Селия Имри — Джейми Бамбер — Ромола Гарай 58:59:60 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию:  Человек начинает исчезать на короткие промежутки времени — ровно в моменты счастья.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 1 июля.

Селия Имри

Пропащая душа...

– Сердце-е-е, тебе не хочется поко-о-о-я! – пела очаровательная буфетчица Люська, постукивая ноготками по стеклу витрины со свежей благоухающей выпечкой. 

Розовощёкая кудрявая бестия в белоснежном чепце, в накрахмаленном фартучке поверх синего в голубую клетку платья, цокая по кафелю изящными туфельками на небольшом каблучке, ловко управлялась и с булочками, и с сердцами гостей заводской столовой. 

"Не девушка – мечта!" – думали про Люську работяги. Особенно слесарь Валера. Он был похож на таракана – такой же усатый, долговязый и ужасно надоедливый. Ещё он сразу убегал из помещения, как только в нём включали свет – глаза болели от слишком яркого. Имел погоняло "подсвечник", потому как на промысел выползал лишь в компании лучины и ящика с инструментом.

Хмурый и нелюдимый, он, конечно, страшно любил. Людей, работу, природу. Вот только делать этого ему нельзя было – пропадом пропадал. Весь, как и не бывало его вовсе. Восстановительный период мог длиться от часа до полутора лет. Проверено.

А началось всё с того, что одноклассница Танька на танцах его решила осчастливить и чмокнула во впалую щёку. Влюблённый Валерка сперва покраснел, потом побледнел, а затем сделался прозрачным. Танька в крик, Валерка в туалет – прятаться и по острой нужде. Страху-то она навела знатного воплями-орами. 

Бедолага после всего долго у зеркала торчал, пока проявляться обратно не начал. Зрелище было не из приятных – сперва появился скелет, потом стал обрастать тканями, пока, наконец, не обтянулся бледной вампирской Валеркиной кожей. Ещё повезло, что в этот момент на трагедь эту никто внимания не обратил: Танька-то убежала сразу, остальные продолжали возлияния и обжимания по углам и танцы вокруг сумочек. Сдался бы кому такой пубертат, да некому. Одному Валерке и достался.

Как он позже выяснил опытным путём, страсть эта с ним случалась в минуты блаженства. Оно, кстати, так и не наступило ни разу. Даже пару бывалых проституток до истерики напугать умудрился как-то. Ладно бы чем, так ведь вот чем.

И такая пустота в душе Валеркиной образовалась, что о любви он и думать забыл. Сидел себе в каморке, усы свои тараканьи отращивал. Чинил, что ломалось, но только не себя.

Вертихвостке Люське-то уже весь завод надоесть успел. Баба она была ненасытная до внимания и прочего. А тут такой экземпляр нарисовался – приходит быстро, хватает булку с маком и исчезает, даже сдачи не дождавшись. В глазищи её синие не смотрит, на голос звонкий не реагирует. Ну, и вообще. Негодяйство, понимаешь!

А Валерка старательно страдал. Чего ему оставалось, не исчезать же от любви-с. Насовсем. С этой Люськой иначе бы и не вышло. Настолько он уже себя накрутил, наболел.

Решил даже уволиться, но руководство, прекрасно знающее, что иного идиота за такую зарплату на такую работу не найти, уговорило его остаться. Как? Одному Валерию Павловичу известно. 

Люська времени даром не теряла – придумала-таки хитроумный план по завоеванию зачерствевшего слесарева сердца. Сперва стала ему в кандейку плюшки с чаем травяным приносить (по бабкиному приворотному рецепту), потом на разговоры разные выводить. Шёл неохотно. Но не посылать же. Женщина. 

И вот настал вечер, который по плану соблазнительницы должен был завершиться безоговорочной её победой. Подбив кудряшки, подмазав алой помадой пухлые губы, она стала ждать его у проходной. Выходил, как всегда, последним, чтоб ни с кем не разговаривать.

– Валерий Павлович, – окликнула его Люська. – Не проводите ли даму до дома? Уже темно, и я боюсь идти одна... 

– Людмила Семёновна, побойтесь бога, конечно, провожу. Говорят, в городе маньяк объявился – на красивых женщин охотится. Не стоит в одиночку да по темноте... правда. 

– Правда? – с трудом скрывая интерес, спросила Люська. – Хм... Надо будет завтра так не задерживаться, хи-хи-хи! А то вам снова придётся стать моим рыцарем!

Валера аж усы распушил от таких слов. Но вовремя попустился, насупился и принял привычную форму сутулого таракана в черном плаще.

– Ах! – картинно упала в объятья Валеры Люська. Ну, думала, что в них, а получилось в лужу. – Что-то у вас с реакцией не всё в порядке, – отряхиваясь и причитая, сказала расстроенная богиня.

– Простите, задумался, – помогая встать, неловко извинился слесарь. "Как бы её ни за что не ухватить ненароком".

Поверженная воительница совсем потеряла. Настрой, покой, терпение и очарование. Она разразилась бурной истерикой в адрес кавалера в частности и всего мужеского пола в целом. Топала копытом по грязи, трясла растрёпанными волосами. Некрасивая стала, жуть. Валерке понравилась такая Люська. Очень.

– Вы куда пропали, Валерий! Не бросайте меня тут одну! – запаниковала Люська. 

– Да я здесь, не пугайтесь только. 

Невидимка тихо обнял разбушевавшуюся женщину прямо сзади, за талию. Её обуял и ужас, и трепет. В общем, ей тоже понравился такой вот Валерий. Очень.

Свадьбу играли в полумраке, при свечах. Попросили романтики у организаторов. Хитрюги! Больше всего молодожёны смеялись с реакции работника ЗАГСа на исчезновение жениха во время первого супружеского поцелуя. Вот она орала! Потом, правда, орала ещё громче – когда новоиспеченный муж начал плотью обрастать.

Так вот и живут. Слесарь и его буфетчица. Таракан и его бабочка. Скоро дети пойдут. Куда, конечно, не сказали – самим бы не потеряться. Все в отца.

Джейми Бамбер

Исчезновение господина Щеглова

В губернском городе М., в доме с мезонином и облупленной верандой, жил человек почтенного звания и смиренного нрава — Алексей Павлович Щеглов. Он был человек холостой, служил в палате гражданских дел и носил старый сюртук от дяди, но был при том человек добрый, не пьяница, не игрок и любивший утренние прогулки в саду с книгой какого-нибудь философа, которого не понимал.

Соседи считали его чудаком. Ему было уже сорок три года, и он всё ещё не делал предложений, хотя многие барышни, особенно Варенька К., дочка отставного капитана, с надеждой поглядывали на его высокую фигуру и задумчивые глаза. Но Алексей Павлович, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, был существом тонким, одухотворённым и, что самое странное, иногда счастливым.

Первый случай произошёл весной, когда он, расставив в саду новые скамьи, сел в сумерках на одну из них и, по привычке, закрыл глаза. Ветер пах яблоней, где-то журчала вода, и он подумал: «Как же это хорошо. Вот она, жизнь».

В эту самую минуту его не стало.

Служанка Дуня, пришедшая звать его к ужину, застала только раскрытую книгу и тёплый след на скамье. Она закричала. Прибежал дворник, потом сосед по имению, и все начали искать Алексея Павловича. Но он появился сам, через каких-то семь минут, на том же месте — растерянный, в том же сюртуке, с пылью на ботинках и в полном неведении, что пропадал.

Он ничего не понял. Ему сказали, что его не было. Он испугался, подумал про болезнь, но потом успокоился: ведь он чувствовал себя вполне здоровым.

Подобное повторилось через две недели — когда Варенька, случайно задев его руку, посмотрела на него с такой искренней теплотой, что он ощутил странную дрожь в груди — и снова исчез.

Теперь исчезновения стали регулярными: каждый раз, как только Алексей Павлович чувствовал что-то чистое, радостное, что-то вроде счастья — лёгкого, почти незаметного, но всё же счастья — он исчезал. И всегда возвращался, через семь минут, или девять, или одиннадцать, и никогда не помнил, где был.

Он начал бояться радости. Он стал прятать улыбки, избегать Вареньки, избегать сада, книг, музыки. Он всё чаще сидел в темноте и считал тиканье часов. А когда всё же вдруг чувствовал прилив того самого чувства — нежности, или благодарности, или любви к миру, — он крепко сжимал руки, морщил лоб и повторял: «Нельзя, нельзя».

Но человек не может жить в страхе перед счастьем.

Однажды, тёплым осенним вечером, Варенька вошла в его кабинет. Она принесла варенье из вишни. И сказала просто:

— Алексей Павлович, вы исчезаете не от счастья. Вы исчезаете в него.

Он посмотрел на неё долго, потом встал, подошёл и тихо взял её за руку. Он знал, что исчезнет. И знал — навсегда.

Он исчез.

Больше его не видели. Ни в саду, ни в доме, ни в палате гражданских дел. Но с тех пор, говорят, на скамье в саду, по утрам, кто-то листает книгу философа. А в воздухе пахнет яблоней и тишиной.

Ромола Гарай

Пропасть между секундами

Первое исчезновение было мимолетным, почти шуткой. Мы сидели на кухне, пили кофе. Солнечный зайчик прыгал по ее щеке, а она смеялась над моей неуклюжей шуткой. Этот смех – теплый, чуть хрипловатый, как потрескивание дров в камине – наполнил меня до краев таким внезапным, ясным счастьем, что мир на мгновение «схлопнулся». Не темнота. Не обморок. Просто… щелчок. Пропущенный кадр в кинопленке жизни.

Я очнулся с чашкой в руке, но кофе был уже холодным. Аня смотрела на меня с легким недоумением, бровь приподнята.

— Ты куда уплыл? — спросила она, и в голосе ее была лишь забота. — На секунду взгляд стал стеклянным. Устал?

— Да, — солгал я, чувствуя странный холод в груди, будто там образовалась пустота размером с ту самую пропущенную секунду. — Наверное.

Потом это повторилось. Когда она, мокрым после духа полотенцем, нежно вытерла мне шею. Когда мы нашли ту самую пластинку с джазом, которую искали полгода, и завели патефон. Когда она уснула у меня на плече в метро, а я вдруг осознал всю хрупкость и невероятность этого доверия. Каждый раз, когда счастье становилось слишком острым, слишком реальным, словно вспышка молнии внутри – меня выдергивали.

Не больно. Не страшно. Просто… исчезал. На миг, на два. Возвращался в ту же позу, в то же место, но мир вокруг успевал сделать крошечный, невидимый другим вдох. Воздух становился чуть другим – прохладнее, чуть более пахнущим пылью. Аня сначала не замечала, потом начала тревожиться.

— Марк, ты в порядке? — ее пальцы касались моей руки, и это прикосновение, всегда бывшее якорем, теперь вызывало дрожь. Страх. Страх того, что следующая волна счастья смоет меня с этого берега навсегда. — Ты опять… побледнел. Как будто тебя нет.

Я пытался объяснить. Говорил о щелчках, о пропадании. Она слушала, гладила мою ладонь большим пальцем, и в глазах ее читалось недоверие, смешанное с тревогой. Мистика? Стресс? Болезнь?

— Может, к врачу? — предлагала она мягко, но я качал головой. Какое скальпелем измеришь пропасть между секундами счастья и возвращением?

Я стал бояться радости. Сдерживал улыбку, когда она была особенно прекрасна. Глушил восторг от ее успехов. Отстранялся в те моменты, когда хотелось прижать ее так сильно, как будто мог впитать в себя. Наша жизнь превратилась в минное поле. Каждый смех, каждый нежный взгляд, каждый момент тихого взаимопонимания мог стать спусковым крючком для исчезновения. Любовь стала опасной зоной.

Но как убежать от счастья, когда оно – в ее дыхании? В запахе ее шампуня? В том, как она ставит чашку на стол?

Однажды вечером мы сидели на балконе. Город горел огнями внизу. Шел тихий, теплый дождь, запах мокрого асфальта и сирени смешивался в густой, пьянящий коктейль. Она молчала, ее голова лежала у меня на плече. И вдруг, без предупреждения, накатила волна такого безмятежного, тихого, абсолютного счастья. Оно было как глубокое, спокойное озеро. Никакой остроты. Просто… полнота. Я был здесь. Она была здесь. И все было правильно.

И я почувствовал, как оно начинается. Не щелчок. На этот раз – медленное растворение. Края пальцев, которыми я обнимал ее за плечи, стали прозрачными, как дым. Невидимыми. Неосязаемыми. Ужас, ледяной и беззвучный, сжал горло. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Я исчезал. На этот раз не на миг. Навсегда.

— Марк? — ее голос прозвучал откуда-то издалека, сквозь вату растворения. Она подняла голову, и я увидел в ее глазах не страх, а… понимание. Странное, спокойное понимание. — Не бойся.

Она повернулась ко мне и прижала ладонь к моей щеке. Той самой щеке, по которой когда-то прыгал солнечный зайчик. Ее прикосновение было горячим. Настоящим. Якорь в ускользающей реальности.

— Я здесь, — прошептала она. — Держись за меня.

Я собрал всю волю, всю любовь, весь страх потерять это тепло, и уперся в ее прикосновение. Как в последнюю скалу посреди бушующего океана небытия. Я чувствовал, как моя сущность размазывается по реальности, как краска по мокрой бумаге. Но ее ладонь горела на моей коже. Точка опоры. Точка возврата.

Длилось это вечность. Или мгновение. Я не знаю. Возвращение было мучительным – будто меня втискивали обратно в слишком тесную форму. Воздух ворвался в легкие с хрипом. Я задрожал, как в лихорадке.

— Я… я почти… — не мог выговорить.

— Знаю, — она прижалась лбом к моему плечу, ее пальцы все еще сжимали мою руку с безумной силой. — Я чувствовала, как ты уходишь. Как будто… натянутая нить рвется.

Мы молчали. Дождь стучал по крыше. Город светился внизу. Я существовал. Я был здесь. Но холодная пустота внутри, та самая, что образовалась после первого исчезновения, теперь была огромной. Бездонной. И я осознал – это только начало.

Теперь я знал цену каждой секунде счастья с ней. Она была выкуплена риском не вернуться. Но и жить без него… без нее… я уже не мог. Это был порочный круг. Любовь притягивала пропасть. А страх перед пропастью делал каждое мгновение счастья еще острее, еще опаснее.

Я обнял ее, впитывая тепло, запах, реальность. Подумал, что, возможно, счастье – это не дар. Это похищение. Кража души у небытия по крупицам. И каждая украденная секунда стоит риска раствориться навсегда.

Но когда ее губы коснулись моей шеи, а в груди вспыхнул тот самый, запретный огонь чистого восторга, я лишь крепче прижал ее к себе. Готовясь к щелчку. Готовясь к пропасти между секундами. Готовясь держаться за ее тепло, пока хватит сил.

Потому что альтернативы не было. Только она. Только этот риск. Только это вечное балансирование на краю небытия, где счастье и исчезновение – две стороны одной монеты, брошенной жестокой судьбой.