Рейд Скотт — Хью Дэнси — Александра Соша 52:44:43 (матч завершён)

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Голосование проходит по классической для ЛитКульта системе: необходимо распределить участников битвы по местам. Лучший рассказ - первое место... худший по вашему мнению - третье место.

Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт»

Написать рассказ по данному заданию: Хранитель листопада.
Напишите рассказ о таинственном существе, которое собирает каждый упавший лист. Что произойдёт, если ему помешать или попытаться украсть один из листьев?

Максимальный размер текста: 5000 знаков с пробелами.

Голосование продлится до 15 ноября.

Рейд Скотт

Последний лист одиночества

Странный свет – неяркий и неподвижный – был непохож на солнечный.

Это светили осенние листья. 

К.Г. Паустовский

Ветер упорно продувал серую бетонную трубу улицы, зашвыривая в лицо колкую взвесь мелких стылых капель. Пожалуй, не стоило идти пешком, не дождавшись автобуса…ещё лучше было взять такси и не мучиться.

Семёну Петровичу, давно уже не выбиравшемуся из дома так далеко, невыносимо захотелось немедленно согреться, но поблизости не было ни одного из вездесущих супермаркетов или аптек. Зато через несколько шагов обнаружилась гостеприимно раскрытая калитка ажурных ворот, а за ней и роскошная рябиновая аллея, где наверняка можно хоть немного укрыться от ветра. За деревьями возникло здание с куполами – оказывается, он свернул во двор небольшой церкви. Надо же, он и не знал о её существовании в этом районе… Здесь, под резными буроватыми ветвями с тяжёлыми багряными кистями, действительно было тихо. Вскоре показалась небольшая площадка с аккуратной клумбой в окружении стройных развесистых берёз.

Странный свет, теплый, живой, несмотря на изморось и серое небо, исходил в этом уголке, казалось, от всего: деревьев, кустов, засыхающей травы и пожухлых осенних цветов, прихваченных первыми морозцами. Семён Петрович опустился на одну из уютных скамеек. Что-то необычное, будто неправильное напрягало взгляд. И он понял, что именно: нигде не было видно опавшей листвы. Да, порывы ветра сюда почти не долетают и дорожки, наверное, тщательно выметены служителем. Однако стоит поздний октябрь, а ни на клумбе, ни на газонах, ни даже на земле под торжественными берёзовыми свечами, – нигде ни одного листика… как такое возможно?

Будто в ответ, откуда ни возьмись ветер явился. Подул со стороны храма, сорвал и закрутил в сыром воздухе целую стайку золотистых бабочек. Но – листья вдруг стали исчезать, не долетев до земли, точно стираемые невидимым ластиком! Что за чудо?

Семён Петрович в чудеса не верил никогда, даже в детстве. Слишком ясно и множество раз жизнь доказывала ему их невозможность. Это вот Анечка, та всё …

Ему стало больно дышать. В сознании возникло серое исхудавшее лицо (одни только усталые голубые озёрца плещутся), а вместо шелеста послышался слабый шёпот: «Может, даст Бог, поживу ещё…».

Он прикрыл глаза, отгоняя видение. Аня, Анечка. Она так истово верила – и в травы, и в целительную силу святой воды, а уж в молитвы… Семён злился, всех врачей на ноги поднял, каких только обследований и лекарств не добился – и здесь, и в Москве! Потом уступил, даже сорокоуст заказывать ездил в монастырь знаменитый.  И – ничего не помогло, не спасло.

Семён Петрович выпрямился, поморгал, чтобы не щипало в глазах, медленно поднялся со скамейки. Надо идти. Возвращаться в одинокий, невыносимо пустой мир квартиры, где нет теперь даже Маньки, их пушистой любимицы, – ушла через неделю следом за хозяйкой, будто хвостик.

Снова подул ветер и понёс листья, один кружил так близко, что Семён Петрович непроизвольно подставил ладонь, поймал. И тут же сквозь лёгкий шелест прозвучало:

– Отпуссстиии…слышшь…

Он зажал лист в руке, огляделся. Никого. Бредит уже, что ли… Простыл поди, пора в тепло.

– Отдай, кому говорят!

За спиной что-то шевельнулось, Семён обернулся. И даже зажмурился – ну точно, бред. На скамье сидела… белка? Лиса? Животное, нет – существо, гораздо крупнее, ростом примерно с пятилетнего ребёнка. Одето в нечто меховое-пёстрое, руки (лапы?) скрещены на груди, голова (мордочка?) похожа на лисью, ноги как ноги, только мохнатые и… совершенно босые. На него уставились блестящие чёрные глаза-угольки:

– Н-ну. И долго мне ждать?

Семён Петрович оторопело молчал. А что тут скажешь?

– Давай-давай, отпускай.

Существо указало лапой (или перчаткой?) на его руку. Кулак невольно разжался, жёлтый мотылёк вспорхнул с ладони и… растаял. Существо облизнулось и ощерилось в довольной улыбке.

– Ну вооот…сразу бы так. Садись, дело у меня к тебе.

Оно похлопало рядом с собой, и Семён Петрович вдруг очутился на скамье. Нет, это он задремал, сейчас проснётся, и…

– Значица так, слухай внимательно. Тебе, во-первых, привет. От неё, да. Заботится. Да не вздрагивай так, мне щщекотно. Во-вторых. Листья здесь собираю только я, понял? Души праведные тонкого обращения требуют. Погоди, молчи, сам скажу! Вооот.  Значица, ты приходи сюда к ней…ну так разок–два в месяц, можно и почаще. В мыслях почище будет, да и потеплее. Это уже в-третьих.

Существо снова ощери… Да нет, это была, пожалуй, настоящая улыбка, добродушная. Человечная даже.

– Это от неё? От… Ани? – Семёну Петровичу не верилось, что он это спросил.

– Ну а то! Она у тебя светлая – вишь, как вокруг сияет? Ну всё, некогда мне. Вон ветер опять, паразит, шнырит…Ух ты, ух!

Со скамейки взмыл рыжий вихрь, пронёсся и пропал в рябиновых ветвях.

………….

Высокий седой человек приходит сюда каждую неделю. Подолгу прогуливается, не обращая внимания на верующих, коих бывает немного, больше по церковным праздникам. Он не выглядит ни больным, ни одиноким. Иногда останавливается, словно к чему-то прислушиваясь, или садится на скамью и всматривается в нечто, видимое лишь ему, беззвучно шевеля губами.

Чуть улыбается светло…Молится, наверное.

Хью Дэнси

Хранитель листопада

Всё началось с листа. Не с коллекции, коих у меня было множество — бабочки, марки, души конкурентов, — а с одного-единственного кленового листа. Он висел на старом дереве в парке генерала, которого никто не помнил, и был он такого совершенного, яростного багряного оттенка, что затмевал все прочие краски осени. Я, знаток прекрасного по определению обладания, понял: он должен быть моим.

Но заполучить его обычным путём — сорвать — было бы вандализмом. Это лишило бы лист его ауры. Нет, он должен был упасть сам. И я стал приходить в парк каждый день, подолгу сидя на холодной гранитной скамье и наблюдая.

Именно тогда я увидел Его. Того, кого мой разум, воспитанный на каталогах аукционов, окрестил Хранителем. Сначала глаз отказывался на Нём фокусироваться. Он был подобен пятну в воздухе, дрожанию света. Высокий, до смешного худой, в одеяниях, сшитых из осенних сумерек. В руках — посох или инструмент, нечто среднее между граблями и скипетром. Он не собирал листву. Он ею дирижировал. Легкое движение — и листья, повинуясь незримому дирижёрскому жесту, сами складывались в Его холщовую сумку, которая, казалось, не имела дна.

Я чувствовал себя этнографом, открывшим племя, живущее по неписаным законам. Его ритуал был гипнотически скучен и оттого прекрасен. Но моё восхищение быстро сменилось жгучим, до тошноты знакомым чувством — жадностью. Я понял: мой лист, мой идеальный багряный лист, предназначался Ему. Он должен был стать лишь частью этой безликой массы в Его сумке. Это было кощунством.

Мысль овладела мной полностью. Украсть лист у самого Падения. Сделать его не просто трофеем, а артефактом, наделённым невероятной историей. Я перестал спать. В ушах стоял шелест, которого не было.

И вот, в час, когда солнце было похоже на выгоревшую монету, а тени удлинились до нелепости, я совершил это. Он только что направил мой лист в зев сумки. Я подкрался, движимый азартом охотника, и рука моя, холодная и влажная, выхватила его.

Я ожидал многого. Крика. Погони. Может, даже схватки. Я был готов ко всему, кроме того, что произошло.

Он обернулся. И я увидел Его лицо. Я ждал увидеть гнев, пустоту, безразличие демиурга. Но я увидел лишь печаль. Такую бездонную и древнюю, что моё собственное сердце, это сморщенное, коллекционерское сердце, сжалось от ледяного предчувствия. Это была печаль библиотекаря, наблюдающего, как невежда подносит спичку к единственному экземпляру величайшей книги в мире.

— Он не для тебя, — сказал Он. Голос Его был похож на шорох высохших крыльев моли, на скрип бесчисленных полок в заброшенных архивах. — Он для цикла.

Я попятился, сжимая в кулаке лист, который был уже не просто листом, а доказательством моей победы. И в этот момент наступила тишина.

Не просто отсутствие звука. Это было физическое ощущение. Воздух стал как стекло. Я перестал слышать биение собственного сердца. Исчез шелест моих шагов. Пропал далёкий гул города. Мир оглох.

Я обернулся. И моё дыхание застряло в горле. Деревья стояли голые. Но листья не лежали на земле. Они застыли в воздухе. Все до одного. Тысячи, миллионы листьев — кленовых, дубовых, березовых — повисли в неестественных, замерших позах, как мухи в янтаре космического масштаба. Капля дождя висела у моего носа, сверкая, как алмаз. Ворона, распластанная в полёте, стала чёрным силуэтом на фоне блеклого неба. Фонтан превратился в хрустальное дерево.

Я побежал. Я нёсся по этому кошмарному музею восковых фигур, где экспонатом было само время. Я ворвался в свой дом, захлопнул дверь. Но статика проникла и сюда. Пылинки висели неподвижно в луче света из окна. Стрелки моих швейцарских часов застыли. Я взглянул на свою тень на стене — и она не шелохнулась.

Лист всё так же пылал в моей руке. Но теперь его красота была ужасающей. Он был иконой того беспорядка, что я учинил. Я попытался швырнуть его, но не смог. Он будто прирос к коже. Холод, исходивший от него, был холодом абсолютного покоя, небытия.

Теперь я сижу на этой скамье. Не знаю, сколько прошло времени. Его здесь нет. Дни не сменяют ночи. Свет не меняется. Иногда я вижу Его. Он движется по парку с той же неспешной печалью. Но теперь Он не собирает падающие листья. Он собирает зависшие. Он подносит свой чёрный посох к листу, застывшему в падении, и тот мягко отделяется от невидимой паутины остановившегося времени и исчезает в сумке. Работает медленно, кропотливо.

Он исправляет последствия моего вандализма. Восстанавливает цикл. Лист за листом.

А я сижу и смотрю. Рука с прилипшим к ней багряным листом одеревенела. Я стал частью экспозиции. Наказанием мне стала не боль и не смерть, а возможность наблюдать. Наблюдать, как мир медленно, мучительно выздоравливает от болезни, которой я его заразил.

Говорят, на всё про всё у Него уйдёт вечность. Я склонен верить этому. У меня есть возможность проверить.

Александра Соша

 Дрёвчик из Краснолесья

Я был ещё тонким ростком, когда в наш лес заявились существа, умеющие передвигаться на двух корнях. Они называли себя «люди», и сперва показались мне безобидными, вроде шаров перекати-поле, которые иногда заносило в лес из далёкой степи.

Но люди не катались туда-сюда под порывами ветра, они пришли убивать. Их острые пилы с визгом вгрызались в тела моих родных. Отец, мама, дяди и тёти  — все они пали один за другим. Остались только дедушка и я. И кладбище из пней моих родичей. 

Дед оказался слишком могуч: зубастые железки вязли в толстом стволе — и ломались. Так люди и бросили его, раненого, но не сломленного. И ушли. Меня напоследок затоптали, надломив под корень, может, просто не заметили, а может чем-то виноваты были я и мои родные, иначе за что так с нами?

— Тебе очень больно, деда? — Мне было холодно и одиноко, к тому же я боялся, что дед умрёт от ран, и я останусь один.

— А тебе? — прошелестел дед, пытаясь древесным соком зарастить порезы от пил. — Почему я тебя не вижу, Дрёвчик, ты где? Что они с тобой сделали?

К слову сказать, после того, как меня примяли к земле, я рос вбок и не чувствовал корешков.

— Я скоро до тебя доползу, деда! Мне всего-то пару дождей осталось.

— Что-то худо мне, Дрёвчик, — простонал дед, — сбоку колет.

Мы говорили каждый день. Лето выдалось засушливым, и я рос очень медленно. Стелился по земле к деду. Он жаловался, что в ране его застрял обломок пилы и ноет, мешает заживить.

Дед начал сохнуть. В ранах его поселились жучки. Я тянулся к нему изо всех сил и однажды... оторвался от сухих корешков. Они остались на старом месте, а я смог, наконец, доползти до дедова изрезанного тела.

Он был едва жив. Красные листья — гордость нашего рода — опали и ярким ковром лежали у корней.

Я заплакал:

— Деда, не умирай, не бросай меня!

Он тяжко вздохнул. Ещё несколько красных листьев упали на землю.

— Видно, пришло моё время... — Голос деда, прежде грозный, рокочущий, превратился в шёпот.

— Нет! — Я уцепился за его ствол, пытаясь подняться на свои обломанные корни.

А те вдруг раздвоились внизу — совсем как у проклятых убийц.

Я замер в ужасе, вцепившись в кору деда:

— Что со мной?! Я не хочу быть как они! 

— Не пугайся, Дрёвчик! Ты последний из нашего рода и, кажется, теперь ты Хранитель. Люди называют таких как ты леший.

— Хранитель чего? Весь род — это я и ты! Что мне хранить?

— Тс-с! Не шуми. Лучше попробуй вытащить из меня этот клятый обломок. Может, ещё пошелестим.

Раздвоенные обломки моих корней — ноги — как назвал их дед, были корявыми и негибкими. Я чуть не сломался, наклоняясь и разглядывая железку. Глубоко засела!

Я отрастил пару длинных ветвей-рук, схватился за обломок, потянул изо всех сил. Не вытащил. Порезался. Несколько моих отростков-пальцев оказались рассечены, один и вовсе отвалился. 

Я разревелся как маленький от боли и бессилия. Дед вздохнул. Красный лист с его кроны сорвался прямо в мои сочащиеся от порезов ветви. И это стало последней каплей.

— Нет! — заорал я, скача на неловких ногах вокруг деда и приклеивая своим древесным соком все эти упавшие листья на их прежние места. — Пожалуйста, живи, деда!

Я клеил и клеил — тысячи красных листочков. Вскоре дед стал походить на себя прежнего, но верхушка оставалась голой — туда я не дотягивался.

— У тебя теперь есть ноги, Дрёвчик. Иди к людям! — Вдруг выдал дед.

— Правильно! Я пойду и убью их всех! Так же, как и они убили всех нас! Отомщу!

— Да нет же! Иди, проси помощи! У людей есть инструменты. Они вытащат обломок.

— Как же, помогут они. Скорее добьют!

— Дрёвчик, люди разные. Иди к тем у которых есть свои домашние деревья.

В конце концов я сдался. Пошёл. Ноги-корни путались в траве, но я добрёл до человеческого леса. Лес был из камня, светился в ночи огоньками. Красиво!

Разговоров не вышло — на ночь все люди попрятались по своим каменным деревьям, как жучки в коре. Я уснул у куста сирени.

Утром жизнь закипела. Человек, который пришёл полить сирень, обнаружил меня и тоже полил.

— Помоги! — очень вежливо попросил я, — Идём со мной.

Человек огляделся, не веря, что это говорю я, молодое деревце с двумя ногами-корнями, внезапно появившееся у его сирени.

— Мой дед болен! Помоги! — Я протянул ветвистую руку.

— А-а-а! — завопил человек. — Ты ещё что такое?!

— Я Дрёвчик. Помоги, а то убью.

— Нда, помощи ты просить умеешь, — вдруг улыбнулся человек и перестал меня бояться. — Ну, идём, Дрёвчик.

Мы вернулись в мой лес, на мою поляну.

— Что за варвары такое сотворили?! — Человек окинул взглядом кладбище моих родичей и побежал к деду так быстро, что я отстал.

Он осмотрел раны деда. Сбегал за инструментами. Вынул осколок и замазал рану мазью под названием «вар».

— Ничего! — похлопал деда по стволу, — мы ещё тебя поставим на ноги... на корни... в общем, жить будешь!

Он наклонился, поднял упавший листок.

— Не трожь! — велел я, — убью!

— Благодарить ты тоже умеешь, Дрёвчик, — человек рассмеялся, и я передумал его убивать. Пусть живёт.

Вместе мы разнесли по поляне множество дедушкиных семян, и я стал ждать рождения новых ростков.

Жизнь вернётся в Краснолесье! Слово Хранителя.