Кайлер Бек — Ивэн Ассанте — Леа Филпотт 65:57:46 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию:  Дверь в подъезд внезапно открывает путь не на улицу, а в другой день.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 1 июля.

Кайлер Бек

Двойник

Пока Никита спускался по лестнице, вслед всё ещё слышались крики Алины. И как с такой ангельской внешностью она умудряется изрыгать столь непотребные помои?

– Да ты м…, б…, ещё пожалеешь, еще прибежишь, сволочь, пригорит в…, да пошёл в…

Вокальный диапазон две октавы, не меньше. Хорошо, что не стал ждать лифт – оглох бы, наверное. Певичка недоделанная, звездулька х…

Он промчался мимо сонной консьержки, вдавил кнопку домофона и с силой толкнул тяжеленную дверь единственного подъезда элитного дома. В лицо брызнул яркий солнечный свет. Надо же, вроде бы во время их очередной разборки шел проливной дождь и всё казалось неестественным (словно в нелепых декорациях), а в слепых, будто зарёванных окнах-зрителях стояли серость и мрак. И вот на тебе – какой чудесный день, какое небо голубое!

Выскочив на невысокое крылечко, Никита отдышался и уже спокойно, сохраняя достоинство, зашагал по двору, минуя декоративные кадки с декоративными же растениями, и с удивлением отметил, что дорожки абсолютно сухие. Окна квартиры Алины выходили на другую сторону, но неужели ливень прошёл лишь полосой по внутреннему двору дома, а здесь ничего не задел?

Ладно. Он нащупал в кармане брелок от машины. И… где? Парковка почти пуста, скучает чей-то одинокий синий Peugeot – всё!

Так. Кнопка на воротах, щелчок, улица – и ничего похожего на любимую Семёрочку. Никита кинулся назад, но ворота уже закрылись. Достал ключ, приложил – ноль реакции. Код сменили? Звонить Алинке? Да ни за что.

– Молодой человек!

Никита оглянулся.  Дедок какой-то, совсем древний, похоже…если бы не острый весёлый взгляд из-под густых седых бровей.

– Вы тут…не видели случайно, белый BMW не выезжал недавно? 

– Не только не видел, юноша, но даже и не мог видеть – и это не случайно.

– Что? 

Никита потряс головой, неожиданно жаркий воздух вдруг сделался плотным, и он никак не мог его вдохнуть.

– Что…почему…не случайно?

Старик выглядел как-то необычно, даже нелепо – в светлом, очень свободном костюме и в соломенной шляпе будто из прошлого века. Да, было бы даже смешно, если бы…

– Вам нужно вернуться, любезный Никита Андреевич. Но не в этот двор.

Никита замер. Потом напряжённо выдавил:

– Откуда…П-простите, мы знакомы?

– Как знать, как знать. Прошу вас, юноша, вернитесь в другой двор…И – в самоё себя. Да, и помните, пожалуйста, – не все цветы на клумбах хороши! Особенно – здесь (он указал Никите за спину).

Тот невольно повернул голову (где это?), хотел переспросить – но оказалось, что уже и некого.  Как испарился старик.

И Никита окончательно разозлился – на него, на Алинку… на себя, на весь этот идиотский день!

Ну и что делать, в полицию заявлять?  

Он достал телефон, чтобы глянуть по 2ГИС, где ближайшее отделение, – но тот почему-то оказался разряжен. Да как так-то?

Дальше всё шло словно во сне. Вот Никита бродит по улицам малознакомого района (приезжал-то сюда только на авто, и никогда они здесь не гуляли с Алиной), что-то спрашивает у прохожих – но те молчат в ответ, будто не слышат его. Вот он на остановке, шарит по карманам (хорошо, бумажник с картами на месте), прикидывает, как попасть домой – взять паспорт, куда без него в полицию. Вот едет в душном троллейбусе, тупо глядя в широкое окно… и вдруг мимо проплывает знакомый поворот в переулок, где должен быть ДК – тот самый, где они впервые встретились с Алиной. То есть, тогда он уже несколько раз бывал на её концертах, безнадёжно поджидал в толпе поклонников… а тут она неожиданно вышла ему навстречу с каким-то мужиком (как оказалось, техническим директором) после репетиции. 

ПРОШУ ВАС, ВЕРНИТЕСЬ В ДРУГОЙ ДВОР. 

Тогда тоже было лето. И жара. Дедок! Что он там бормотал?

Никита выскочил из троллейбуса, быстрым шагом свернул в переулок и почти сразу увидел Алину, выходящую из стеклянных дверей. С тем самым мужиком. И ещё увидел …себя. Тот ОН сейчас оторопел возле клумбы, собираясь, похоже, поспешно сорвать с неё несколько лилий – догнать, вручить, заговорить…

Этого не может быть. Бред. Глюки от жары.

Но Никита медленно, будто боясь прогнать сон, стал подходить – не к Алине (да ну её!)  – к ТОМУ себе. 

А ТОТ уже сделал движение…

Никита в два шага оказался рядом, тронул за плечо – в глазах помутилось. 

Надо же, это уже он сам наклоняется к дурацкой клумбе, и оранжевые цветы будто смеются ему в лицо. НЕТ!

Он оглянулся.

ТОГО не было. ТА Алина уже стояла возле своего шикарного сребристого мерина, её спутник открывал дверцу, оба не обращали на Никиту никакого внимания. 

ВЕРНИТЕСЬ В САМОЁ СЕБЯ.

– Молодой человек…

Старик. Откуда он здесь взялся – тоже из ДК?

– Это вы! А … Кажется, понял. Я попал прошлое?

– Простите, что?  Я неважно слышу…

И смотрит, кажется, непонимающе.

– Вы не подскажете, где здесь ближайшая аптека? Я, знаете ли, не местный.

Никита уже ничему не удивлялся:  

– Да вон там, в кирпичном доме, с торца.

И быстро пошёл прочь. Надо ж ещё машину найти…Стоп. А была ли у ТОГО него машина?

А в спину ему донеслось:

– Это вряд ли, юноша. НЕ ВСЕ ЦВЕТЫ НА КЛУМБЕ…

Никита обернулся

– одинаково хороши?

Странный старик неожиданно лукаво улыбнулся, щурясь из-под густых бровей.

Ивэн Ассанте

Дверь в обратную сторону

Это случилось ночью. Я неожиданно проснулась. Болела голова. 

Чтобы не пить таблетку, я, не зажигая света в коридоре, открыла входную дверь, чтобы подышать свежим воздухом. Шагнула через порог и оказалась в незнакомом тенистом саду. Неподалёку мужчины, одетые в длиннополые серые рубашки, широкие такого же цвета штаны, сажали тоненькую березку. Один был бос, другой в лаптях. Они оглянулись и, увидев меня, поспешно согнулись пополам.

- Доброго утречка, барыня, - сказали они хором и спрятали лица в черные бороды.

По тропинке, на встречу мне неслась со всех ног рыжая девчонка лет двенадцати. Она испуганно смотрела на меня голубыми глазами. 

- Опоздала, простите ради Христа! Чего изволите? - сказала она с ярким оканьем и шмыгнула носом. 

Ее золотая коса, туго заплетённая, висела через плечо, по носу и щекам разбежались веснушки. Она упала на колени, и ее пышный камчатый сарафан лег рядом цветастым кругом. 

Увидела сарафан и белый головной платочек на ее голове тут же осознала, что вышла на свет Божий в ночной рубашке. Я быстро попятилась в дом, закрыла дверь, быстро щёлкнув замком.

***

- Выпустите меня! Там я барыня, а здесь Лилечка-дурочка.

Я сидела на полу около двери и колотила по ней кулаками. 

- Лилечка Андреевна, перестаньте буйствовать, иначе не выпишем.   

- Дайте карандаш!!

- Хотите писать? Отлично! Поживете здесь и такое напишите, Толстой позавидует.

- Не люблю Толстого. 

Почему?

- Потому что вы на него похожи. Рубаха белая до колен. 

- Это больничный халат

- Неважно. Учите и учите жизни, а врачи ваши крепостные крестьяне, все с бородами и в лаптях. Рядитесь, будто на пробы в кино. 

Я вернулась в комнату, где стены и потолок белее снега, вцепилась в решетку окна. 

- Сижу за решеткой в темнице сырой! - пела я с отчаянием.

***

Ночью я снова открыла дверь  и сошла в прекрасный сад. Поговорить бы со здешним людом? Где же та рыжая девчонка? 

Оглянулась. Ах, красота! Предо мной  стоял большой дом с мезонином под черепичной крышей. На солнечной террасе кружевные занавески, на овальном столе пыхтит самовар, осы кружат над вазочкой с вареньем, на плетёном кресле лежат гитара и раскрытая книга. 

Вокруг дома большой парк с прямыми аллеями, цветником из нежных фиалок, беседкой. Вдали возвышается  купол небольшой церкви.

У ворот чугунной ограды остановилась карета, из нее вышли мужчина и женщина. Увидели меня и поспешили навстречу.  

- Маменька, ну зачем же вы вышли? Вам не тяжело? Давайте, я вас поддержу. 

Маменька? Хлопочет около меня, словно я инвалид или дряхлая старуха. И почему мне нельзя выходить? 

Я вглядывалась в ее черты, что-то было в них неуловимо похожее на мою старшую дочь. 

Одета в платье розового цвета, с низким декольте, украшенное внизу каймой из тюля.  Высокую грудь в тугом корсете украшала красная, бархатная лента,  с плеч с ниспадала белая лёгкая кружевная шаль. Над чистым высоким лбом кокетливо сидела шляпка с розовыми атласными лентами, завязанными широким бантом под подбородком.  

- Серж, нельзя медлить ни минуту. Собери в доме все, что есть ценного. 

- Хорошо, дорогая. Надеюсь французы не будут жечь дома.

- Французы!? - воскликнула я. - С чего это они хотят нас пожечь?

- Маменька, так ведь война! Боимся, что они возьмут Смоленск. Собирайтесь, мы приехали за вами. Едем в Москву.

Она позвонила в колокольчик. 

- Лушка! Где ты? Быстро одеть барыню. 

Из дома прибежала рыжая девчушка и робко  спросила:" Какое прикажете платье?"

Я растерялась. У меня есть гардероб?

- Дорожное, - брякнула я.

Сердце мое сладко отозвалось. Неужели я уеду из больницы раз и навсегда.

Леа Филпотт

За дверью — день иной

В один из таких вечеров, когда дождь хлопает по подоконникам, будто торопится попасть внутрь, Томас, мальчик лет одиннадцати, стоял на площадке у подъездной двери, размышляя, не оставить ли на асфальте бумажного кораблика. Он только что опустил письмо в ящик — письмо без обратного адреса, написанное красными чернилами, которые пахли клубникой. Оно было не к кому-то конкретному, а вообще, как он сказал бы, «ко времени».

Он толкнул дверь, желая выбежать под дождь и успеть на слякотный лужепоезд, который, как он верил, появится, если правильно попросить. Дверь скрипнула и открылась… но не туда, куда должна была.

Вместо обычного серого двора, утопающего в лужах, перед ним раскинулся сад, залитый тёплым светом. Кусты смородины были густыми и полными, а травы пахли июнем — совсем не тем июнем, что был в этом году, а тем, который всегда помнишь, даже если не жил. Где-то далеко играла музыка — не из колонок, а настоящая, человеческая, с ошибками и радостью.

— Что ж, — пробормотал Томас, — если эта дверь теперь ведёт туда, где день другой, глупо отказываться.

Он шагнул. Мир стал мягче.

Трава под ногами была тёплой, как плед. Воздух щекотал нос. Томас шёл по саду и вдруг понял: он знает этот день. Это был день, когда мама впервые испекла пирог не по рецепту, а «как получится», и получилось — очень даже. День, когда дед, ещё живой и бодрый, вручил ему первую книжку — без картинок, зато с драконами.

Он обернулся — двери не было.

— Это не страшно, — сказал голос. Он был вкрадчивым, как шорох бумаги, и одновременно весёлым, как кузнечик. — Здесь никто не заперт. Просто ты теперь там, где дню важно, чтобы ты был.

— Но это же прошлое?

— Не совсем. Это день, которому ты был нужен. Мы называем такие «сиротливыми днями». Они случаются у всех, но редко кто возвращается к ним вовремя.

— А можно остаться?

— Можно. Но если ты уйдёшь, этот день больше не будет сиротой.

Томас долго сидел в тени вишнёвого дерева. Он ел пирог, слушал деда и чувствовал, как день наполняется смыслом. Потом он встал и пошёл — прямо сквозь яблоню.

И снова оказался на лестничной площадке, а за дверью был дождь.

Но теперь он знал: если день одинок — его можно навестить. И двери для этого — в самых обычных местах.

Главное — не забыть письмо.