Анна Пэкуин — Лидия Уилсон — Ребекка Бенсон 70:47:54 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Человек обнаруживает, что на фотографиях прошлого стал выглядеть иначе.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 1 июля.

Анна Пэкуин

Тени негатива

Фотографии — это окна в прошлое. Так мне всегда говорил отец, пока однажды не разрубил семейный альбом топором. Мне было семь. Сейчас, разгребая его вещи в прокуренном кабинете, я понимаю: он знал, что плёнка врет. Врёт тихо.

Пыль въелась в ноздри, смешавшись с запахом старого виски. Его дом, пахнущий влажным деревом, словно сопротивлялся моему присутствию — где-то треснула штукатурка, половицы скрипели громче обычного, а ветви старого вяза царапали стекло, будто просились внутрь. В углу, под пачкой журналов "Советское фото", лежал альбом. Кожаный переплёт слез, обнажив картон, проросший рыжей плесенью. 

Первые страницы – обычные обыденные снимки: отец у микроскопа, мать с пирогом на кухне, я на трёхколёсном велике с оторванным крылом. Но когда перевернул страницу, ладонь внезапно вспотела. Выпускной-2006: я в центре, руки на плечах у Кати и Витьки. Тот же горошек на рубашке, та же царапина на подбородке. Только лицо на снимке было не моим. Глаза уже, подбородок острее, улыбка кривая, как шрам. Я потрогал свое лицо, будто проверяя, на месте ли оно. В зеркале над комодом отражался знакомый человек. На фото — незнакомец в моей одежде. 

"Мигрень" — хрипло пробормотал я, но пальцы сами листали дальше. День рождения матери. Она разрезает торт. За её спиной — я. Вернее, не-я: силуэт в моей толстовке, с дырой вместо лица. Будто кто-то приложил к снимку сигарету.

Полночь пробила где-то в глубине дома, словно колокол, ударивший под землей. Я сидел на корточках среди кучи фотографий, высыпанных из коробок, конвертов, альбомов с раздувшимися от сырости страницами. Старая настольная лампа бросала неровный свет. Тени прыгали по стенам, будто пытались убежать от меня.  

Я разложил снимки на две кучи. Детство сохранилось нетронутым: я в песочнице, с совком в руке и лицом, перемазанным в шоколаде, я с мороженым в парке отдыха, я с разбитой коленкой, я в пионерском галстуке. Пахли эти карточки детством — ванилью материных духов и пылью школьных этажек.

Но всё, что было сделано после шестнадцати, превращалось в кошмарный пазл. На фото с выпускного бала мои руки стали слишком длинными, пальцы как паучьи лапки, обвивающие плечи подруг. На снимке с похода в горы — лицо расплылось в белую дымку, лишь рот остался четким, черным, кричащим отверстием.  

"Не я это" — шептал я, но язык прилип к нёбу. 

Тела деформировались, будто кто-то тыкал в них раскаленной спицей. На одном фото я был похож на восковую куклу, оставленную у огня: щеки оплыли, глаза съехали к вискам. На другом — ребра выпирали из-под кожи, как у мумии, а ступни были развернуты назад.

Самый жуткий снимок лежал внизу. Год назад отец и я стоим на крыльце этого дома. Он — как всегда, в строгом костюме, руки в карманах, взгляд в камеру. А я... Я был тенью, полупрозрачным пятном, будто объектив ловил меня десять раз подряд, и все кадры наложились друг на друга. Но хуже всего было то, что на этой фотографии отец улыбался. Настоящей, теплой улыбкой, которой я не видел никогда. В горле забился комок, а сердце было готово вырваться и убежать. Внезапно за спиной скрипнула половица. Я обернулся, но там была лишь тьма, густая как смола.  

"Ты знал" — прошипел я, глядя на улыбающегося отца. Его похороны. Дождь стучал по крышке гроба. Его опускали в яму, а я думал: когда он последний раз называл меня сыном?

На чердаке, среди паутины и мышиных скелетов, я нашел его дневник. Последняя запись от 12 июня 1993: "Забрал его сегодня. Врачи говорят, не выживет. Но я договорился с..." Дальше чернильная клякса, похожая на паука.

Стекло окна вдруг лязгнуло. На подоконнике сидел ворон. Он держал в клюве полоску пленки. Я протянул руку к птице, но та лишь спокойно смотрела на меня своим бездонным взглядом. Я выхватил пленку, и птица вцепилась когтями в руку. Кровь капнула на негатив. 

Детский снимок: я в восемь лет, с разбитой коленкой. Только теперь на фото я видел другое — мальчик плачет, обхватив голову руками, а за его спиной стоит высокий мужчина в плаще цвета тумана. Его пальцы, длинные и костлявые, впиваются в плечи ребенка.

В кармане отцовского пиджака я нашел ключ от склепа на кладбище. Там, под гранитной плитой с чужим именем, лежала коробка с надписью: «Эксперимент №17». Внутри — десятки фотографий мальчиков, похожих на меня. Все как я. Все с размытыми лицами. 

На обратной стороне одной из карточек дрожащим почерком выведено: "Они не умирают. Они просто... перезаписываются".

Сейчас сижу в его кресле. В зеркале мое отражение медленно тает, как свеча. Альбом открыт на пустой странице. Я жду, когда проявится новый снимок. Надеюсь, на этот раз я буду красивым. 

Лидия Уилсон

Спокойной ночи

Он выглядел злым и жутко уставшим.

- Дай сигарету.

Голос стал сиплый, красивый. Я хотела сказать, что ему идёт такой голос, хотела пошутить, что курят уже после. Ещё успела подумать, что точно ничего не будет: на этот диван смотреть жутко, не то что слышать его пружины. Очень хотелось в туалет. Чёрт. Сейчас спрошу, а туалет на улице, он решит, что я сваливаю.

- Сигарету?

Он махнул рукой. У него классные руки: чуть проступают вены, жесты мягкие, кошачьи, но всё же мужские. Я захотела потрогать эти руки чуть меньше года назад. Нет, больше, чёрт, я хотела его уже больше года, а сейчас я просто дам ему сигарету, и он уйдёт. 

Присел рядом, вдохнул, медленно выдохнул. Надо же, мои паузы смущают даже актёра. Какая я всё-таки молодец! Сам Вадим Косковский, звезда театра, рядом на диване сидит. Жанка говорит, если наделала фигни, не объясняй, пусть мужик думает, что ты загадка. Жанка истеричка и смотрит тупые шоу, а я просто дура. Он сейчас точно уйдёт. Хорошо, что лето, я в этой халупе без печки к утру б померла.

- Слушай, я не свалю, но и тебя везти за руль не сяду. Ну что, домой?

- Я типа у подруги ночую. 

- А, ну да, не будем мужа будить.

- Не будем. А ты?

- У мамы. Приболела она. Только не надо такое лицо. Хочешь сказать, я мудак? Ну, скажи.

- В целом, мудак.

- В целом, мы ничего плохого не сделали. Хочешь, такси вызови.

- Нет.

От унижения я аж закашлялась, полезла за сигаретами. Сигарета не попадалась. Из сумки высыпалось всякое, как в плохом кино. Блеск для губ, ручка, ещё ручка, какая-то грязная, в жвачке. Я сейчас сдохну. Презерватив. Второй. Сейчас точно сдохну. Сигареты. Зажигалка. Он заржал. Сгрёб всё обратно. Взял пачку. 

- Ладно. Дверь не закрываю.

- А зажигалку? 

- Есть. Спасибо!

- Ты ж бросил.

- Ну, так вот бросил.

Я осталась одна с афишами Вадика и бутылкой перед носом. Шампанское открылось шумно и быстро, оно было тёплое. Меня затошнило ещё в машине, а теперь совсем. Я так волновалась. Ещё эти часы, много часов, как в музее, все застывшие, правда много, штук двадцать. У них тут что «Битва экстрасенсов»?

- У вас тут что «Битва Экстрасенсов»?

- Не знаю, это деда.

- Хватит орать с крыльца. Кури здесь.

- Спасибо, конечно, за гостеприимство, но нет. Сейчас приду.

- Дед прибьёт?

- Да, боюсь.

- А где он?

- Нигде. 

Вадик нехотя вернулся, зарылся в шкаф, достал какие-то футболки, штаны такие, знаете, дачные. Это был конец. Стало совсем обидно, а ещё я не обедала, так волновалась.

- Меня тошнит. Вырвет меня, говорю же.

Он ткнул в таз в углу. Я так обозлилась, хотела швырнуть бокалом, но один уже сдох, заплакала. Он сидел напротив, смотрел в стенку. 

- Спать пора. 

- Зачем ты меня сюда притащил?

- Ну, я думал у нас любовь. Ничего смешного. Ну, а куда? Не в отель же. Это пошло.

- Когда дома жена, всё и так пошло.

Он смотрел на замершие часы. Мне стало страшно, и я решила срочно быть весёлой и милой. 

- Так, ладно, а развлекать даму?

- Вот одежда, полотенце, сортир во дворе, умыться здесь можно.

Можно. Справа сбоку от подобия кухни торчало подобие раковины. 

- Шампанское кончилось.

- Уже?

- Не хамите, мужчина. 

- Сейчас всё будет. Пьём чай, смотрим фотоальбомы детские. Настойка ещё есть в погребе. Говорю ж, сейчас всё будет.

Открывает подпол, шарится, что-то скрежещет.

- Вылезай уже!

- Волновалась?

- Очень. Ну, давай уже, где ты там весёлый и голый.

- Спасибо, конечно, за предложение, но теперь я не в настроении.

- Да я про альбом. Где там классика? Фото на горшке, первый класс и всё такое.

Альбомов была стопка.  Я схватила самый яркий, садичный. Мишки на обложке, видок не такой замусоленный, как у прочих реликвий. Первое фото: тёмненький пацан хохочет, корчит рожи фотографу. 

- Ого! А я была блондинкой, а потом поумнела.

Вадим сморщился, на лбу проступили морщины. Чёрт. Он и в старости будет красивый.

Он выпил, стопку, вторую, как-то быстро. Так пьют алкоголики, не дожидаясь пауз, поглядывая на бутылки, глаза – линейки. Сколько там ещё?

- Как мило! Ты что, крашеный и стесняешься сказать?

- Это не я.

- Да, ладно, приколист. Сейчас деда спросим. Где он там, спит за стенкой?

- Он умер.

- Ага. Это не ты. Деда нет. Мило. Ты роль какую-то тупую на мне репетируешь, гений?

Тут он врубил радио.

- Да, ладно, новости?

- Я только так засыпаю.

- Под новости?

- Дед всегда слушал.

- Не, серьёзно? Там эти переговоры, угрозы. Ты серьёзно? Чёрт! Да как так-то. Я хотела оторваться здесь, типа этого нет всего, нет новостей, и их нет всех: муж, жена, дети, собаки, хомяк у нас дурацкий.

- Это правда не я.

- Это как так?

- Не знаю. Я не был тёмненький. Или я не помню. Может, я болен.

- Ты бухой, ты здоровый и бухой. Выруби радио и спать.

- Да, ладно тебе. Они любили друг друга на продавленном диванчике, а за окнами возвышался исполинский ядерный гриб. Красиво. 

- А потом они собрали по рюкзаку.

- Они дали друг другу новые имена.

- Они перекрасились в рыжий.

- Они решили быть ирландцами и поцелуями приносить удачу.

- Они рассказывали встречным только хорошие новости.

- Они что, молчали?

- Может, и так. 

- Спокойной ночи.

Ребекка Бенсон

 Одиночество в мае

Мария осиротела. Любимый муж ушёл неожиданно. Ещё десять дней назад был — и вот нет. Они строили планы, собирались летом съездить на машине к морю… Но она осталась одна. Плакать Маша не могла. Потому что внутри было пусто. Муж забрал с собой не только тепло и уют из их дома, но, казалось, унёс все эмоции и чувства. Её ничто не радовало, ей ничего не хотелось.

Она часами сидела на диване, в очках, с опущенными плечами и поникшей головой и рассматривала старые фотографии. На этих фото она везде была с мужем. Каждый снимок излучал эмоции. Машины глаза блестели от счастья, на губах играла улыбка. Сразу было понятно, что она — невероятно счастливая женщина.

Снова и снова вспоминались моменты первого знакомства с Юрой, первого поцелуя. 

Юра трепетно относился к Маше. Старался во всём её поддерживать, помогать. Форменно за ручку водил! Она так и не стала самостоятельной по большому счёту. Всегда знала, что есть на кого положиться, кому довериться. Муж оградил свою Машеньку от многих бытовых проблем. 

И ушёл. Ничего не передав, ничему не научив. Она ведь даже коммунальные услуги не умеет оплатить… Ну почему он её так неожиданно оставил!? Маша хотела заплакать, выплеснуть всю боль и горечь из себя, освободиться от невероятно давящего, прижимающего к дивану, груза. И уже почувствовала слёзы, но глаза опять оставались сухими…

Она перебирала фото, на губах появился проблеск улыбки, а душу сковывал могильный холод. В голове, заезженной пластинкой, крутились стихи из школьной программы про золотую тучку.

Вот и её любимый, как та тучка, умчался по бесконечному вечному пути, оставив глубокие борозды страха и одиночества в её груди. И даже плакать она не может, в отличие от утёса…

Сегодня, проснувшись, Мария опять взялась за стопку карточек. На первой же фотографии ей бросилось в глаза, что среди своих чёрно-белых друзей, она выделялась мёртвенно-бледным, даже голубоватым лицом. Что это? Но другом снимке вместо милой, как обычно, улыбки, лицо искажено гримасой страха. Все фото изменились.

Мария отбросила снимки, вскочила с места. Впервые за последнюю неделю она ощутила эмоцию — испуг. Она металась по комнате, пила воду.  Вновь осторожно поднимала с пола брошенные фотографии. Так и есть. В компании весёлых, улыбающихся молодых людей стояла девушка, будто поднявшаяся из преисподней. Она. Мария.

Сердце Марии стучало в рёбра, виски стали влажными, между лопатками образовался ручеёк холодного пота. Она собрала фотографии и убрала в коробку. Включила телевизор, чтобы отвлечься. Взгляд, будто намагниченный, постоянно стремился к коробке со снимками. Мария решила выйти на улицу, прогуляться.

За стенами дома, оказывается, вовсю расцветала весна. Город окутали бело-розовые облака цветущих яблонь, черёмухи и каких-то неизвестных, но невероятно пахучих кустов. Благоухающие соцветия нежно перешёптывались при каждом дуновении ветерка. Бесшабашный порыв ветра спугнул птиц с веток, сорвал с деревьев лепестки и закружил вокруг Марии в волшебном хороводе. Несколько нежных чешуек осели на Машину ладонь. Она рассматривала невесомые украшения яблонь, вдыхала тонкий  аромат, и вдруг почувствовала, что внутри, за грудной клеткой, начал набухать маленький росточек радости. До неё долетело весёлое щебетание птиц в кустах, она заметила стремительные виражи ласточек на фоне чистого лазурного неба. 

Организм, отвыкший от смены ощущений, жадно впитывал в себя мельчайшие движения воздуха, запахи, смену красок. Мария с робкой надеждой ощущала как её заиндевелое сердце, начинает оттаивать. Вдруг стало легче дышать, глаза впитывали майскую роскошь цветов, ноздри щекотали забытые за зиму ароматы. Мария, неожиданно, со всхлипом, вздохнула, почувствовала, как полились слёзы освобождения. Она села на скамейку, достала из сумочки платок и отдалась эмоциям, погрузилась в тихую сладостную печаль. Слёзы щедро текли по щекам, она с трудом сдерживала рыдания и только вытирала потоки, очищающие её душу.

Неуклюжие малыши топотали за вальяжным  голубями, мамаши обеспокоенно следили за чадами, старушки дремали, подставив сморщенные яблочки щёк весеннему солнышку. На Машу никто не обращал внимания. Она от души выплакалась и поняла, что бесстыдно хочет жить… Ну как можно оставить этот прекрасный мир, если тебе пока ещё дают шанс любоваться им?

Когда слёзы иссякли, она пошла в магазин. Её желудок сжался в комок от запахов продуктов.  Маша набрала целую корзинку еды. Дома приготовила обед, села за стол и с аппетитом, первый раз после смерти мужа, поела. Легла на диван и мгновенно погрузилась в мягкие объятия сна. Покойный сон продолжил её освобождение от гнетущей тоски. 

Всё проходит, и печаль, и радость. Но жизнь стоит наших усилий. Чтобы ещё раз встретить нежность весны и буйство осени. Суровость зимы и томление лета. Увидеть полёт птиц и созревание плодов. Познакомиться с новыми людьми и найти единомышленников. В жизни остаётся много интересного, чего мы ещё не испытали и надо стремиться узнать и увидеть чуть больше. Даже если в какой-то момент понимаешь, что жить совсем не хочется…