Энтони Хэд — Николас Фэррел — Ричард Грант — Сьюзэн Браун 63:56:56:65 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - четвёртое место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Осенняя ярмарка.
Придумайте историю о ярмарке, которая появляется только раз в году — в холодный октябрьский вечер. Там можно купить или продать воспоминания, время или даже собственную тень.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 15 ноября.

Энтони Хэд

Город встретил Марата первым снегом. Хлопья, ещё робкие, таяли на лацканах пальто, на дрожащих ресницах, напоминая о том, как неумолимо течёт время.

Сорок лет. Возраст для подведения итогов. Марат подводил: работа, достаток, успех. Семья, любовь — это было размытое «потом». Будущее, которое закончилось, не успев начаться. Приговор врача — месяц, максимум два. Годы, заполненные золотом и блеском, обернулись звенящей пустотой.

Он брёл по улицам, не чувствуя под ногами земли. Его цель — построить империю к сорока — оказалась миражом. Вершина была достигнута слишком поздно. А самое горькое сожаление, сдавливавшее грудь, было связано с Марией. Его Марией. Единственной, кого он любил, но отпустил. Она ушла к Гоше — слесарю-неудачнику, вечно спотыкающемуся о жизнь. Как? Марат добился всего, а она выбрала того, кто не мог дать ничего. Она была светом, а он, глупец, позволил этому свету погаснуть.

Он закурил, но сигарета казалась безвкусной.

Улицы, ещё недавно пустые под падающим снегом, теперь ожили. Впереди горела ярмарка — шумная, праздная, чужая, казавшаяся миражом. Марат машинально пошел в толпу. Он смотрел на людей, радующихся мелочам, и чувствовал себя призраком. Его цинизм служил щитом от мира, который дышал полной грудью.

Он бродил среди рядов, равнодушно глядя на диковинные товары: блестящие камни, струящиеся ткани, лживые амулеты. Вдруг, среди пестроты и шума, его внимание привлёк шатёр. Он выделялся своей неприметностью, на нём не было никаких надписей, лишь слабое, пульсирующее свечение, исходящее изнутри. Что-то в этом месте вызвало в Марате странную дрожь. Он откинул плотную завесу и вошёл.

В шатре царил полумрак, освещённый мерцанием свечей. Нос заполнил аромат пыльных книг и каких-то неведомых трав. По стенам тянулись стеллажи, уставленные сосудами необычной формы, банками, шкатулками. В каждой что-то светилось, переливалось, меняло цвет. За прилавком, заваленным подобными диковинками, сидел старик. Его морщинистое лицо освещалось дрожащим светом одной из колб, и казалось, что вся мудрость веков собралась в его глазах.

— Что продаёте? — хрипло спросил Марат.

— Всё, что вы чувствовали или могли бы чувствовать, — голос старика был похож на шелест страниц. — Воспоминания, эмоции, мечты. Но оплата — не деньгами.

— Чем же?

— Вашим временем.

Марат усмехнулся. Время — вот чего у него почти не осталось. Покупать прошлое? Глупость. Он уже хотел уйти, но взгляд его упал на одну из полок. Среди сфер одна светилась теплым, золотистым светом. И в этой сфере, он вдруг увидел её — Марию.

Холодок пробежал по его спине. Он подошёл ближе. Это было невозможно. Этого не могло быть.

— Чьи это воспоминания? — спросил он, не отрывая глаз от сияющей сферы.

Старик внимательно посмотрел на него.

— Утром здесь был мужчина. Весь в долгах, отчаявшийся. А на руках — двое детей. Ему было нужно время. Он был готов отдать самое ценное, что у него было.

Марат замер:

— Что же он отдал?

— Самые лучшие свои воспоминания, — тихо сказал старик. — Те, что согревали его в трудные дни. Я дал ему время. А он… он оставил мне их.

Сердце Марата упало. Теперь он всё понял. Гоша, тот самый «неудачник», оказался богачом, владевшим сокровищем, о котором Марат мог только мечтать. И Гоша, как последний нищий, променял это сокровище на несколько лишних дней жизни.

— И сколько стоит? — сухим языком спросил Марат.

— Цена — тридцать три дня.

Марат ни секунды не колебался. Он протянул руку, взял сферу. В тот же момент почувствовал, как что-то в нём сжимается, словно жизненные силы утекают в землю. Мир вокруг потускнел, а сфера в его руках вспыхнула ослепительным светом, увлекая его за собой.

Он увидел её.

Не проскользнувший образ, не мимолётный взгляд, а целый мир, наполненный ею. Утренняя комната, залитая мягким солнечным светом. Мария, ещё сонно жмурящая глаза, с лёгкой улыбкой на губах, кутающаяся в одеяло. Смех. Её заразительный, звонкий смех, который Марат забыл.

Он чувствовал тепло её руки, когда она подавала ему чашку кофе, заботливо причитая: «Осторожно, горячий, мой дорогой». Этот простой, будничный жест, такой обыденный для Гоши, для Марата был откровением. Он увидел, как она укладывала спать детей, тихим, колыбельным голосом, словно сам воздух вокруг наполнялся любовью и покоем. Увидел, как они сидели на скамейке в парке, под первыми осенними листьями, просто держась за руки, и в её глазах было столько нежности, что хотелось утонуть в ней.

Каждый миг, который он проживал через Гошино прошлое, был наполнен простым, но таким глубоким счастьем. Не внешней мишурой, не сверкающим успехом, а той тихой, всеобъемлющей любовью, которая, казалось, делала существование осмысленным. Он видел себя — в воспоминаниях Гоши — радостным, беззаботным, счастливым рядом с ней. И это было так реально, так пронзительно, что сердце Марата, казалось, плакало и ликовало одновременно.

Он понял, что вся его жизнь, вся погоня за богатством была бессмысленной. Он искал не там. Он упускал главное. Ощущение её присутствия, её тепла, её искренней любви — вот что было истинным сокровищем.

Снег за окном давно растаял. Ярмарочные огни потускнели. Марат стоял посреди шатра, сжимая в руке почти пустую сферу, из которой исходило лишь слабое, угасающее сияние.

Его тело становилось холодным. Дыхание — прерывистым. Он чувствовал, как ниточка, связывающая его с этим миром, истончается, вот-вот оборвётся. Перед ним проносились не его собственные, а чужие, но теперь такие родные картины. Её голос, запах её волос, теплота рук.

— Машень... — прошептал он, и с этим словом, полным несказанной тоски, нежности и запоздалого понимания, жизнь покинула его. Последнее, что он увидел, были очертания её лица, такие яркие и реальные, что казалось, она здесь, рядом. И последнее, что он почувствовал, это невесомое прикосновение её любви, давшей ему последний, самый ценный миг на земле.

Николас Фэррел

Яркие краски осени

Янка взяла телефон – звонила Анька, лучшая подружка.

- Ян, ты дома сидишь?! А между прочим, ярмарка открывается!

- Какая еще ярмарка? Ань, у меня первый выходной, я хочу выспаться во всех позах!

- Завтра выспишься, - отрезала подружка, - ярмарка мастеров, вот какая!

- Где? – если Аньке приспичило купить очередную фенечку, или рукодельный пылесборник – она не отстанет.

- На Спичечной! Пойдем, Ян, ну пожа-а-а-луйста!

- Ладно, - вздохнула Янка, - но с одним условием! Ты не хватаешь всё, что видишь! Ты ни-че-го не хватаешь, пока мы не обойдем всех мастеров и не сравним качество и цены, поняла?! – по разочарованному вздоху стало ясно – поняла, - жди меня через час, Ань.

Ярмарка мастеров встретила подруг ярким разноцветьем, многоголосым гулом и одуряюще-заманчивым ароматом выпечки. Продавцы сладостей расположились у самого входа и девчонки не удержались – купили по румяной плюшке.

Анька замерла от восхищения перед первым же прилавком – на нем были разложены вязаные игрушки.

- Ян! Ну ты только глянь, красота какая!

- Это не просто красота, барышня, - улыбнулась пожилая женщина, - это уют и тепло, это спокойствие вашего ребеночка. Мои игрушки действительно успокаивают, - вязальный крючок в руках мастерицы двигался так быстро,  что его едва было видно.

- Ян!

- Ваще-то, детей у тебя пока нет! Когда будут – тогда и купишь! – отрезала Янка и потащила подругу дальше. А та застревала у каждого прилавка – то аляпистый половичок, то вязаная сумочка.

- Ань, у тебя этих сумок пятнадцать штук, и недовязанных штук семь!

- Но эта особенная! Её связала не я! И… а я тебе её подарю! – упиралась Анька.

- Я такие не ношу, ты же знаешь.

- Ну хоть брошку, а?!

- Ладно. Пусть будет брошка.

Они как раз остановились у прилавка с вышитыми брошками.

- А вы мне не подскажете, какую выбрать? – Анька не скрывала своего восхищения.

- Это особенные брошки, каждая может исполнить самое заветное желание, - миниатюрная девушка-продавец загадочно улыбнулась. А Янка красноречиво закатила глаза.

- И какое же?

- Любое. Богатство, карьера, семья, дружба. Хотя, дружба у вас уже есть. Или… вот – амулет истинной любви.

- А… а он точно поможет?

- Если заплатите, - Янку насторожила улыбка мастерицы.

- Ань, пойдем.

- Нет! Я куплю этот амулет! Сколько он стоит?

- Не сколько, а что. Что вы готовы отдать за истинную любовь? Может, свою тень?

- Передавайте привет Евгению Шварцу и Питеру Пену! – Янка потянула подругу в сторону.

- Ну Ян, подожди, интересно же! А еще что?

- А может, один день из своей жизни?

Подруги рассмеялись.

- А вас зовут не Румпельштильхен? Тогда вам привет от Шрека!

- И все же, я вижу, что амулет истинной любви нужен кому-то из вас.

- Это как?

- Вы до сих пор здесь, - от взгляда льдисто-голубых глаз Янка вздрогнула.

- Да! Что вы за него хотите?

- Ваш… цвет. Это не много... Устроит?

- Нет! – зеленоглазая брюнетка Янка грозно глянула на мастерицу.

- Да! Ян, ну меня же и так все блеклой мышью называют. У меня цвета нету, так какая разница? – взмолилась Анька.

- Никто тебя так не называет! Ты просто светленькая, - Янка обняла подружку.

Анька и правда, была очень светленькой – белая кожа, серые, почти прозрачные глаза, светлые волосы и такие же ресницы и брови. Да, в наше время внешность легко изменить – но у Аньки была жутчайшая аллергия на любую косметику.

- Белый – тоже цвет, - и мастерица протянула Аньке брошку, - просто скажи – отдаю и принимаю.

- Анечка, может, не надо?

- Отдаю и принимаю.

Мастерица сама застегнула брошку.

- Отдала. Приняла.

Янке это показалось странным.

- Ань, пошли в кофейню посидим? По-моему, ты купила все, что хотела,- «а заплатила больше, чем думала».

- Пойдем. Что видишь, Ян? Я совсем бесцветная стала, да?

- Все при тебе осталось, успокойся. Шарлатанка она, лишь бы впарить что-нибудь! – подруги уселись за столик.

- Ой, смотри, Сашка! Он к нам идет!  Амулет действует? – радостно улыбнулась Анька. Янка только пожала плечами – она давно знала, что подружка влюблена в этого красавчика, но сама считала его напыщенным павлином.

- Янчик, привет! – Сашка уселся за столик, - даже странно, что ты одна, без своей рыбы-прилипалы Аньки.

Яна глянула на подружку – у той округлились глаза и задрожала нижняя губа.

- Ты почему хамишь?! Ты как вообще разговариваешь?!

- Да ладно, её же здесь нет! – Анька тихо всхлипнула, - слушай, а пошли в кино, Ян? Только эту мышь белую давай не возьмем с собой, а?

- Да пошел ты!

- Ты не знаешь, что теряешь! Имей в виду – второй раз я не приглашаю! – он фыркнул и ушел.

- И слава богу. Ань, не плачь. Ну индюк же самовлюбленный, ну ты что, Ань!

- Ань, ты чего плачешь? – за столик присел их друг, Борька.

- Ты… ты меня видишь?!

- Конечно. Я вам пирожные купил – Ань, вот, картошка, твои любимые.

- А я… А Сашка… А амулет…

- Ань, Сашка – дурак. А в амулеты я не верю. Ерунда это, правда, Ян?

- Точно! – улыбнулась Янка.

Ричард Грант

За своего

- Прикинь, если бы русалочка попросила у ведьмы ноги, как у людей, но не уточнила - сколько. Ну, или там, в каком именно месте… Да, про место не уточнила! И ведьма такая: ок.

Вжух - на берег выползает нечто с рыбьим хвостом, руками из плечей, а ногами - торчащими из башки вместо ушей! Король в шоке, принц возглавляет отряд по поимке этого морского чудища, то ли ракообразного, то ли пауковидного. А у русалочки ещё и голоса нет, чтобы объяснить какого фига тут происходит! Конечно, её отловили, кинули в гигантский аквариум...

- Да пошёл ты! Что за дичь?! Мне эта хрень теперь сниться будет в кошмарах. Бр-р-р, - прервал друга Олег. - Ты на кой мне это всё, а? Я что-то забыл уже.

- А, ну это… Мы же про желания говорили. О том, как их нужно умело формулировать, - ответил Алексей, заворачивая на парковку. - Ты ведь не забыл, куда мы с тобой направляемся, друг?

- Да помню, помню, а-ха-ха. Ярмарка желаний. Смешно. Надеюсь, там девки будут молодые, а?

- Ты чо, какие девки? У тебя же жена и дети, - усмехнулся Алексей.

- Да шучу я, - махнул рукой Олег. - Так чо, девки будут?

- Там будут желания, друг. Вот ты, мэр города, по некоторым, гхм, данным - миллиардер…

- Миллионер, - перебил мэр Олег.

- Ок, миллионер. Но тогда долларовый, - продолжил Алексей. - Ты чего бы прикупил себе на такой ярмарке, а? Любое желание ведь можно. Только в рамках разумного, конечно.

- Во-первых, ярмарка эта твоя, дружище, бред бредовый. Я этот городишко мэрю вот этими самыми ногами, не из ушей торчащими, уже почти десять лет, а про такую дребедень впервые слышу, - ответил Олег, похлопывая себя по ногам. - А во-вторых, в рамках разумного я и без того могу купить всё, что хочется.

- Ну-у, совесть например, а? Как тебе? Пару килограмм совести! Говорят у вас там, во власти, её иногда дефицит… - предложил Алексей, заглушив мотор.

- А у вас в бизнесе, можно подумать, профицит, - буркнул мэр, открывая дверь в осень. - И вообще, с совестью у меня всё в порядке. Наоборот - избыток. Ты ж помнишь Кольку из ментовки? Ну этого, пузатого такого. Так вот, буквально на днях подписал ему документы на участок под коттеджи возле элитки. Там и коммуникации за счёт бюджета уже подведены и дорога есть. Ну, для выдачи многодетным готовили…

Они вышли из машины и стояли напротив нового торгового центра, здание которого совсем недавно ещё использовалось для размещения внезапно обанкротившегося завода.

- Колька Пузан? Так у него же ни одного ребёнка отродясь не было, какой ещё участок для многодетных? - удивился Алексей.

- Вот и я о том! - встрепенулся Олег. - Слишком уж я совестливый, понимаешь? Колька же мне помог разрешения на оружие получить без этой мозгодрочки их. И не только мне, ещё хорошим людям. А когда он за участком ко мне пришёл, разве по совести его было посылать в торгах на всякий ширпотреб участвовать? Дал самое дорогое, что было, самое ходовое. Совесть проклятущая. И так во всём! Понимаешь?

- Какие яркие штуковины на фасаде, скульптурки эти… Красиво всё-таки они его отделали, - решил перевести тему Алексей, указывая на торговый центр.

- Ага, отделали, точно, - подтвердил мэр, думая о чём-то своём. - Ну чо, двинули? Где твоя ярмарка прячется?

- Двинули, - выдохнул Алексей в осеннюю морось. - Тут же в ТЦ всё, на первом этаже.

На удивление, народу вокруг вообще не было. Хотя выходной, не глубокий вечер, да и место популярное. Автоматические двери впустили гостей и закрылись за их спинами, словно больше и не собираясь сегодня двигаться. Пустота широкой площадки первого этажа давила полумраком, так, что мэр непроизвольно начал напевать под нос что-то из детских песен, которые не учили на уроках музыки в школе.

- Раз дощечка, два дощечка, три дощечка - будет гроби-ик… Ну и где тут все? Где ярмарка? - с напускной бодростью проговорил Олег.

Он впервые за вечер пожалел, что сегодня решил пуститься во все тяжкие без охраны. Иногда так хочется. Но надо было не сегодня.

- Так вот тут она и есть, - с едва заметным волнением ответил Алексей. - Надо просто сказать, чего ты желаешь. Придумал?

Мэр покосился на друга, как на дурака, но всё же решил продолжить эту игру.

- Хорошо. Допустим… Ну, допустим, я желаю, чтобы… все меня принимали за своего. А? Как тебе такое? - улыбнулся своей выдумке Олег. - А то приходишь к простому народу на сход или ключи там от квартиры вручать, которую они у нас отсуживали два года, а на тебя смотрят… Как на… На это. Ну, как не на своего, короче.

- Интересная идея, - одобрил Алексей. - Ты знаешь, я досудебку заключил. Вот.

- Чо? - продолжал улыбаться мэр. - Кого ты там заключил?

Они так и стояли в глухом полумраке. Ничего не происходило. Но до Олега постепенно доходило.

- Досудебное согла… - попытался расшифровать Алексей, но его челюсть встретилась с кулаком друга.

- Ах ты тварь! Ты! Ах ты! - мэр готов был броситься на рухнувшего на пол Алексея, но тут со всех сторон, словно тараканы на конфетку, на Олега слетелись люди в брониках и чёрных балаклавах.

- Принимаем, ребята, принимаем! Живее, - командовал кто-то по рации. - Принимаем.

Сьюзэн Браун

А цо пшечив собье

Шарманщик появился как раз перед сумерками. Прошёл по улицам Сосновки, опасливо оглядываясь. Стояла тишина, которая закладывает уши почище всякой ваты и воды. Шарманщик всегда первым оповещал деревню о прибытии ярмарки и первым бывал бит.

Он врубил магнитофон, спрятанный в шарманку, и Марыля Родович заголосила так, что было слышно аж на другом берегу реки, где одно кладбище: «Колёровых ярмаркуф, бляшаных зэгаркуф...»

Туда, откуда пахло сырой землёй, гвоздикой, дымом и сладким ужасом неизвестности, уже опрометью неслись мальчишки. Их тени летели за ними по траве, тронутой октябрём.

А Любка тащила тень в авоське. Односельчане подтрунивали над ней. Мол, что, Любка, опять волокёшь продавать собачью тень? Не отвечала насмешникам Любка, как в рот воды. Лишь оправляла рукой серенькое платье, торчащее из-под кургузой куртки: одёргивала вниз, будто хотела сделать его длиннее. А что Шарику будет? Он что с тенью брехал, что без тени брешет. Сама Любка – статная, с высоким лбом и небрежными локонами, выбивающимися из-под косынки цвета антоновских яблок. Странненькой она была с детства. Вроде бы и печальная, но не унылая. Трагичная, но только уголками увядающих губ.

Показались ярмарочные ряды. Бабка в шали, укатанной репейником, предлагала тени с примеркой. Любка шмякнула авоську на теневой прилавок. Послышалось недовольнее сопение, тень перевернулась: в ячейку авоськи высунулся скрученный хвостик, пятачок с шумом втянул воздух с характерным прихрюкиванием.

— Чья это у тебя? Что-то не определю на глаз.

— Борова мово. Федюни.

— Чем же тебе его тень помешала? Или срочно что-то понадобилось?

Да так. Как выйду на вечерней зорьке на лавку посидеть, полынью подышать, чтобы горло не болело, Федюня тут как тут. Повадился. В первый-то раз чуть не рехнулась.  Услышала дыхание чьё-то. Хорошо, что ночь была лунной, видно всё. Глядь, хряк мой, Федька ёрзает, зад свой к лавке прилаживает, тут и зашлось сердце. А теперь привыкла. Да и вдвоём не так скучно. Вот только тень Федюнина пугает. Сидим с ним, вроде как с людиной, вздыхаем по очереди, а увижу тень — и пот меня прошибает: что это я с поросём на лавке сижу? Да, может, что и возьму, пока вас здесь чёрт кормит.

— Ой, ну не начинай. Если бы не ярмарка, то уже бы ссохлась от деревенской скуки.  Мало хорошего, что ли, тебе продали? В том годе у цыгана первый поцелуй купила, это в тридцать пять годков-то! Если бы не наша барахолка, так бы и околела нецелованная.

— А ты меня видела, когда я у цыгана поцелуй-то? Ты и сама цыганка! Язык как помело.

 — Я румынка, не путай! Может, человечью тень возьмёшь у меня взамен? Вон Колька час назад свою продал. Свежая. Ему на чекушку надо было позарез. Колька парень видный. Будешь заседать со своим боровом, а Колькина тень будет курить да вихры приглаживать. Красота.

— Что, прямо сам Колька? Его уже лет пятнадцать никто не видел в деревни ни живым, ни мёртвым.

— И ты?

 — Я что, я и не такое вижу. Деревенские. Ну-ка, покажь Колькину.

Бабка вытащила из-под прилавка пакет и вытрясла содержимое на прилавок. Колькина тень сладко потянулась, зевнула, демонстрируя зубы, как конь на распродаже, зачмокала, вытянула губы: «Светка, Свет, что ты как вчерашний калач ломаешься. Свет…»

— Ууу бабник. Заверни, возьму.

Любка подхватила завязанный пакет и пошла к татуировщику. Ярморочный мастер, Якобсон, дремал в своей палатке, сидя на стуле. В углу коптила буржуйка. Майка-алкоголичка давала рассмотреть руки и грудь кольщика. Он был цветной: розы, женщины в сетчатых чулках с подвязками, красные дьявольские рожи.

Что, красавица, бить будем? Портретик какой? Олдскул, реализм? — очнулся от сна мастер.

 — Вот ему, — Люба выудила из пакета и разложила на кушетке Кольку, — можешь буквами: «Одна жизнь – одна любовь»?

— Спрашиваешь!

— «Любовь» с большой буквы коли.

— А самого-то Кольку так и не нашли? — спросил Якобсон, наливая в колпачок чернила.

— Неа, не нашли. То там вижу, то тут выпивает. Всё с покойниками. Давеча с батей моим перекуривали у баньки. Поддатые уже. Смеялись, вспоминали, как бычка украли в соседнем колхозе, а он от них убёг, умный оказался.  Колька тогда совсем пацаном был, до армии ещё. Шляется неприкаянный — сам себя ищет. Да и кто его убил, или что другое случилось — так и неизвестно. Трактор-то заведённым оставил у леса — значит, ненадолго отлучиться собирался, а оно вон как. 

Якобсон склонился над Колькой, застрекотал ротор машинки, завопила матом тень.

— Смочи водкой-то для настезии, что же колоть-то наживо? Не скотина, чай! — отреагировала на мат Любка.

Уже за полночь Любка подошла к своему заросшему крапивой плетню, оглянулась и шагнула в дом. Всю ночь она не сомкнула глаз. Слушала как бьётся ветка сирени в стекло, шуршит мотылёк в абажуре ночника, где-то далеко хохочут девки и вторят им баском парни, потрескивает шелухой бледный лук на окне, прорастая в майонезных банках. Целый день крутилась по хозяйству, а вечером пошла и возвратила Колькину тень румынке. Денег не спросила. Ещё и свою тысячу отдала в придачу:

— Колька придёт, – верни ему во что бы ни стало.

К весне Любкина тень заметно округлилась. Хотя никаких изменений в самой Любке не произошло. А к июлю тень совсем разбарабанило. Ни дать ни взять на сносях.

Однажды утром, покормив Федюню, Любка вышла из хлева – на крыльце дома кто-то стоял. Крошечная тень внимательно выглядывала всё вокруг, выискивала. Съехала по щербатым перилам и угодила прямо в Любкины руки. С той поры её собственная тень вновь обрела ладную фигуру.

Когда в октябре Марыля Родович опять разоралась про своих «пежастых когучикуф». Любка накупила продуктов в облезлой автолавке, заперлась в доме и никому не открывала, пока ярмарочная неделя не закончилась.  Вскоре Любка впервые за всю свою жизнь стала ходить по деревне со светлой улыбкой. Ни с чего. Всё в той же курточке и сером штампельном платье в мелкий цветок. Единственное, её тень вела за руку тень годовалого ребёнка.

— Блаженная, ей-богу, — осуждающе качали головой одни односельчане

  Дура! Не дал бог ума. Ещё и дитя прижила чёрте от кого, — упрекали другие.