Габури Сидибе — Филлис Сомервиль — Синтия Никсон 39:33:45 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Кладбище поездов.

На окраине стоит забытая станция с ржавыми локомотивами. Но каждую осень один из поездов оживает и уносит того, кто оказался рядом, в странное путешествие.

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 15 ноября.

Габури Сидибе

Депо

— А почему он сторожа не забирает?

— А бес его знает. Михалыч уже двадцать лет при них живет, и хоть бы хны.

— Да ладно, заливаешь. Байки все это. Раз в год…

— Осенью…

— Ну пусь, осенью. Осенью один из поездов …

— Паровозов…

— Хорошо, паровозов… оживает и куда-то уносит того, кто оказался рядом? А если никого рядом не будет? А что рассказывают те, кто вернулись? И, вообще, возвращался ли народ?

— Дима, да откуда я знаю? Говорю, о чем народ судачит. Удивительно, что ты не слышал.

— Я — чел конкретный, во всякий бред не вслушиваюсь.

— Вот и выбрось из головы. Чего пристал? А, давай, в субботу на рыбалку мотанем?

— Не, неохота.

— Да тебе последнее время все неохота.

— Все, Дима ответил глухо и не сразу, тщательно продумывая ответ, утверждаясь в справедливости слов друга. — Все.

Ночью Диме снилось Кладбище локомотивов. Рельсы, стрелки и паровозы, паровозы... Множество паровозов. Еле слышно клокочут, пыхтят, поддымливают, но не двигаются. Почти не двигаются. По приглушенному лязгу было понятно — какое-то движение все же происходит — почти неуловимое. Остро пахнет пропиткой шпал, чуть слабее торфом и машинным маслом. И, конечно, железом. Много-много ржавого железа. Вдруг ближайший локомотив пыхнул, шевельнулся и со скрежетом подкатил к Диме: «Ну что, поехали?»

— Ты кто? — в ужасе встрепенулся Дима.

— Я-то? Я — Михалыч! Ха-ха-ха!

Дима проснулся от своего же крика. Встал, для снятия стресса выпил стакан сока. Потом посмотрел в окно. С девятого этажа было хорошо видно депо, которое начиналось через три квартала бараков. Локомотивы, подсвеченные луной, стояли неподвижно, но, действительно, то тут, то там над депо поднимался то ли белый дым, то ли пар. А вот сторожка. Перед ней стоял старик и смотрел… смотрел прямо на Диму! Дима готов был поклясться, что старик смотрел ему в глаза, хотя с такого расстояния увидеть это было невозможно. «Поехали, что ли. Осень ужо…», — прозвучало у Димы в голове, и он резко отшатнулся от окна.

«Осень ужо, осень ужо…», — Дима весь день повторял в уме на все лады эти два слова. «Интересно, а почему осенью? И куда они меня отвезут?», — глупые мысли лезли в голову, и Дима никак не мог от них избавиться: «И почему я? В жизни паровозами не интересовался».

Прошло несколько дней. Дом — работа — дом, и так по кругу. Дима даже не заметил, что настроение у него изменилось. Он стал бодрее и одновременно тревожнее. Только много позже он понял, что уже тогда все решил. А это состояние было предвкушением. Предвкушением чего-то нового, неизведанного. Путешествие. Интересное или страшное? Выживет ли он, вообще? Ему было это не так важно. Он должен уехать, должен! Он должен хоть что-то изменить. Дима много раз за свою жизнь хотел сесть в автобус, уехать в областной центр, оттуда — в большой город. Но, будучи мужиком умным, с одной стороны, и в меру занудным, с другой, он прекрасно понимал, что в это путешествие возьмет чемодан своих проблем, и ничего, ничегошеньки не изменится. Когда умерли родители, его уже ничего не держало в родном городке, но и тогда   он не ехал. А тут… Тут он понимал, что уедет… как бы сказать? Пустой, что ли. Отрежет раз и навсегда. Все никчемное, ненужное он оставит здесь. Нет, не так — он все оставит здесь. Его ждет нечто, что ему и не снилось. Что-то из других категорий, измерений, из другого опыта, другого знания. Плохое ли, хорошее ли? Он понятия не имел, но не мог не попробовать. Ему выпал шанс, и он его не упустит — теперь Дима понимал, как это работает: не он решает, ехать ли ему, а Депо выбирает того, кому ехать. И предложение это не вечное. Будет кочевряжиться, найдут другого.

Дима надел кожанку, кепку, добротные почти новые теплые ботинки — мало ли? Посидел на кровати перед дорогой, немного раскачиваясь. Нет, он не думал, он продлевал. Он длил и длил это мгновение, ощущал его железный привкус во рту, как от батарейки, впитывал тишину темной комнаты и еле уловимое колыхание занавесок в лунном свете и уже совсем неуловимую тень от них на потолке. Перед выходом он посмотрел в окно, на депо. Один из паровозов стоял под парами с включенным прожектором.

Дверь Дима закрывать не стал, а ключи положил на кухонный стол.

Филлис Сомервиль

На окраине города, за заброшенным заводом, лежало кладбище поездов. Десятки ржавых локомотивов стояли в ряд, уткнувшись в безымянные тупики. Местные обходили это место — говорили, будто в туманные ночи здесь слышны гудки, хотя рельсы давно заросли бурьяном.

Лена знала правду. Её дед когда-то водил эти составы, а перед смертью прошептал: «Они не мертвы, они спят».

В ту октябрьскую ночь, когда луна была похожа на потухший семафор, она пролезла через дыру в заборе. Ветер свистел в разбитых окнах кабин, словно перебирая забытые мелодии.

У самого старого паровоза, того, что стоял особняком, она остановилась. На его борту ещё угадывалась надпись: «ПОБЕДА».

— Дедушка говорил, ты самый первый, — прошептала Лена, прикасаясь к холодному металлу.

В ответ паровоз дрогнул. Не грохотом, а лёгкой вибрацией, будто просыпаясь ото сна. Из трубы вырвалась струйка пара, пахнущая углём и временем. Стекло кабины прояснилось, и в нём отразилось не сегодняшнее небо, а какое-то другое — более яркое, полное звёзд.

Дверь в тендере скрипнула, приоткрывшись. Внутри пахло старыми газетами и махоркой — точь-в-точь как в дедушкиной мастерской. На сиденье лежала потрёпанная карта с маршрутом, который никто не использовал с семидесятых.

Лена осторожно ступила на подножку. В тот же миг паровоз глухо вздохнул и медленно тронулся. Но колёса не катились по земле — они плыли в воздухе, оставляя за собой серебристый след.

За окном проплывали не знакомые пейзажи, а образы из прошлого: вот молодой дед машет ей с подножки, вот бабушка несёт в руках не распустившиеся цветы, вот она сама, маленькая, бежит по перрону... Поезд вёз её не в пространстве, а во времени — к тем, кого больше не было.

Когда на горизонте показался рассвет, паровоз мягко остановился у той же платформы, с которой начал путь. Лена вышла, обернувшись в прощальный гудок. В кармане её пальто лежала дедова карта — настоящая, пахнущая временем.

С тех пор Лена знала: некоторые поезда не ржавеют, а ждут. Ждут, когда их снова позовут в дорогу — пусть даже в воспоминаниях.

Синтия Никсон

День шёпота травы

1.

На окраине города стояла заброшенная станция. Рельсы её заросли травой, а старые ржавые поезда жались друг к другу поцарапанными обшарпанными вагонами. Кладбище поездов, как называли его местные жители, создавало впечатление вселенской грусти и великого запустения. Но на самом деле всё обстояло совсем не так. Там протекала своя необычная жизнь, о которой никто из людей не догадывался.

Каждый из поездов имел своё имя, любимые занятия и характер. Тепловозу Серёже нравилось  курить трубку и рассказывать истории о своих путешествиях. Паровоз Семёныч часто насвистывал популярные мелодии. А ещё много читал и разгадывал кроссворды. Электричка Валя вязала носки и шарфы всему коллективу поездов. Шустрая дрезина Таня могла без устали танцевать, а ещё она делала очень вкусный чай из мяты, которую собирала летом прямо здесь, на станции.

Семёныч с Серёжей и ещё двумя поездами, Саней и Гришей, вечерами любили поиграть в шахматы или в домино. У Сани в одном из вагонов имелась библиотека. Люди часто забывали книги, а то и специально оставляли. Саня собрал их, бережно сложил на полки и выдавал желающим почитать.

Были в этом дружном коллективе и домашние животные. Тощая одичавшая чёрно-белая кошка Тося, рыжий бойцовский кот Шмель,  потерявший в драке полхвоста и левый глаз, и зелёный волнистый попугай Стёпа, умеющий говорить только одно слово - "сука".

2.

Каждый год 31 августа обитатели кладбища поездов праздновали День шёпота травы. Так было и в этот раз.

Вольно растущие стебли пырея шелестели на ветру что-то о дожде, репейник цеплялся к Тосе и Шмелю, и говорил о том, как он тихонько будет их покалывать, совсем не больно. Крапива злилась и жаловалась на то, что ей некого было ужалить. Облетевшие одуванчики качали лысыми головами и вспоминали, как хорошо иметь лохматую жёлтую шевелюру весной…

Поезда в это утро слушали шёпот травы, в котором была своя особенная философия и мудрость.

После этого все начали готовиться к празднованию. Руководил процессом паровоз Семёныч.

– Так, Танюха, давай-ка, бегом в магазин!  Водочки там, колбаски, хлебушка, огурчиков малосольных, ну ты всё и сама знаешь.

– Сука, – ласково сказал попугай Стёпа, что означало "В добрый путь".

Дрезина Таня умчалась в магазин, а Семёныч командовал дальше.

– Валюша, дорогая, сообрази-ка нам скатерть. Помнишь, которую цыгане забыли три года назад? И посуду поищи, стаканчики, тарелки с вилками и ложками.

Электричка Валя отложила вязание и приступила к ответственному заданию.

– Сука, –  чуть слышно произнёс попугай Стёпа и полетел помогать электричке Вале.

3.

В три часа дня начали праздновать. Тепловоз Серёжа поздравил всех с Днём шёпота трав и окончанием лета. Потом сказал о главном:

– Друзья! Все вы знаете, что сегодня, как было и раньше, нам нужно выбрать того из нас, кто осенью повезёт в необычное путешествие случайно зашедшего к нам человека. Вот старые билеты на поезд. На одном из них написано "счастливый". Кто его вытянет, тот и повезёт человека.

– Сука, – голосом тестя бывшего хозяина сказал попугай, но его уже никто не слушал. Все потянулись за счастливым билетом. Потом расселись по своим местам и стали  вглядываться в порыжевшие бумажные прямоугольники. Тишину нарушил голос Семёныча:

– Я повезу человека! У меня счастливый билет! Может, это будет моя последняя поездка…

Все стали поздравлять Семёныча, пить водку и закусывать колбасой с огурцами.

4.

Всю осень они ждали человека. Но никто так и  не забрёл на заброшенную станцию.  Уже и первые заморозки начались.

И вот, 30 ноября, когда надежды почти не осталось, на станцию пришла женщина. Лет пятидесяти, стройная, с густыми седыми волосами, подстриженными коротко, в  серо-голубом пуховике, черных джинсах и красном вязаном шарфе. Её взгляд был каким-то отрешённым, как у собаки, когда она не понимает, чего от неё хочет хозяин.

Паровоз Семёныч осторожно подъехал к ней. Она вошла и села у окна. К ней на колени запрыгнули Тося и Шмель. Женщина гладила их и постепенно оттаивала. Каким-то удивительным образом Семёныч понял, как её зовут, и произнёс:

– Ну что, поехали, Зоя! Готова?

– Да.

Она не спрашивала, куда. Ей было всё равно. А Семёныч хотел поднять ей настроение. Он возил её в те города, в которых она мечтала побывать. А ещё они остановились в её детстве. Зоя прошла во двор, где цвели её любимые космеи. Посидела на крыльце дома, заглянула в сад. Там поспели яблоки. Зоя улыбнулась. Тося и Шмель не отходили от неё ни на шаг.

– Эх, вы мои бедолаги, – сказала она, – накормить бы вас.

И снова Семёныч удружил. Перед котами вдруг материализовались две миски с едой.

Было ещё много интересных остановок, например, возле мандаринового сада. Здесь разрешалось бесплатно сорвать и съесть мандаринок столько, сколько захочется.

Семёныч привёз повеселевшую Зою в её город, а сам с Тосей и Шмелём вернулся на заброшенную станцию.

– Ну вот и всё, – сказал он встречавшим его поездам, – откатался я. Теперь разве что на металлолом...

– Сука, – произнёс попугай голосом ослика Иа, и погладил своим крылышком тёплое колесо Семёныча.