483
Тип дуэли: прозаическая
Тема дуэли: До завтра

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли: До завтра.

 

 

Бен Мендельсон

Утро субботы не баловало погодой. Ева подошла к зашторенному окну, приподняла плотную ткань, потрогала батареи: холодные. Начало октября выдалось с заморозками, от чего листья с деревьев опадали быстрее, чем обычно, а в квартире становилось зябко и сыро. Ева любила смотреть на пожелтевшие деревья во дворе. Она отодвинула штору, выглянула в окно, и вдруг отшатнулась: на тщательно подметенной дорожке кто-то белой краской крупно написал "До завтра!" Сердцебиение участилось. К счастью, спасительная валерьянка нашлась быстро.

Еве в её шестьдесят лет казалось, что жизнь уже прожита, что ей предначертано только существование в безрадостной старости. С мужем рассталась двадцать лет назад. Дети, дочь и сын, погодки, выросли, обзавелись семьями и уехали жить в Канаду. Родителей она почти не помнила, так давно они погибли. Любимая бабушка скончалась, когда Еве не было еще и тридцати. Как-то незаметно подкралось одиночество...

Подобрав заколкой длинные густые, крашеные в медный цвет, волосы, Ева уселась в старое, но очень удобное, кресло и стала вспоминать.

Родители разбились на своих новеньких "Жигулях", когда Еве было пятнадцать лет. Не вписались в поворот на горной дороге. Машина вместе с ними свалилась с крутого склона и далеко внизу взорвалась, как потом рассказал следователь. Ева тогда замкнулась в себе, ей снились то кошмары, то живые родители, то ненавистные горы. Бабушка, папина мама, переехала в город из деревни, и, как могла, ухаживала за внучкой, хоть как-то отвлекаясь от своего горя. А к Еве стал приходить Марк. На самом деле она не знала, как его зовут, и дала ему это имя, переставив местами две буквы в слове "мрак".

Ева была невысокой девушкой, худенькой, светловолосой и с большими серо-зелёными глазами. Она обладала той неброской красотой, которую сразу не разглядишь. Сама она считала себя серой мышкой в сравнении с одноклассницами, яркими и имеющими успех у парней. А после гибели родителей поникла совсем.

...Он появился в её комнате внезапно, как будто неслышно вошёл через окно, раздвинув тяжелые шторы. Ева уже лежала в постели и пыталась заснуть. В тусклом свете маленького ночника вдруг появилась фигура мужчины, лица которого было не разглядеть. Внезапный страх сковал девушку, она не могла даже пошевелиться. Глаза нежданного гостя вожделенно поблескивали, волосы длинными космами качались в такт его шагам. Одежда висела на нем клочьями и почти не скрывала огромное мускулистое тело. Мужчина подошел к кровати, схватил одеяло и отбросил в угол комнаты. Казалось, ужас заполнил каждую клеточку Евы. Она уже приготовилась умереть, закрыла глаза, но вдруг почувствовала, как жадные губы незнакомца впиваются в её чуть приоткрытый рот и выпивают всю её жизненную силу. Было нестерпимо больно. Мужчина сжимал её в объятиях так сильно, что еще чуть-чуть и все косточки разлетятся на много мелких частей, превратятся в песок, который будут омывать волны океана на берегу безлюдного острова. Грубые ласки незнакомца были настолько невыносимы, что она даже не могла закричать. Поначалу Ева пыталась сопротивляться, но это оказалось бесполезно. Противные "железные" руки мужчины, будто клещами, вцепились в её тело, чуть не сломали хрупкие плечи. Его ноги "боролись" с её ногами и... побеждали. На самом пике пронизывающей боли Еве вдруг стало как-то хорошо, она подумала, что уже умерла и все мучения позади. Тёплая волна наслаждения окутала всё её существо и повергла в сон, сквозь пелену которого девушка услышала тихий хриплый голос: " До заавтраа..."

Утром она проснулась как ни в чем ни бывало. О ночном приключении ничего не напоминало. Сквозь штору пробивались бесстрашные солнечные лучи, с кухни доносились запахи готовящегося завтрака. Это бабушка уже суетилась у плиты.

— Привет, бабуль! Ой, как вкусно у тебя здесь! Ба, а призраки существуют или это всё просто выдумки?

— Не знаю, внученька. Думаю, что не существуют, а как там на самом деле... А что спрашиваешь?

— Да ничего, просто так. Подумалось случайно.

Плотно позавтракав, Ева умчалась в школу. Учеба в голову не шла, все мысли были о том, что случилось перед сном. Ужас по имени Марк вызывал очень странные чувства. Она очень боялась ночного гостя, но внутренний голос предательски нашептывал: "А помнишь, как сладко было потом?" Да, она помнила и поэтому ощущала себя на распутье.

Поздно вечером, перед сном, Ева хорошо проверила, закрыто ли окно. Распахнутая узенькая форточка опасности не представляла. Включив ночник, Ева легла спать, натянув одеяло под самый подбородок. Сердце бешено колотилось. И не зря. Минут через пять Марк уже стоял возле кровати и срывал одеяло резким движением. Всё повторилось опять...

Марк приходил каждый вечер в течение примерно двух месяцев. В его поведении ничего не менялось. Но зато менялась Ева. Что-то такое она в себе поняла, чего не было раньше. Она уже не хотела терпеть боль, даже ради наслаждения. И однажды на его протяжное "До завтра" она решительно ответила: "Нет!"

Каково же было её удивление, когда на следующий вечер Марк не пришел! Он исчез из жизни девушки так же внезапно, как и появился.

...Ева встала с кресла, накинула теплый вязаный жилет, прошла на кухню, приготовила завтрак, поела. Начала заниматься домашними делами. Благо, был выходной, и в поликлинику, где она работала терапевтом, идти не надо было. Иногда она посматривала в окно в надежде, что надпись на дорожке исчезла, но белые буквы прочно въелись в сырой асфальт и дразнили задумчивую Еву, выглядевшую в свои шестьдесят, максимум, на сорок.

Вечером, ложась спать, она, как обычно, включила ночник, забралась под одеяло и закрыла глаза. Но сон не шел. Мысли роились в голове, как пчелы, и, казалось, она слышала их жужжание. Ева открыла глаза, и внутри неё всё враз похолодело. Возле кровати стоял Марк. Поседевший, немного осунувшийся, но с тем же вожделенным блеском в глазах.

 

 

Джуд Лоу

Там, здесь, туда, сюда – слишком много беготни. Это понятно всякому, но мало кто останавливается по своей воле. Человеку надо сломаться снаружи или внутри, чтобы стать неподвижным. Хотите знать, каково это?

Представьте.

Всё начинается с раскрытия слуха. Звук - это первое, что вы осознаёте утром. Не свет за веками, не горечь во рту, не тяжесть в мочевом пузыре и не лёгкий сквозняк с правой стороны, где хлипкая оконная рама. Нет.

Сначала – тоненькое пощёлкивание часов на тумбочке – маленький будильник, который никогда не звонит. Его оставил ваш предшественник, или его предшественник, или любой другой из бесконечной череды вам подобных. Он тоже торопил завтра.

Часы тикают и тикают, и этот звук сыплется крошечными болтиками и гайками в пустое сознание. Звяк-звяк о стенки круглого аквариума. Потом приходит ваше дыхание, лёгкое, но достаточно громкое, чтобы стать вещественным. Доля секунды, и звучание расширяется, тяжелеет, накатывает и захватывает вас целиком: едва различимое гудение в розетке над кроватью, шорохи и перестук за стенами, поскрипывание дверей, острый щелчок замка и словно взрыв – её жизнерадостное приветствие:

- Доброе утро!

Теперь вы открываете глаза. Моргаете. Немного щуритесь. Ваш голос заржавел за ночь, он не может подняться по гортани и стоит в ней рыбьей костью. Вы скашиваете глаза и слабо причмокиваете. Просите пить.

Она знает заранее и уже взяла с тумбочки стакан. Подносит его край к вашим растресканным губам и мелко кивает каждому глотку. Словно поит ребёнка: «Хорошо, молодец, ещё немного».

Так вы начинаете день.

То есть – я.

- Как самочувствие? – с материнской нежностью спрашивает она.

Странно видеть в ней что-то материнское.

Она копия моей дочери. Той девчушки, которая не собирала вещи в туристический рюкзак, чтобы тайком ускользнуть из дома, не ютилась в заплёванных комнатушках общежитий, не овдовела, не увяла к сорока годам. Всё это позже, позже, а пока вот она какая: обаятельная дурнушка с широким улыбчивым ртом. Курносая, коротко стриженая обезьянка. И пахнет любимыми леденцами моей девочки: апельсин и мята. Это нарочно. И белый халатик нарочно. И кольцо на безымянном пальце – старинное, с крупными каплями бирюзы. Дочка выпросила его на семнадцатый день рождения.

- Плохо, - моё первое слово трудно протискивается через отёкшую глотку.

Она даёт ещё воды и небрежно интересуется:

- Что-то беспокоит?

- Ноги. И живот.

- Но-о-оги, - на распев повторяет она и отбрасывает одеяло. – Бегали, бегали и беду набегали.

Сейчас я не вижу их, но живо представляю. Будто смотрю её глазами. Широкие костистые ступни с жёлтыми ногтями, тонкие иссохшие голени, шишковатые коленки. Кожа шелушится, бугрятся под ней синие вены. Дряблые бёдра покрыты гематомами: медсёстры стараются лишний раз не поворачивать моё одеревенелое тело, колют в ноги.

- Болит? – её пальчик скользит снизу вверх, от щиколотки к колену. – А здесь? А так?

«Да» - каркаю я на каждый вопрос. Она трогает низ живота, ощупывает впалые бока, легонько пробегает по торчащим дугам рёбер. Думаете, она милосердна? Ничего подобного. Она играет, дразнит. На самом деле ей безразличны мои жалобы.

- Больше не могу, - хриплю я.

- А давайте впустим лето, - она набрасывает одеяло на мои древние мощи, тянется к окну и распахивает створки. В комнату врывается птичий гомон, шелест листвы и плотный аромат лугового разнотравья. Там, на улице, тополиная аллея – высоченные пирамидальные красавцы с серебристыми стволами. Скамейки, липы, а дальше сад. Частные лечебницы могут позволить себе статус маленького заповедника. Во всех смыслах. Здесь доживают редкие виды денежных мешков.

Она глубоко вдыхает и улыбается:

- Чувствуете, мёдом пахнет? Июль пахнет мёдом, август – яблоками. Но это ещё нескоро. Вам стало лучше?

- Нет.

- Стало, не обманывайте.

- Нет!

- Знаете, как вас называют местные барышни, когда вы не в духе?

- Какие барышни?

- Сиделки и медсестрички.

- Всё равно.

- Крокодил! – она прикусывает щёку, чтобы не рассмеяться. – Старый злобный крокодил.

- Мне больно!

- Врёте.

Снова отворачивается к окну и задумчиво крутит кольцо на пальце. Солнце делает её волосы рыжеватыми, и они сияют, словно нимб. Я разглядываю нежный девичий профиль, розовое ухо с маленькой мочкой, едва заметный золотистый пушок сзади у основания шеи. Я ведь любил её. Мою дочь. Она думает иначе, но любовь – сложная штука. В ней много примесей, неотделимых от главного. Тысячи обстоятельств. Да, любое неудобство, просчёт, вечную нехватку времени, что угодно можно назвать обстоятельством. Это хорошо звучит. Весомо.

А сам я почти ничего не вешу. Оболочка. Шелуха.

Она – двойник моей дочери.

Я был не слишком внимательным отцом, что уж скрывать. Но не крокодилом, нет.

- Знаете, какие зубы у крокодила? – внезапно спрашивает она, и я не выдерживаю, начинаю подвывать, словно щенок, на которого замахнулся хозяин:

- Зачем мучаешь? За что? Забери меня. Я устал. Я дряхлый. Пожалуйста!

Ветер хлопает форточкой и раздувает белый ажурный тюль. Она подхватывает его тонкой рукой, набрасывает на голову и смеётся:

- Я буду вашей невестой, хотите? Ещё как хотите! Я приду за вами, обязательно, не сомневайтесь.

- Когда?!

- Завтра, - наклоняется и легонько касается губами моей щеки. За дочкиным апельсином притаился её собственный запах: пыльный отголосок истлевающих листьев, древесный дым, хвоя и грибы. Так пахнет сентябрь.

- Завтра, - шепчет она в моё ухо перед тем, как уйти.

Обессилено закрываю глаза и жду медсестру. Мне известно, что будет дальше.

«Вам так и не починили щеколду?» - воскликнет она и бросится закрывать окно. Мосластая девка с плоской глуповатой физиономией. Слишком другая.

«Оставьте! - рявкну я. – Убирайтесь! Убирайтесь к чёрту! И заберите этот сволочной будильник! Я его ненавижу, он меня оглушает, понимаете вы, тупая курица?!»

«Какой будильник? Здесь нет будильника, и никогда не было».

«Дура!»

Медсестричка обиженно хмыкнет и поспешит в процедурную за успокоительным.

От него я стану удобным, сонным и пустым. И снова посыплются гайки и болтики в круглый аквариум. Задребезжат, ударяясь в его прозрачные стенки. Впрочем, они не мешают раздумывать о загадке предмета, который имеет ценность, но не имеет цены.

Понимаете, о чём я?

О ней, всегда о ней.

Она приходит и к другим пациентам, я знаю, потому что мы все её чувствуем. Ночью, ранним утром и даже днём, когда лечебница наполняется людьми. Иногда она неотличима от унылого родственника, что прогуливает по саду древнего старика или старуху. Мелкий гравий скрипит под подошвами её дорогих туфель и под колёсами инвалидной коляски. Некоторые бедолаги беседуют с ней, другие молчат. И держат глаза закрытыми. Тогда скрип, словно ржавый напильник, истязает их истончённые кости. В другой раз она бывает медсестрой или сиделкой. Вы можете задеть её локтем в коридоре, и тогда она обязательно извинится. Будто это её вина, а не ваша. Вы небрежно кивнёте или вовсе не обратите внимания: люди в униформе безымянны и неотличимы друг от друга, как и старики. Неинтересны. Но всё же вы здесь. Зачем?

Я много думал о вас и, кажется, понял. Сделайте это. Послушайте, один укол, и ей придётся увести меня отсюда. Никто не узнает. Клянусь, никто и не подумает. Я заплачу, много, я могу! Вы согласны? Согласны?

Нет, не надо!

Хватит!

Умоляю, не говорите мне «завтра»!

Не гово…


 

Аннетт Бенинг

Проблема любого конца света в том, что когда его предсказывают, всем смешно и не верится, а когда он наступает, ничего невозможно сделать. В будний день, во время показа сериалов для домохозяек, вещание телестанций было прервано – на экранах появился пожилой мужчина в белом махровом халате, под которым смутно угадывались примятые крылья. Без всякого надрыва и угроз он сообщил, что богу надоело, и он сворачивает проект «человечество», чтобы заняться развитием молекулярных структур в другой части вселенной. До апокалипсиса остался один день – завтра Земля сгорит в божественном пламени без остатка, и смерть в огне будет легкой и безболезненной. Когда мужчина закончил свою речь, вернулись сериалы, а прежняя жизнь – нет.

Я никогда не думал, что буду делать в последний день: чем бы ты ни наслаждался перед смертью, ценности в этом не больше, чем в рваной сторублевке. Попытки купить запоздалое счастье дешево, по акции, в любом случае ведут к разочарованию. Будешь ли ты лежать, или позвонишь кому-то, чтобы сказать «люблю», или обнимешь в последний раз родителей, или выпьешь 3 бутылки виски, или повесишься, чтобы не томиться ожиданием, – в сущности, все едино. Возможно, мои рассуждения – пустая бравада. Конечно, как и другие, я не хотел умирать, но умирать вместе со всеми было не так обидно. Осталось 23 часа. Час потрачен. Я закрыл глаза и погрузился во мрак.

В деревне Ройка, на Пролетарской улице мужик лет шестидесяти с мрачной решимостью ловил во дворе петуха, который тоже полагал, что несправедливо умирать раньше официальной развязки. После метаний и неудачного полета над поленницей петух забился в угол и растопырил крылья. Его клюв был широко отрыт, скрюченная лапа упиралась в ржавую консервную банку. Мужик сел рядом с ним и отбросил нож. По крыше сарая застучали первые капли, резкий порыв закрутил пыль и осыпал крыльцо земляным порохом. Под яблоней гнил первый желтый лист.

В школьном дворе, на круглой лесенке для малышей, расположился парень в толстой кепке – солнце било в нее сквозь дырку в облаках, прицельно и жестоко. Парень лузгал семечки и выжидательно посматривал на калитку. Через полчаса над забором показалась коротко стриженная, белобрысая голова. С виду трудно было определить, кому она принадлежит. Давайте ради интереса представим, что девушке.

– Что думаешь? Будет? – спросил парень и вертикально сплюнул. Плевок всколыхнул лужицу шелухи.

– Не знаю, – сказала девушка. – Дай!

Парень поспешно нырнул в карман и протянул ей полную горсть семечек. Девушка села рядом. Внизу, под лесенкой, потихоньку собирались голуби и воробьи. От песочницы бочком подходила ворона.

– Они не в курсе, – со вздохом сказала девушка.

– Вот бы и нам так.

Больше говорить было не о чем. В молчании они просидели до сумерек: солнце ухнуло за дальние хрущевки, а семечки кончились.

– До завтра! – сказал парень и соскочил с лесенки.

В этом месте кончался хвойный лес и начинался какой попало. Грибы в нем тоже водились, но редкие и неуверенные, чаще кулачки. Такие приходилось долго ковырять, чтобы избавиться от червей. Ваня никогда не приносил домой червивых, потому что отец начинал ругаться и потому что истинный грибник должен себя уважать. Он прошел еще метров двести и уселся на поваленную пологой буквой Л березу. В кронах перекликались дрозды-рябинники, солнце зашло, и тень пробежала по коже липкой волной. Корзина была заполнена на две трети. Ваня критически оглядел находки: несколько белых, остальное сыроежки. Одна, сосем юная, так приклеила к себе лист, что не отскоблить. Ване стало ее жаль, но не выбрасывать же. Он встал с пня и побрел к опушке. Натруженные ноги вяло тыкались в дерн. Через полтора часа он будет дома.

Я сел и включил телевизор. Не без колебаний: человек в белом халате мог появиться опять и сократить срок жизни, допустим, до нескольких часов. Это первый вариант. А второй, и тоже по-своему страшный: вдруг скажут, что шутка? Как жить после отмены казни? Раньше ты был уверен в себе, выбирал не только товар на полке, но и будущее по вкусу. Теперь иначе: теории пали, как нумерованный Рим. На экране мелькали кадры: плач и скрежет зубовный, яростная случка на улицах, мародерство, пылающие автомобили на шоссе. Смерть царству человека. Я выключил телевизор и стал рассматривать потолок. Глаза закрылись, в ушах шуршало, словно в них забралось по таракану.

Он все-таки решился позвонить, она подняла трубку.

– Я хотел сказать…

– Не надо.

– Да ты послушай сначала.

– Зачем?

Он задумался. С чего он решил, что апокалипсис что-то изменит? Есть случаи, когда он бессилен. Все будут умирать, а она останется прежней. И чтобы продлить ей жизнь, он повесил трубку.

Когда-то этот висячий мост был целым. Сейчас со стороны правого берега большая часть досок отсутствовала – их выбивало по одной, и прогалы разной длины неравномерно пропускали сквозь себя лучи. На воде под мостом цвел учебник геометрии за пятый класс. Света и ее сын Даня сидели на левой стороне. Раньше на мост было нельзя: опасно-сорвешься-утонешь. Сегодня они пришли сюда вдвоем. Света держала Даню за плечи и надеялась, что дрожь ее руки незаметна. Даня старался делать вид, что не чувствует этой дрожи. Им было хорошо вместе. В такие теплые дни, как этот, гуляет рыба – плеск щуки в заводи, мельканье металлических боков верхоплавок, прыжок окуня вблизи листа кувшинки. Даня вспомнил, как нашел среди маминых бумаг свой первый рисунок – невнятные черные каракули. На обратной стороне было аккуратно написано: «Даня, 2 года, рыба». Пожалуй, решил Даня, я тогда настоящую рыбу нарисовал, а эта, что в воде, ерунда какая-то. Мост скрипел и чуть покачивался.

Она всегда просит молоко, хотя ей нельзя. С молока понос бывает. И тогда приходится мыть весь лоток. Татьяна Александровна строго посмотрел на кошку и дала ей понять, что сегодня никаких поблажек. И колбасы не дам. И карбоната, тем более его нет. Вот корм – ешь, что насыпала, а молока не будет. На подоконнике лепетало вечно сонное, полупьяное радио, все кнопки, кроме одной, заросли жиром и пылью. За радиоточку приходится платить, а чтобы отключиться, надо ехать на другой конец города с двумя пересадками. Да пропади ты пропадом! На, лакай! Поехать сейчас и отключить его? Неужели я умру, а оно продолжит говорить? Ему же будет одиноко. Голос, оставшийся без тела и слушателей. Пей, пей, не отвлекайся. Это я так, ничего.

Я встал с кровати и потер виски. На часах одиннадцать. Ложиться ли спать? И кто спит в такую ночь? С улицы слышался гул голосов, грай полицейских машин, тянуло гарью. Как хорошо, что я купил и повесил вместо тюлевой шторы блэк-аут. Надежно защищен от любых попыток осветить жилище – к моим услугам личная тьма. И все же холодновато. Я накинул халат и направился в ванну. Хорошо бы сегодня отразиться в зеркале, но вряд ли будет так, как хочу я. Попробовать?

Я посмотрел в глаза своему отражению.

– До завтра?


 

Лашана Линч 

Когда нет Завтра

Я лежал и думал. «Думал» — это слишком громко сказано. Я как будто раздвоился, и часть меня могла наблюдать оставшуюся со стороны. Это странное чувство, и мне тяжело его объяснить, но иногда такое на меня накатывает: появляется способность думать отстраненно, воспринимать себя как бы сквозь пелену, теряя часть своей самости, что ли. Это хрупкое состояние в основном возникает, когда я на грани нервного срыва и, как любое неустойчивое состояние равновесия (всегда любил математику), оно при малейшем отклонении уже не вернется в исходное. То есть при любом внешнем воздействии я готов сорваться в истерику, дав выплеск потенциальной психологической энергии, накопленной до максимума (до локального максимума, если говорить о состояниях неустойчивого равновесия и снова вспомнить математику).

Я лежал, физически абсолютно расслабленный, мысли мои пытались сорваться в бесконтрольный полёт, мозг периодически пробовал их возвращать на исходную и заставлять виться вокруг сложившейся ситуации. Они боялись, они очень боялись обдумывать случившееся. Боялись осознать, что это происходит со мной, нарушить ту защитную оболочку, которую я, осознанно или нет, выстроил вокруг себя. Как там было у нашего политического классика? «Шаг вперёд, два шага назад». Тем не менее некоторые мысли пытались «жить» в сложившейся ситуации и сами настойчиво требовали от меня обдумывания.

Чем Сегодня отличается от любого другого дня, если не знать о Завтра? Если не спать всю ночь, то, когда начинается Завтра по ощущениям? А, если спать? После полуночи, с первыми петухами, с зарёй?

Подумай, что бы ты хотел изменить. О чём пожалеешь? Ты думал об этом отвлечённо, понимая, что это всего лишь некая гимнастика для ума. Что ж, думай теперь в реалиях. Надо же, какой ты «правильный» становишься. И какой предсказуемый. И мысли у тебя банальные. Хрень какая-то.

Ладно, теперь о высоком. А Ты есть? Ты меня встретишь? Это ведь Ты меня зовёшь, будет неловко не встретить гостя. Какая чушь. Бравада. Я прожил всю жизнь и ни на шаг не приблизился к Тебе. А всё потому, что в глубине души я был уверен — тебя нет, просто не может быть. А все эти копошения вокруг да около одним помогают управлять себе подобными, другим помогают просто выживать... Третьим — уподобляться. Всё же есть и эта категория. Я бы хотел быть среди третьих. Я б хотел иметь готовую матрицу действий, в рамках которой у меня нет ни выбора, ни помыслов. Тогда мир был бы в моей душе. Не то, что сейчас. Взять хотя бы те же помыслы. «Не возжелай жены ближнего своего». Нет, это не о том, чтоб не спать с кем ни попадя, это о том, чтоб помыслов даже не было! Мысль о мужней жене уже кощунственна. Так? Боже, о чём я думаю. Это так не актуально сейчас. Прости.

Наверное, если всё же Он есть, то меня ждёт ад. Глупая мысль тут же побежала дальше, пытаясь представить неведомое. В её аду куча сковород, целое поле нескончаемое. Красно-чёрное в ярких протуберанцах поле с жёлто-белыми раскалёнными кругами сковород повсюду… Мы летим над ним. Очень вежливо, но крепко держащий мой локоть чёрт в смокинге (ну да, ну да, с куриной косточкой в нагрудном кармане) и с мордой Хеллбоя обращается ко мне: «Вот и Ваша, сэр». Мы приземляемся у пустой сковороды, и вдруг я понимаю, что это не сковорода, а джакузи. Чёрт наклоняется ко мне и доверительно шепчет в самое ухо: «Воду можете сделать попрохладней, вот регуляторы». В соседней ванне, приподнимается над пеной Мэрилин Монро и машет мне: «Хелло, мистер президент!». Сбоку из бочки офуро раздается возглас Диогена: «Наконец, Боржоми налили. Хорошо-то как!». «Здесь можно жить…» - звучит бодрый голос сзади, и я понимаю кто это, даже не оборачиваясь. «Пена дней», — успеваю прочесть надпись под одной из кнопок адского джакузи, и всё кончается. Наваждение проходит, и я снова гоню мысли назад, в Сегодня, которое лихорадочно хочет забыть о Завтра или, наоборот, уйти уже в него полностью и перестать быть.

До Завтра два часа.

До Завтра час. А что изменится через час? Ничего. Реальное изменение произойдет в конкретный час, который я не буду сейчас вспоминать даже. Значит, я изначально не о том переживаю. Дело не в Завтра, а в близости События. Нет, это обманное рассуждение. Конечно, я понимаю, такого-то числа во столько-то часов наступит час Ч и произойдет событие Х (не буду, не буду, не буду называть). Можно уточнить секунды, но это не интересно. Так вот, после того, когда я понимаю дату, час и минуты События, а дата эта наступит Завтра, я заменяю всю конструкцию словом «Завтра». И только по мере приближения Завтра, а потом его наступления, час и минуты «вытикивают» на передний план. Сегодня, в час Ч. А что, если у часа не будет минут? Ноль-ноль минут? (Так и есть, только не думай об этом).

Бом! Завтра наступает.

Бом! Бом! Завтра больше нет. Слово потеряло значение.

Бом! Бом! Бом! Последние секунды Сегодня!

Бом! Бом! Бом! Бом! До Завтра осталось несколько ударов!

Бом! Все! Завтра исчезло навсегда.

Бом! Сегодня умерло. Да здравствует Сегодня. Последнее Сегодня!

Я не буду подробно говорить о том полном хаосе мыслей, который нарастает и рвёт тебя на части за несколько часов перед казнью, когда ты, наконец, срываешься вниз из точки неустойчивого равновесия, о котором я упоминал в самом начале. Равно как не буду подробно писать и о том спокойствии, которое неожиданно опустилось на меня минут за пятнадцать до момента казни. Я уже никогда не смогу понять, продлилось бы это спокойствие до самого конца, смог бы я не сорваться снова и достойно встретить свой час?  В последний момент меня амнистировали. Объявили в камере, никуда не конвоируя, не завязывая глаза, не показывая пахнущее смертью кресло. Все произошло без балагана и суеты — буднично и спокойно.

Вы думаете, я понял цену Сегодня? Промерил то огромное расстояние, которое отделяет его до Завтра? Не знаю. По моим ощущениям я пережил всё ровно так, как и представлял. Всё было похоже на ночь перед экзаменом, к которому ты не готов. Думаете, после такого приобретаешь вкус к жизни? Идет переосмысление? Наступает катарсис? Нет, не было такого. Разочарование, опустошение — да. Впрочем, у каждого, наверное, индивидуальная реакция на уверенность в отсутствии Завтра. До этого у меня отсутствовали Послезавтра, следующая неделя, месяц, три месяца. Но ощущение отсутствия Завтра не сравнить ни с чем. Жаль, что ничего это не меняет.

Дата публикации: 14 марта 2019 в 22:14