она удовлетворительно кивнула, глядя на свой рисунок. — Почему клыки? А чтобы тебе легче было кусать арбуз и дактистов.

Маша утопила руку в коробке. Долго мешала в ней содержимое. Закрыла глаза. И…

— Жёлтый! — обрадовалась она появившемуся в её пальцах карандашу. — Я знала, что ты любишь нюхать цветы, как и я. Поэтому и нос у тебя весь в пыльце. Однажды я так нанюхалась одуванчиков, что у меня всё лицо, и пальцы, и платье были жёлтыми. Бабушка меня тогда очень сильно заругала. Дядя Вова тоже любит нюхать пыльцу. Так мама говорит. И при этом почему-то злится на него. А папа говорит ей, что это всё неправда. Не пойму, что здесь плохого? Нюхай себе, сколько влезет. Да чихай. Готово! — Маша любовалась результатом. — Почему такой огромный? Так и цветы бывают не маленькие.

Она положила карандаш рядом с листком и быстро, точно каратист, схватила следующий.

— Чёрные уши — это плохо. — Покачала она головой, глядя на карандаш. — Либо ты их не моешь, либо ты оборотень. — Маша аккуратно вывела на бумаге два листообразных уха. — Папа говорит, что оборотни носят на плечах вагоны. Представляешь, как им тяжело? И питаются они не кровью, а чужими деньгами. Фу, это же грязно! Тем более бумагой можно подавиться, а про монетки я вообще молчу. Но я тебе свои деньги не отдам. Мне их фея за зуб дала. Вот! — она оттянула пальцами нижнюю губу, оголив брешь в нижнем ряду. — Видал? Продолжим.

Маша сделала три скрипучих оборота в мягком потрёпанном кресле и окунула руку в картонную коробку.

— Зелёное лицо. — Она с сочувствием погладила свой рисунок. — Тебя укачало? А может ты что-нибудь съел не то? Крысу? Однажды бабушка сказала, что мы едим всякую дрянь. Поэтому и болеем. И худые мы все, как дристофики, потому что картошку не приезжаем к ней копать. И воздух в городе у нас плохой и вонючий. И вообще, как мы еще живы. А мама тогда ей сказала, что у нее маникюр дорогой. Не для грядок. Потом они начали друг на друга кричать, и тогда я ушла к себе рисовать. И папа за мной следом. Он сказал: «Разнимать двух разъярённых баб, всё равно, что тушить лесной пожар бензином». — Маша сделала последний штрих и отложила в сторону карандаш. — Теперь ты похож на доброе чудовище. Почти, как Шрэк, только добрее. Осталось ещё кое-что. — Она хотела взять карандаш, но, остановив руку у самой коробки, взглянула на часы.

— Десять? А папы с мамой до сих пор нет. — Забеспокоилась Маша. — А вдруг что-то случилось? Вдруг они попали в беду. Их украли или их съел таксист.

Она схватила со стола свой маленький розовый телефон и стала набирать маму. «Абонент вне зоны действия сети», — донёсся бездушный голос из динамика. Она набрала папу — то же самое. Номера не отвечали. Маша разволновалась не на шутку.

— Пить охота. — Она сползла с кресла и направилась в кухню, но, подходя к двери, услышала за спиной протяжный вой.

 Свет в комнате замерцал. В коридоре вообще погас. Маша медленно отступила от тёмного прямоугольника. Сердце её колотилось, как отбойный молоток, заглушая все мысли. Страх сковал руки и ноги. Её трясло. Она боялась даже моргнуть. Вой за спиной усиливался. К нему прибавился раздражающий скрежет металла по стеклу. Пересиливая себя, она медленно повернулась к столу.

Под мерцающей настольной лампой шевелился её рисунок. Над листком раздувалась зелёная голова. Макушка. Кончики ушей. Красные горящие глаза. Огромный жёлтый нос. Затем показались расплывшиеся в хищной улыбке толстые губы-сосиски. И острые, как пики, коричневые зубы.

«Волосы и язык, — мелькнуло у Маши в голове. — Я не успела их нарисовать. Он меня съест».

Чудище набухало, как тесто на дрожжах. Высилось. Ширилось. Упёрлось в потолок зелёной головой. Затем оно долго смотрело на девочку пылающим взглядом, словно хотело сжечь её в своей утробе. Маша дрожала. Монстр безмолвно засмеялся и начал летать по комнате кругами, скидывая всё на пол. Книги, тетради, игрушки — всё падало под Машины ноги. Она зажмурила глаза и потеряла сознание…

— Доченька, всё уже позади. — Послышался из призрачной глубины встревоженный женский голос. Маша ощутила прикосновения тёплых рук. Нежные объятия. От матери пахло сыростью и свежим костром.  

— Это чудище! — всхлипывала Маша. — Это оно всё здесь раскидало.

— Всё хорошо! — успокаивала её мать, ласково гладя по рыжим волосам. — Оно ушло. Его прогнали.

Под потолком на чёрном проводе мерцала одинокая лампочка, освещая холодный серый подвал. Вдалеке что-то глухо бухнуло. На головы посыпалась бетонная крошка. Тихонько скрипнула металлическая дверь. А через пять минут затих тревожный вой. Дыханье ровное. Пришёл временный покой.

Дата публикации: 21 мая 2023 в 20:59