63493
Стихи или Проза: проза

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.
Чтобы отдать голос надо просто оставить комментарий с ником автора-дуэлянта. Также в комментариях можно оставлять и критику-мнения по рассказам.

Флуд и мат будут удаляться администрацией литературного портала «ЛитКульт».

Голосование продлится до 18 августа включительно.
Тема дуэли:
Я говорю с ветром
Не голосуют: SGB, nuar nastal, Макс Исаев


Автор №1

Выйдя из дома, я застал полночь врасплох. Дорожные фонари скромно потупили взгляд, и в свечении их электрических глаз было заметно, как стыдливо покраснела ограда детской площадки. Двинувшись в направлении скрипящих качелей, я без усилий сумел различить запах калин и берез, заглядывающих в окна нижних этажей.

Причиной скрипа качелей оказалась девушка в белом платье. Я молча сел на соседние качели и отметил в облике девушки одну странность - цвет ее глаз менялся каждый раз после того, как она поправляла волосы.
Некоторое время мы сидели, не говоря ничего. Я прервал наше молчание, сказав, что симпатизирую тем, кто умеет молчать. Она ответила, что, как она думает, для молчания не нужно особого умения. Я стал объяснять, что, по-моему, многие просто не умеют молчать. Им постоянно нужно вести разговор либо о себе, либо о тех вещах, которые имеют отношение к их финансовому успеху или их социальной значимости. В ответ она предложила мне сигарету, а я отказался, мотивировав свой отказ тем, что бросил курение, после того, как врачи поставили мне диагноз. Она предположила, что этот диагноз – комплекс неполноценности. Я захохотал и сказал, что люблю людей с чувством юмора. Она ответила, что, как ей кажется, я вообще не люблю людей.

Ночную свежесть перебил запах табака, и я спросил, почему она качается на качелях ночью. Она ответила, что качается не только ночью, но и днем, а на мое справедливое возражение, что я имел в виду не это, она рассмеялась и сказала, что знает, что я имел в виду, но, по ее мнению, мы не умеем говорить то, что думаем.

Я сказал, что это неважно, потому что я думаю, что скоро умру. Спросив, почему я так думаю, ей пришлось услышать историю из моего детства.

Мои родители разводились. Тогда шло десятое лето для моего тела, но душой я чувствовал тринадцатую осень. В ожидании перемен я ежедневно гулял без дела по окрестным дворам. Иногда компанию мне составлял один школьный знакомый. Он был шумен, но неприметлив, и я уже успел забыть имя, данное ему родителями, так что в своем рассказе буду называть его просто - Ровесник.

Однажды Ровесник сообщил, что его квартира до вечера свободна от родителей, что там находится только его старший брат, и что он не будет мешать нам в творении разных мелких хулиганств. Я с радостью принял эту информацию, разве только, посетовав на тот факт, что Ровесник сказал мне об этом довольно поздно – до прихода его родителей оставалось совсем мало времени, ведь солнце уже опадает за горизонт, просвечивая насквозь серые облака, и мы не в силах этого остановить.

Квартира, действительно, пустовала, только старший брат Ровесника выглянул из комнаты, чтобы перекинуться со своим младшим братом парой фраз. Ровесник сказал ему, между прочим, что с ним его друг, что у друга разводятся родители, и что они с другом собираются пойти на балкон и покидать яблоками в прохожих. Он говорил это так непринужденно, что старший брат просто кивнул в ответ и скрылся за дверью.
Недолго думая, мы оказались на балконе. Мы дурачились, кидали зелеными яблоками в прохожих, присаживались под окна, скрываясь от гневных их взоров, в счастливой панике. Ровесник пальцем показал на торговца арбузами через дорогу. Я все понял без слов и кинул несколько пробных снарядов, но до торговца было далеко, и мелкие яблоки сдуло ветром.

Кровь играла во мне, и я в дурной детской радости полез на подоконник, уверенный, что из такого положения снаряд полетит дальше. А мой Ровесник жил на последнем этаже восемнадцатиэтажного дома. Именно поэтому, посмотрев вниз, я ощутил непривычную взволнованность. Еще пришла странная мысль, будто мне предначертано стать богатым, великим и достойным человеком, но огромная несправедливость моего положения состоит в том, что никто даже не предполагает такого развития события, что об этом не знают мои родители и поэтому разводятся; родители не знают, что их сын станет богат, и разводятся.
Мне стало грустно, и я решил, что уж теперь непременно попаду в цель. Взяв самый большой плод из корзины, я еще раз посмотрел вниз, прикидывая силы для броска. Ровесник восторженно смотрел на исполнение. Широкий замах… Бросок…

Я понял, что эта ситуация закончится падением. Дело в том, что моя опорная нога оторвалась от подоконника. Инерция броска предательски потянула мое тело вперед. Ровесник исступленно завизжал, а я увидел траву, казавшуюся отсюда твердой и неприветливой, и против воли полетел к ней навстречу. Отчаянно взмахивая руками, я пытался уцепиться хоть за что-то, но вокруг не было ничего.

А потом я понял, что повис и не лечу. Машу руками, но не лечу. Оказывается, старший брат Ровесника держит меня за шею и втаскивает обратно на балкон. Закрыв окна, старший брат дает крепкую оплеуху Ровеснику, выгоняет нас с балкона и молча уходит к себе в комнату. Но перед тем как уйти, он еще оборачивается и выразительно качает головой, как бы в неодобрении. Я тогда подумал, что он слишком мрачен для человека, только что спасшего ребенка.

На следующее утро, посмотрев в зеркало, я обнаружил, что в моих глазах поселилась вечная грусть, а щеки покрыла щетина. А еще я решил, что старший брат Ровесника с самого начала наблюдал за тем, как мы играли, и, в отличие от Ровесника, заметил, что приключившийся инцидент был осмысленным с моей стороны.

Ты спрашиваешь, как эта история связана с моими предчувствиями скорой смерти? Я объясню. Тогда на балконе после моего опрометчивого жалкого поступка я находился в подвешенном состоянии и, говорю, махал руками, но не находил за что зацепиться. И ведь так и не зацепился, но меня вытащили – спасибо старшему брата Ровесника. А теперь, спустя десять лет, странное дело - мне кажется, что я все же упал. Прыгнул тогда, все это время не мог найти, за что зацепиться, и вот теперь упал. Как будто падение длилось десять лет.

Она спросила мое мнение относительно того, где мы находимся и как я сюда попал. Я ответил, что мы находимся в моем родном городе, а точнее в старом дворе, где я жил до переезда в другой город. Но, как я ни пытался, я не смог вспомнить, как попал сюда и запаниковал.

Она предложила закрыть глаза. Я успокоился, потому что решил, что сейчас будет поцелуй или даже что-то большее, поэтому закрыл глаза и чуть приоткрыл рот. Все-таки для этого существовало уже две причины. Во-первых, в моем старом дворе было темно и безлюдно, а во-вторых, я только что поведал ей очень чувственную историю.

Но вопреки моим ожиданиям, произошло нечто другое. Открыв глаза, я почувствовал, что в моих ушах гуляет ветер двух городов, а моя носоглотка забилась пылью и песком тысячи километров, разделяющих эти города.

Я еле иду, и на меня оглядываются прохожие. Я вытираю лоб, но он снова и снова покрывается испариной. Я бросаю это занятие, и вот соленые струйки пота уже текут по щекам, смачивают мои брови и попадают на ресницы, глаза, и моя главная цель - дойти до метро, чтобы на нем доехать до дома. Еще надо перекусить, ведь я не ел со вчерашнего утра, а потом только пил, пил, пил, а девушка, из дома которой я вышел этим утром, вегетарианка, и она не в силах предложить мне что-то большее, чем салат.

А мне нужно мясо. Да, я бы съел сейчас мясо, один кусок, нет, два куска в панировке и ролл – я ужасно голоден. Нет, спасибо, я не желаю соус и ваше новое блюдо.

Тихие и редкие удары сердца. Они были только что, но сейчас я их не слышу. Путаются ноги, но это проезжая часть, и я должен ее перейти. А вот здесь машины не ездят, тут только люди ходят, а они не так опасны, как машины. Что ты говоришь, прекрасная девушка с переменчивыми глазами? Когда человек запутывается, он похож на клубок ниток, ведь чтобы распутаться, ему тоже нужна посторонняя помощь? О, это очень красиво и метафорично, но отчего этот клубок запутывается? Наверняка и здесь не обходится без посторонней помощи.

***

У входа в ресторан собралось несколько зевак. Парень, Который Вызвал Скорую, не понимая зачем оставаться здесь далее, закурил. Подошел толстый господин и, кивнув на тело, лежащее на асфальте, с уверенностью врача заявил, что оно бездыханно. ПКВС возразил ему, аргументируя свое возражение тем, что лично проверил пульс. Толстый господин презрительно посмотрел на, оказывается, живого лежачего, покачал головой и ушел.

Затем были старушка с собачкой и мужчина с двумя пакетами продуктов. Старушка сказала, что надо вызвать скорую помощь и начала причитать об алкоголизме, наркомании и партии власти. Мужчина весело поведал о том, что своими глазами видел, как ныне пребывающий без сознания еще пять минут назад, сильно шатаясь, переходил через дорогу.

ПКВС глядел вокруг себя как-то уныло и безнадежно. Вот из-за перекрестка показалась машина скорой помощи. Машины подъехала, и оттуда выбежали санитары. Они начали бить парня, находящегося без сознания, по бледным щекам, но тот не подавал никаких признаков жизни. Наконец, после долгих попыток привести его в чувство, парень очнулся. Санитары взяли его под мышки и унесли в машину.

Скорая уехала. Немногочисленная толпа разошлась. Парень, Который Вызвал Скорую, неодобрительно качал головой, предавшись воспоминаниям, а потом вдруг опомнился и побежал писать рассказ.
 

Автор №2

Договорились

Заказ на песню – это дело нешуточное. Писать надо так, чтобы не было бесконечно больно за бесполезно прожитые мгновения вдохновлённого заказом сочинительства. Ведь учитывать необходимо буквально всё: и настроение, и личность исполнителя, и его наклонности, и его звёздность, и его вокальные возможности, и даже погоду – всё что угодно, кроме художественной ценности этого самого труда. Почему-то сейчас основным мерилом считается формат, но искусство не делается по формату! Загнать искусство в рамки некоего формата – это убить его.
Хиты сейчас делают по алгоритму, но это не искусство, а товар, за редким исключением всегда безвкусный, пресный и бесталанный. Частушка, часть мелодии, но не добротная композиция. Как ни украшай «пень» аранжировкой, сэмплами и прочими чудесами электронных программуль, он один чёрт пнём останется! Рыба об лёд. Залежалый на полке заштатного магазина клон модифицированной сои с истёкшим сроком годности, исполненный клоном бройлерной курицы… или петуха. Исполненный – это ещё громко сказано. Записывают одну фразу пятнадцать раз в пятнадцать треков, а потом: вырезать – вставить, чтобы фраза вышла «читабельной». Можно и проще: в один трек, но скулить приходиться опять-таки раз пятнадцать, чтобы заполнить испорченные части фразы в нём удобоваримым вокалом. Собирают трек по частям, как скелет для анатомического музея.

Что ж, заказ выполнен. Я удовлетворён. Но, скорее всего, не возьмут. Почему? Потому что удовлетворён. Вот если бы плевался, тогда бы точно взяли! Ну нету в моей песне попсы, нет! Ну что я могу поделать, если не могу написать: «Попала ветка, попала метко»? Хронически не умею – это диагноз. Тоже мне, фаллический символ. Представляете себе такую сухую корявую ветку с сучками и задоринками, которая, ко всему, ещё и попала метко? Напишу на свой текст добротный хард-рок и оставлю себе. Вот так!
Вот в серединке вроде ничего так для баллады:

«Здравствуй, ночи открытая дверь!
Там неоновый свет впереди…
Ветер шепчет на ухо: “Поверь,
За упрямым желаньем иди!”»

Нет, ещё подработать надо. Если бы сразу писать для знакомого, так без проблем, а тут всё путается. Ветер шепчет. Ну шепчет… и что? В комнате жарища – не продохнуть, и перекур на балконе не спасает. «Штиль сводит с ума!».

Кондишн? Был бы, так нет же! Ветер мне шепчет на ухо, ветер шепчет, шепчет…
Чего шепчешь? Тут орать пора, причём, уже давно. Штиль!
– Ну, дорогой, прошепчи для начала что-нибудь. Ау, ветер, слышь, изверг? Как на отдыхе, так с тропы сдуваешь, а как надо, так нет тебя. Тебя же в клетке не удержать. Воспеть тебя собрался, в песню включил, а ты мне такую подляну… Вот сейчас как порву свою писанину, да как по ветру с балкона! М-да, да тебя ж нет. Развеять не выходит. Тогда сожгу или в унитазе утоплю – точно! Будет тебе смерть небыстрая, но позорная!!! Я пошёл…

Тюлевые занавески заколыхались, а одна из складок, которая мне напомнила расклёшенный рукав, резко взметнулась дугой вверх да как пляснет мне по физии наотмашь! Ну, гад, да ещё неожиданно так, исподтишка вдарил, зараза!

Пыль с холостяцкого балкона прыснула в глаза и больно резнула по конъюнктиве. Пыль как лунная – острая, необтёсанная… «Сволочь! – рявкнул я. – Скотина!!! Ты чего? Я ж тебе не парус на Летучем Голландце, ёлка-палка! Но посвежело, посвежело, только глаз режет, зараза».
Но Ветер не желал успокаиваться, и, слава Богу, продолжал наводить порядок в моей голове, сбросив со стола обрывки листков с художественной писаниной на пол, задув добрую половину под диван.
– Чего кипятишься? – как-то обиженно поинтересовался у меня Он. – Как обзываться, так всегда пожалуйста. Как поиграть, так сразу «Скотина!». А вот просил намедни флюгер повесить – времени у него нет на всякую ерунду, понимаешь. Вздремнул я, пока ты тут бумагомарательствовал, алхимик коэльский, блин! Садись и пиши по-новой, но кое-что оставь, ну там, где про меня. Например, над седой равниной моря я в кучу тучи собираю…
– Ага, а потом им всем вдуваю!
– Не хами! Всё по чести. Чего не понял? По согласию, говорю. Эол не велел насильничать. Тучки, создания божьи, поиграться тоже любят. Сами прямо в душу лезут, мол, давай нас туда, давай сюда… а ну-ка вдуй, чтоб развернуло! Эх, лепота! Видел, какие картины я в небе для тебя рисую? Со всем уважением. А ты?
– Ну, друг дорогой, если всё для меня, так я тебе сейчас песню сделаю – только держись! Только гитарку из кофра достану, и порядок! Это тебе сейчас братики из динамиков полетят. Мы сейчас Фендерок-то Стратокастер да в Инвэйжн как вставим через примочечку с педальками, как фазанём – закачаешься, брат! Меня ж в юности Ветерком девушки звали…
– Гонишь! Ну я тащусь с тебя – прикольный ты, – хохотнул Он, но в его тоне начали появляться нотки более глубокого уважения. – Насыпай, Ветерок!

Для разминочки запустил фрагмент «Хайуэй стар», и начал на ходу придумывать свою хард-роковую тему под уже написанное, делая текстовые правки по ходу дела на подобранных листках, соблюдения стилистики для.
– Точно, не отдам я им песню! Не отдам!!! Ты слышишь, она наша, наша, говорю!!!

Его плющило и колбасило. Занавески синхронно ломали хард, а побрякушки на люстре так задорно прозвякивали ритм, что у соседей налив пива в гранёные стаканы пошёл гораздо веселее. Он в пылу искреннего вдохновения выдул из моих пальцев один листик с моими каракулями, в которых не под силу было бы разобраться создателям «Энигмы», и, вдоволь наигравшись им, вышвырнул на улицу, прилепив на лоб озабоченному прохожему, который зачем-то спрятал его в карман. Скоро кто-то споёт мою тему в попсе… да плевать! Виват музыка! Не всё, что играется и звучит, есть музыка. Так виват музыка!!!

Он щёлкнул клавишей диктофона и заорал, стараясь перекричать братьев, дружной стайкой вылетающих из динамиков южно-корейского комбика:
– Насыпай, Ветерок, поливай! Ничего не бойся – я записываю!!! Давай сначала!

И я поливал, как сумасшедший из пулемёта. Даже вспотел, хоть Он сдувал с меня всё, что сдувается, включая хипповую майку и даже кожаные тапки! Это был день славы рок-н-ролла.

Настойчивый звонок в дверь наконец-то дошёл до моего уха, а чуть позже его зафиксировало и моё сознание. Он неохотно клацнул клавишей, выключая диктофон, буркнув что-то вроде того: «Не хочу я переслушивать потом, как ты торгуешь честью», и затих, спрятавшись за портьеру и принявшись нудно скрипеть чем-то по стеклу. Я открыл дверь:
– О, до вас не достучаться! Это что мы сейчас слышали? Это вы закончили песню для нас? Интересно, интересно, можно ещё разок послушать в вашем исполнении? Что-то, конечно, надо будет переделать – это точно. Уж больно она у вас агрессивная такая. Синтезатор, сэмплики подвесим… сведём-отмастерим… маленькая промяукает… в чаты всунем, только, конечно, пробашлять придёться, да что только не сделаешь для…
– Пошли вон!
– Не понял! Ты на кого наехал?! Да я, да мне…
Дверь с треском закрылась перед их лицами. Нос одного из заказчиков чудом спас полуторамиллиметровый зазор и Он, прошмыгнувший в него в момент захлопывания.
– Век воли ветру не видать! Ну ты и попал, брат, – хохотнул мой новый друг, и добавил: – Теперь ты долго будешь невостребованным. Будешь писать про меня?
– Ну… только бы от них подальше, – всё ещё тяжело дыша, ответил я. – Кому-то же я всё-таки нужен?
– Да, брат, наверное, – оценил меня Он уже по всем пунктам. – А не походить ли нам на яхте, а? «Где взять, где взять»… Что за вопрос тупой? Я ж морской волк, вмиг нарою аппарат! Да так вдую, что ни один патрульный катер не догонит! Айда, погнали? Не дрейфь!
– Погнали, угонщик хренов. Только чур, чужого не трогать! Всё одно – тут мне долго будет нечего делать…
– Вот и добренько. Вперёд и с песней! И всё, больше ни слова – теперь я хозяин. Залазь на спину, прокачу. Молчи, а то договоришься… Договорились? Как тебе такой Пегас? – рассмеялся Он, и мы взмыли сначала вверх, потом куда-то вбок, а потом помчались в сторону моря, туда, где Мы подхватим запахи йода и водорослей, и понесём с собою навстречу заре.

Дата публикации: 11 августа 2013 в 23:14
Результат: SGB-nuar nastal 8:2