450
Тур: Финал
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосующим надо указать лучшего автора по их мнению.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Тема матча: Вселенная от стенки до стенки.

Голосование продлится до 12 января.

Максимальный размер текста: 10000 знаков без пробелов.

 

 

 

Джульет Моррис

Не страшно

Гудело очень, иногда покачивало. Привалился боком к маме и задремал. В общем-то не важно к кому приваливаться, главное – в тепле. Сначала, когда их только в самолёт загоняли, холодно было, но хоть что-то видно. Расселись все по лавкам вдоль стен, а по центру ящики, контейнеры, мешки какие-то, длинный узкий гроб. «Не смотри», - сказала мама. А на что там не смотреть, сплошная деревяшка сверху приколочена, ничего особенного. И людей вокруг толком не разглядеть – бушлаты, пуховики, шапки до носов натянуты. Только бормотание со всех сторон доносится. А потом поднялась крышка грузового трюма, зажглись маленькие лампочки наверху – тусклые, чуть больше сигаретного огонька, загудело. И стало вообще ничего не видно, никого не слышно. Полетели.

Нет, не страшно, совсем не страшно. Гроб и гроб. Самолет и самолет. Раньше поезда были, и тоже не страшно. Даже в последнем, после которого железную дорогу закрыли для всех, даже для папы, который «товарищ полковник разрешите обратиться!» И честь отдать. В маминых сериалах самое важное - никому ее не отдавать, но это женскую честь. А солдаты по сто раз в день отдают, обязанность такая. Наверное, мужская и женская честь – слишком разные вещи. Как-то глупо. Чем яблоко отличается от яблока, если и одно, и другое – яблоко? Такое, с жесткой кожицей, но сладкое. Красное, например. Или что ещё красным бывает. Клубника… лампочки.

Гудит, разморило, голову чуть повернёшь, и тихонько мамина куртка шуршит. Лампочки. Когда веки опускаются до половины, лампочки будто плывут. В небе. Потому что самолет плывет в небе. Рассекает арктический холод, мерзлую тьму, и звезды вокруг него тоже окоченелые, позвякивают как острые стекляшки. Осколки. Красные лампочки тоже звезды, но свои, теплые. И вроде еще не спишь, смотришь на них, но уже сам плывешь, гудишь, тихонько переваливаешься в невесомости. Внутри самолетного трюма бороздишь просторы вселенной пока не – тюк! – в стену. «Да что ж ты сползаешь, - говорит прямо в ухо мама. - Ударился?» И подтягивает повыше, укладывает ухом на своё мягкое плечо.

Что там было? Лампочки, клубника… нет, ежевика была. И осколки. В последнем поезде. Это летом, когда они на свадьбу дяди Вити ехали. Сами свадьбу эту осуждали и сами ехали, хотя война уже началась. Проскочим, сказал тогда папа, он же вечно проскакивает. «Этот как вода в заду, ни за что не удержишь», - говорила про него бабушка. Но такое еще ничего, про дядю Витю у нее другие слова, которые даже думать запрещено. А дядя Витя, между прочим, получше многих, с ним весело. И хорошо, что жениться решил, потому что иначе его в тюрьму упекут, а так можно судье сказать, что молодая жена беременная у человека, поимейте совесть. И невесте свадьба очень нужна, ведь у ее матери новый муж на десять лет младше, невеста им сильно мешает. Чем не сериал? Но мама не оценила. С таким лицом ехала, будто сильно устала.

Но это правда было не слишком приятно. Стояли долго. На солнце вагон прям раскалился, он же если не двигается, то и воздух в нем не двигается, а тоже стоит и жаром наливается. И пахнет плохо, как если бы бутерброды с колбасой и жареные курицы у всех пассажиров разом протухли. А, может, и протухли на самом деле. Все продукты и сами пассажиры немножко. Папа сказал, что надо терпеть, впереди рельсы на наличие мин проверяют. Видно сильно старались, не спешили.

Сначала никто из вагона не выходил, часа два, вдруг поедет. Но потом потянулись люди потихоньку на пути – халаты, спортивки, тапки. А вдоль путей - кусты с ежевикой. И как бросились все ее собирать – в стаканы, чашки, в миски какие-то. Мама тоже. «Немытую не ешь! Потом, когда туалеты откроют, мы ее помоем!». Но потом, когда тронулись, туалеты почему-то остались закрытыми. А еще позже потом мама велела на пол лечь и сама сверху навалилась. Разве можно, грязно же на полу. Но папа рявкнул откуда-то сбоку: «Молчать!». И вообще все замолчали, в тишине дальше поехали. Бахало только снаружи. Там же, на улице, на насыпях стояли люди и бросали в поезд камни. Это для них вражеский поезд был. Папа сказал, что гражданские наверное, мирные жители, иначе бы стреляли. А так им не из чего. У мирных – камни. Глухие удары, будто всплеск битое стекло, стакан, осколки, ежевика на полу. Раздавил ладонью, получилось темное пятнышко. А есть нельзя. Немытая, да еще с пола. Поезд дернулся, ягоды раскатились. Дернулся опять, и опять.

Трясет, подбрасывает. «Ехали-ехали за спелыми орехами по кочкам в ямку бух», - приговаривает бабушка. У нее тоже гроб вроде этого, самолетного, а в нем дед. Прилетим к ней, понесем хоронить. Папа понесет, крестный Антон, двоюродный Сергей, дядя Витя, который развелся, когда молодая жена про тюрьму узнала. Но тюрьмы не было, папа денег дал. Понесут по кочкам, по кочкам... «тихо, все хорошо, это просто воздушные ямы»… в ямку бух. В ямке тепло, можно сжаться потуже, пригреться, и плыть дальше через черные просторы, ежевичные поляны, за моря-океаны, три пары железных башмаков сносили, три посоха сточили, камни собрали и в окошко выбросили, лети-лети на восток… ух, кто меня так?! Больно! Уйди! Уйди, не хочу!

«А что, Чкаловский уже, да? Прилетели, да?»

«Под Ростовом где-то…»

«А что случилось?»

«Выходим! Выходим, не задерживаемся!»

Громыхнуло, лязгнуло, обожгло порывом морозного ветра. Не хочу, не хочу. Можно я еще минуточку полежу, секундочку, ну пожалуйста.

…куда, зачем?.. вас заберут… господи боже хоть сели… а другой самолет?.. камазы заберут скоро… вещи наши… кому они нужны эти вещи… но как же… мы околеем здесь… аэродром, до города далеко… холодно как… какие камазы, мне срочно…

Мама натянула шарф до края толстой вязаной шапки, обнимает, папа кричит на кого-то. Кричит на одного, а испугались все, потому что папа это лучше всего умеет – кричать и командовать. Опустить шарф, повертеть головой – темно. Вокруг мрак космический, и только мелкий снег метет понизу. И ничего больше нет. Аэродром, - повторяют разные голоса. Камазы. Скоро.

«Товарищ полковник, товарищ полковник!» - подбежал высокий и слегка кривой, вроде ветром его согнуло. Топчется рядом, увязая в снегу. Про срочку сказал, что здесь служил, знает, что трасса там, за теми деревьями, что машину можно поймать. Авдеев. Много раз сказал, что он Авдеев. И еще: да вы что, мы же земляки!

«Не пойду», - сказала мама, но пошла. Ее хотя бы спросили. Но все равно пошла, не сносила пока железные башмаки, долго еще идти. «Товарищ полковник, давайте сумку вашу, у меня совсем легкая на плече, давайте, вам же неудобно». Где те деревья, ничего не разобрать. Снег сыпучий, стелется, проваливается под ногами, забивается в ботинки. Скрипит-не скрипит, а будто кто-то долго рыдал, и теперь немного успокоился и осипшим горлом хнычет. У мамы рука теплая, сжимает сильно, тянет. Всегда так.

«Фары! Фары там, вы видели, товарищ полковник? Трасса, я же говорил!». Наклонить голову и идти, как стену бодать. Макушкой в ветер, чтобы не в лицо, не так сильно в лицо. Царапает он, жжется. Холод болючий. Что еще будет? Сколько еще? Мне бы тут полежать, тихонечко. Я себе норку выкопаю в снегу, никто и не заметит. «Фары! Мелькнули, вон там, видели?». Сказать бы: это звезды были, мы в космосе, у космоса нет конца. Но никто не услышит. И только снег будет лететь белой пылью, затирать следы, и не останется о нас никакого напоминания. Самолеты, гробы, поезда, мины и ямы - это ничего, это обязательно закончится. Космос – вот, что страшно. И нет у него конца.

 

 


 

Кэтрин Кинер

Честное пионерское

У Танюшки сегодня испытание. Впервые родители оставляют её и брата одних. Родителям очень надо куда-то уйти. На целый вечер! 

Виталик старше Танюшки на пять лет. Не было и дня, чтобы у них не случилась ссора. Причин для военных действий полно: от дележа цветных карандашей до потерянных (случайно!) облезлых оловянных солдатиков. Сестра настырнее, а брат сильнее. И каждый почти день итогом войны или шелобан Танюшке по лбу от Виталика и/или подзатыльник от матери Виталику за Танюшку. Бывает, что их и по углам расставляют, но на углы нужно время, а его по вечерам у родителей немного. Обычно в те дни, когда родители уходят по своим делам, приезжает бабушка и "следит за порядком". Хотя после шелобаны отвешиваются и подзатыльники находят своего героя, при бабушкином дежурстве всё понятно и привычно. Но в этот раз бабушка болеет и не может приехать.

Перед тем, как запереть дверь за родителями, Виталик торжественно пообещал играть с сестрой и не ссориться, чему она сама была свидетелем. Честное Пионерское! - твёрдо сказал он.

"Честное Пионерское", не слыханное прежде, и особая торжественность поразили Танюшку. И теперь, возясь с куклами в своём углу, нет-нет, она да и посматривает на Виталика, сидящего на диване с книжкой. Старший брат почему-то кажется ей иным, не похожим на себя - взрослым, что ли.

За окном давно стемнело. Танюшка хочет есть. А ещё ей скучно. Куклы надоели.

 - Витаалииик...

 - Чего? - угрюмо спрашивает брат.

 - Я кушать хочууу...

Виталик, шумно вздохнув, идёт на кухню. Жуя на ходу, он несёт сестре стакан молока и вскрытую пачку печенья.

 - Ешь! Только аккуратнее! Не сори. - строго говорит Виталик, прямо как мама.

Танюшка ест, старается не сорить. Опустевший стакан и пустую обёртку от печеников Виталик относит обратно сам. 

В комнате тихо, тикают часы. От того, что ничего привычного делать нельзя, тишина похожа на почти оторванную лапу медведя Коли - так же неловко висит, как ни крути.

Виталик открывает крышку секретера. 

 - Я уроки буду делать... что ли. - неуверенно говорит он.

 - А я что? - так же неуверенно спрашивает Танюшка.

 - А ты играйся с куклами... что ли.

Танюшка не хочет с куклами. На неё наваливается грусть одиночества и глаза заплывают густой слезой. Нос предательски хлюпает.

 - Ты чего? - удивляется Виталик, - на что обиделась?

 - Мне скучноооо... - тоненько ноет сестра, - я к маме хочуууу...

Крышка секретера плавно идёт назад, ключик щёлкает в замочке. Брат насупившись смотрит на Танюшку.

 - Что делать будем? - со всхлипом спрашивает она.

 - Что-что... сейчас буду придумывать, сядь, подожди. - отвечает Виталик. И вот это "буду придумывать" - становится новым Танюшкиным открытием. Как это - придумывать? Что это такое? Как это делается?

Она послушно садится на диван и терпеливо ждёт. Брат ходит туда-сюда, трогает то кресло, то подушку на диване, то вытащит и обратно засунет книжку на полке. Напротив стола, застеленного цветастой скатерьтю с бахромой он остановился и взялся за подбородок. Танюшка, приоткрыв от напряжённого внимания рот, неотступно следит за его действиями. "Придумывает!" - с уважением и трепетом смотрит она на старшего брата.

 - Ага, придумал! - восклицает Виталик. - Только и ты помогай! Будем строить палатку.

 - Что-что? - удивляется Танюшка.

 - Увидишь...

И он ставит на диван два стула, командует Танюшке притащить родительские подушки, всё это сверху закрывает скатертью со стола, и закрепляет прищепками по краям. Получился домик. Или палатка. Он вытягивает с полки потрёпанную большую синюю книжку с любимыми Танюшкиными стихами и сказками, фонарик, приоткрывает полог скатерти и приглашает внутрь палатки сестру, а потом залезает сам. Внутри тесно, но так уютно! Брат с сестрой удобно располагаются на подушках. Виталик раскрывает книжку, Танюшка пристраивается рядом, смотреть картинки. 

Танюшка уж в который раз с удовольствием слушает смешные стихи про кривого человечка, сказки про Бибигона и про Крокодила. Кое-где шёпотом она повторяет знакомые слова вслед за братом.

Над ними сквозь скатерть просвечивает люстра, как солнце сквозь пелену облаков зимой. А вокруг тёплые, мягкие стены-подушки. Танюшке становится дремотно.

 - Виталииик... можно я к тебе на коленки голову положу, а?

 - Ладно. - отвечает брат и подворачивает ноги, чтоб сестре было удобно.

И продолжает читать.

И пусть после таких моментов в жизни Танюшки больше не было, ей навсегда запомнился этот вечер, где они с Виталиком оказались как бы в маленьком собственном мире. Где брат был старшим добрым братом, а она послушной маленькой сестрой. 

Хотя так оно и было на самом деле. Просто собственных миров-домиков они больше не строили. 

Дата публикации: 08 января 2024 в 00:16