228
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли: Отвращение к мухам легко превращается в симпатию к паукам.

Голосование продлится до 18 августа.

 

 

Джесси Бакли

Зубы кролика никогда не перестают расти

Это не злачное место. И даже не модное. Скорее тусовочный отшиб.

Музыка тут обычная. Под неё не станешь сдирать с себя одежду, зверея от страсти, и разбрасывать по сторонам. Чинно разденешься, сложишь вещи в стопочку. Под неё не станешь рвать еду как голодный лев, рычать и кромсать руками. Ножичком отпилишь аккуратный кусок, вилочкой подденешь и беззвучно прожуёшь. Под неё не станешь крутить-вертеть партнёршу, словно ты Джонни Синс. Слаженные, но вялые содрогания под ватным одеялом, сдавленный писк и сытый храп. Обычная музыка. Не такая.

Местные бармены – самые невнимательные и равнодушные слушатели. Им до звезды ваши нюни. Пойло всегда в ассортименте, но водка быстро расходится. Потому что самая дешёвая. Надо приходить к открытию, чтобы хватило. Официантки – безучастные и на всё согласные. Зарплата у них вооот такусенькая, а чаевые отбирает уборщица.

Публика всегда одна и та же. Редко в «Сладкий кашалот» забредает чужак. Ни наружку, ни флаеры, ни тем более тв-рекламу владельцы не заказывают. Раз в неделю размещают объявление в бесплатной газете с одним и тем же текстом «Приходите. У нас весъело». Но кто читает бесплатные объявления? И кто им верит? В «Кашалоте» так же скучно, как на именинах троюродной тётушки из Монако.

Идеальное место для медленного, мучительного убийства вечера.

Пробежимся немного по завсегдатаям. За дальним столиком группа горластых студентов местного факультета Пчеловодства. Пьют, по обыкновению, дешёвое разливное пиво, хрустят сотами и пергой. С ленивым смаком обсуждают девочек-проектировщиц с факультета Бордюростроения. Жужжат наперебой и тискают официанток за невыдающиеся части тела.

Столик напротив занимает местный олигарх, он же градоначальник. Сидит всегда вразвалку, курит кальян из сосновых шишек и всяко важничает. Вид напускает неприступный и требовательный – «Ну где же вы, ляди? Утешьте дядю». По обе стороны от «дяди» глыбятся два урковатых на вид секьюрити. Если поиграть в «угадай, как их зовут», то можно смело делать ставку, что один из них Толян, а второй, вне всяких сомнений, Колян. Толян с Коляном, прикрыв веки, с присвистом похрапывают, вводя в заблуждение вероятных недоброжелателей. Но их босс знает, что парни непоколебимо бдят. И что любые его приказы понимают с полумысли.

За барной стойкой ютится заведующая библиотекой – Таня. Старая дева и терпеливая принцеждалка. Таня тусклая, толстопалая и постоянно косится на олигарха, благовоспитанно зевая. Ночами корпит над научно-исследовательской работой, скрупулёзно выясняя, чью на самом деле руку сунул в реку Грека. Давно мечтает пронзить чьё-то сердце, чтобы оно кровило, сочилось и томилось по ней. Пока тренируется на овощах – с собой у Тани всегда пакетик с двумя-тремя помидорами-огурцами и длинная вязальная спица. Из клуба Таня уходит обычно или с Толяном или с Коляном. В глубине души она понимает, что рано или поздно придётся брать, что дают.

Через стул от неё - беспрерывный вдовец Кирилл. Он лучший ткач тамошней фабрики по производству марлевых повязок. Кирилл кудряв, с раздвоенным подбородком (мммм!), пузат и одышечен. Личную гиену не соблюдает – та, привязанная у входа в клуб, скулит и обсмеивает надежды всякого туда входящего. В «Кашалот» Кирилл приходит присмотреться к девушкам. Присмотрит кого – и сразу спрашивает: «Зачем, по-вашему, делают надрезы на батоне?» Если девица хмурит лоб, а после пускается в объяснения, Кирилл сникает и теряет к ней интерес. С той же, что, смеясь глазами, вульгарно фыркает, как это делают, заслышав какую-нибудь глупость, вдовец уединяется в одной из приватных комнатушек с табличкой на двери «Промискуитет тет-а-тет».

За центральным столиком, не таясь и не стыдясь, жмётся друг к дружке влюблённая парочка: Юля – белотелая спелая девка и Юра – прыщеватый, но обаятельный коротыш. Голубки сидят молча, блаженно курлыкая и томно вздыхая. Девушка любовно обводит пальцем каждый из гнойничков на лице у любимого, что-то едва слышно бормоча, после чего все до одного прыщики каменеют и осыпаются на столешницу, словно бусины с порвавшегося ожерелья. Чуть сконфуженный, но довольный собой Юра вальяжно поднимается со стула и развинченной походкой удаляется полюбоваться собой в mens room. Проводив его преданным, как у Крупской, взглядом, Юля нежно целует себя в потную ладошку, в запястье, в сгиб локтя, чуть прикусывает плечо, обсасывает Венерин холм на ладони. «Недоцелованная» - вздыхает неразделённо влюблённый в Юлю олигарх и качает головой.

Штрихи к портретам присутствующих – вовсе не обязательны и совершенно не информативны. И уж тем более даже отдалённо не увязаны с последующими событиями. Но такова человеческая натура – нам всегда хочется знать чуточку больше.

Ровно за девятнадцать минут до полуночи круглая сцена клуба освещается ярким, пронзительно жёлтым софитом. Луч облизывает хромированный пилон, установленный посередине, жалит его и покалывает. Фоновая музыка стихает. Посетители лениво, но заинтересованно разворачиваются к сцене. В «промискуитетных» закутках срабатывают противопожарные датчики, вежливо намекая сластолюбцам, что пора бы и честь отдать. Даже официантки, отложив подносы и побросав в урны блокноты с заказами, выстраиваются перед сценой. Поговаривают, что ежедневные стриптиз-шоу устраивает сама хозяйка «Кашалота», воплощая в костюмированных представлениях свои сны, гипногогические галлюцинации, сонные параличи и прочие блазны.

Жёлтый свет софита медленно рассеивается по сцене, словно припудривает её поверхность. Динамики выплёвывают монотонный хаус. С потолка с приятным скрипом и звяком опускается каркас из сетки-рабицы и огораживает сцену по краю. Вслед за сеткой, чуть раскачиваясь на лонже, свешивается восьминогая фигура. Она напоминает ростовую куклу, облачаясь в которые промоутеры заманивают прохожих в разного рода гастрономические и питейные заведения.

Ряженная пауком стриптизёрша (она же, вероятно, хозяйка), перебирая поролоновыми конечностями по пилону, плотоядно щёлкает проволочными жвалами и вращает пучеглазой головой. Ну где же ты, моя зазевавшаяся мушка? – читается в плексигласовых глазах паукоженщины. Нервное хихиканье в зале смолкает. Кто-то гулко сглатывает, кто-то сдавленно ойкает. Посетители столбенеют и, пригвождённые к своим местам, неотрывно следят за происходящим на сцене.

Поролоновая паучиха, изящно исполнив на шесте «рогатку», переползает на сетку-рабицу и заводит присмиревшую толпу зажигательным тверком, сотрясая и раскачивая грушевидную опистосому. Сквозь нудные, однозвучные ритм-биты с нарастающей громкостью пробиваются сэмплы, уютным голосом Николая Дроздова повторяя:

Пауки периодически линяют. Лёжа на спине, паук вытягивает лапки из экзоскелета.

Паучиха застывает.

Лап-лап-лап… экзо-экзо-экзо…лета-лета-лета…

Вжикает молния на поролоновом брюшке, и паучий «экзоскелет» сплющивается, оседает к ногам танцовщицы. Теперь она, утянутая серебристым трико, уже проворный зудливый комарик, долговязо снующий под куполом рабицы-паутины.

Толян с Коляном синхронно поворачиваются к боссу, тот кивает, и один из них подходит к библиотеркарше, забирает у неё вязальную спицу и передаёт через сетку танцовщице. Та мгновенно смекает и зажимает спицу во рту.

Она бьётся в тенетах, жалобно пищит, заглушая Николая Дроздова, бесстрашно кувыркается в акробатических кульбитах, с деланной опаской оглядываясь по сторонам: «не видать ли там паука?»

Некоторые самцы преподносят самкам дары в виде дохлых мух.

Цы-цы…мда-мда…лых-лых…ух-ух

Зрители оживляются, включаясь в представление.

 - Спасайся, малыш! – не выдерживает сердобольная Юля.

 - Так тебе и надо, кровососка! – злорадствует Таня, тыча в помидор указательным пальцем-сарделькой.

Ткач Кирилл дотягивается до сетки и накалывает на спицу-хоботок мелкую купюру.

Студенты-пчеловоды дружно хмурятся, машут руками и кричат «Лажа!». Призывают других посетителей обратить внимание, что на самом деле комар из-за своего лёгкого веса не прилипает к паутине, а может совершенно беззаботно по ней фланировать. И не страшны ему никакие пауки!

Олигарх, прислушавшись к молодому поколению, кивает и поднимает вверх сжатую в кулак руку. Оттопыривает большой палец в жесте «жизнь или смерть» и оглядывает присутствующих. Поднимается ещё несколько рук. Олигарх, ухмыляясь застывшему в ожидании комару, показывает дизлайк. Остальные подобострастно вторят градоначальнику.

Мда-мда…ух-ух

Танцовщица в трико спрыгивает на сцену и за секунду снова облачается в паучий костюм. Вжик! Истово тверкует и удовлетворённо поглаживает сытое брюшко, где почил воображаемый комар. Толян с Коляном по щелчку босса просовывают в отверстия рабицы скрученные трубочкой доллары. Паучиха, коряча лапы, раскланивается, взбирается на пилон и оглаживает бликующий стержень. Клац-клац – щёлкают алчущие жвалы.

Олигарх подзывает бодигардов и показывает пальцем на раскрасневшегося Юру. Те подхватывают парня под руки и перебрасывают через рабицу. Его спутница мертвеет лицом и падает в обморок.

С помощью ног пауки понимают, добыча или нет

Оба-на! Оба-на! Ча-ча-ча

Паучиха грациозно пикирует с шеста и подползает к оцепеневшему Юрику. Ощупывает его по очереди каждой своей лапкой, похлопывает по щекам, снова усыпанным бурыми угрями, запускает одну лапу под рубашку – Юрик стыдливо прыскает. Другая лапка тычется в запёкшиеся Юриковы губы. Парень доверчиво открывает рот, впуская мягкую, вкрадчивую гостью.

Хорошо Юрикову рту – пушисто, в меру шершаво и щекотно. Об одном молит Юрик: только бы поролоновая лапа на нащупала, а, нащупав, не привлекла бы всеобщее внимание к его выбоине в верхнем переднем ряду. Центрального резца Юра лишился глупо и загадочно. Парень, проснувшись утром, просто обнаружил зуб у себя на подушке. Ихтиологов он боялся, но «сбежавшего товарища» всегда носил с собой в кармане, если вдруг кто спросит, где его зуб. Тогда Юра доставал из кармана маленький кулёчек из салфетки, разворачивал его и демонстрировал свой резец – дескать, был зуб и есть, видите? Именно за честность и за сиюминутную готовность предъявить доказательства таковой Юля Юру и полюбила.

Окончив исследование добычи, удовлетворённая паучиха, выуживает из костюмного кармана марлевую бобину (минутка славы для Кирилла) и заматывает ничего не подозревающего парня. Готовый кокон ходит ходуном, извивается и глухо просит помощи. Стриптизёрша затаскивает кокон на пилон и исчезает с ним под потолком. Зал оглашается звучным аппетитным причмокиванием.

Юля, сидящая на коленях у олигарха, взрыдно рыдает. Мужчина гладит её по головке и приговаривает: «Ну-ну, будет тебе!». И Юля верит. Верит и понимает: всё теперь у неё будет!

 - Есть добровольцы? – продолжая гладить-прицеловывать Юлю, спрашивает олигарх у присутствующих. Полудрёмные Колян с Толяном потирают в предвкушении ладони.

Татьяна заговорщицки показывает пальцем на вдовца-ткача, умудрившегося в очередной раз задать ей свой сакраментальный вопрос про надрезы. Ткач, заробев, горбится, втягивает шею и поднимает руки над головой, соединяя ладони. Всё, он «в домике». От компании студентов отделяются двое. Их взоры ясны и полны хмельной отваги. Осушив пивные кружки, парни разражаются трубной и продолжительной отрыжкой, словно сам дьявол их этому научил, и перепрыгивают через сетку.

Николай Дроздов загоняет что-то о принципиальном различии между tarentule и tarantula. Смельчаки-пчеловоды нарезают круги по сцене, реалистично жужжа, по-мальчишески боксируют друг с другом и по очереди взбираются на пилон, напоминая шкодливых детёнышей макак из клипа «the bad touch».

В зале настойчиво свистят, потом аплодируют, потом скандируют: «Паук! Паук! Паук!» - как в детстве, на новогоднем представлении, когда деда Мороза всё нет, а нетерпеливая малышня уже заждалась, и снегурочка предлагает его троекратно позвать. Но паучиха-людоед это вам не дед Мороз! И стишками её не расщедрить.

Потеряв кураж, студенты, приникнув друг к дружке, засыпают. И в этот момент, исполнив фирменную «рогатку», появляется паучиха. Всё повторяется, как с Юриком: ощупывание, скольжение под рубашки, заползание в открытые храпящие рты, старательное многослойное укутывание в высококачественную марлю, подъём наверх и аппетитный хруст.

Сетка-рабица сворачивается. Уборщица, бранясь и кряхтя, выметает со сцены осыпавшиеся остатки паучьего пиршества: непрожёванные мослы, тугие жилы, чьи-то наручные часы и зубное крошево.

Публика тщетно вызывает артистку на бис. Тщетно соблазняет десертом из прикорнувшего на рабочем месте бармена, уже связанного брючными ремнями.

 - Подавитесь своим десертом, дармоеды! – гаркает сварливая уборщица. – Она на диете! Ишь, выдумали!

Жизнь как зебра, часто говорят нам. Состоит из чёрных и белых полос. Из взлётов и падений. Из обрыдлостей и оказий. Из веселья и передыха.

Словно и не было стриптиза-интерактива. Словно не схрустела гигантская паучиха троих завсегдатаев. Словно не сломались чужие судьбы в одночасье.

Посетители как ни в чём ни бывало вернулись к своим оттягам. Студенты-пчеловоды даже не заметили потерю двоих одногруппников. Юля, удоволенная тактильными ласками и жаркими посулами, сладко затягивалась сосновым ароматом на коленях у поскучневшего градоначальника. Таня примирительно с собой вздохнула и поманила Кирилла в «промискуитетную».

 - Ты прокалываешь огурцы, пронзаешь помидоры, но моё сердце тебе не просверлить даже перфоратором. – выделывался уязвлённый ткач, но бойко засеменил за девушкой.

Толян с Коляном обречённо вздохнули. А связанный бармен тихо и незаметно умер от пережатия бедренной артерии.

А сцена снова осветилась софитом. На этот раз – розовым. Сверху посыпалось блестящее конфетти. Невидимый диджей заиграл что-то бойкое и громкое. Официантки в розовых байковых платьишках, в картонных масках зайцев из «Ну, погоди!» застучали каблучками, закивали одинаковыми заячьими головками, задрожали хвостиками-помпончиками. Ладони девушек, облачённые в меховые, тоже розовые, варежки придерживали грудь. При прыжке девушки отнимали руки от груди и визгливым хором ойкали с притворным смущением.

Полюбившийся всем Николай Дроздов заладил очередной ликбез:

Зубы кролика никогда не перестают расти.

Уб-уб-уб…ик-ик-ик

 

Это идеальное место для медленного, мучительного убийства вечера.


 

 

Адам Нагаитис

 

Воробей, три точки, труп.

В полёте Мендельсона укачивало. Его, полуобморочного, еле запихнули в парашютные лямки, подвели к краю открытой двери.

– После отделения считай. Сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три. Затем поднимай голову и смотри – должен появиться купол. Если нет – дёргай запаску. Скумекал?

– Буаэ... – следователя шумно стошнило.

Лётчик как-то сразу поскучнел, вяло, презрительно пнул ножкой Мендельсона и скрылся в кабине. Мендельсон скрылся в небе. Под брюхом грузного вертолёта.

Несмотря на недавний желудочный конфуз, следователь хорошо запоминал цифры и жизнью дорожил. «Сто два...» – начал было, да не успел. Мендельсоновское упитанное  личико с обидной неожиданностью впечаталось в колкий наст.

– Вот же суки!

Юмор вертолётчиков не пришёлся по вкусу униженному десантнику, зато случайно съеденный и с испугу проглоченный снег очистил рот от остатков переваренного завтрака.

Опрятный, ухоженный толстячок, уютно покряхтывая, поднялся, отстегнул запасной парашют, выбрался из подвесной системы основного, отряхнул красный пуховичок, поправил помпонистую шапочку, проверил замки на портфеле, задумался на мгновение. Наклонился и отломил кусочек наста. Негоже начинать расследование с некомильфо во рту. Методично посасывая твёрдую воду и сплёвывая горьковатую слюну, Мендельсон двинулся в путь. До цели около трёх километров. Снегоступы оставлены дома, на траве аэродрома, даже если захотеть – не свернуть.

Ветер крепчал. Мандариновый уровень опасности предвещал скорый буран.

 

Отдел мониторинга СС запеленговал твит пользователя @matkaizulanbatora в начале второго ночи. Короткое сообщение зловеще намекало на преступление: «Бонька труп. Уже начинает вонять. Кек. Лол».

Апокалиптическое ненастье накрыло Хельмдесдат с неделю назад. Мендельсону повезло: штатные метеорологи нашаманили десятиминутное окно для транспорта. Его срочно откомандировали, снабдив орехами, шоколадом, коньяком, мышьяком и боровиком. Велели разобраться и запротоколировать труп.

Пока Мендельсон шёл, то и дело сверяя дорогу с карманным перелётным воробушком, шаманское окно окончательно занавесилось. Вьюга застила хитрые следовательские глазки, варежки бабушки Ады встали колом, над верхней губой осталактитились сопельные ручейки.

«Верная смерть!» – решил Мендельсон и тюкнул заиндевевшего воробья о коленку.

Скорее всего, из-за близости к Северному полюсу птичья магнитная чуйка давала погрешность. Азимут неверен, курс потерян, я не жилец. Ну хоть вонять, как Бонька, не буду.

– Вот же параша! – неизвестно, хотел ли Мендельсон ругнуться или ошибся в слове «пороша», но на его счастье проблесковый маячок, установленный на флагштоке рядом с приземистым зданием, исправно сигнализировал. «Три точки, три тире, три точки, две точки, – повторил следователь за огоньком. – Соси».

«Шутники, ишь!»

Мендельсон, не обрадованный таким приветствием, но предвкушающий приближающееся убежище, преодолел последние метры до обледенелого крыльца пружинисто и бодро. Массивная дверь лакированно блестела, щеголяя узорами ценной породы дерева. Стучать по такой было святотатством. Тем слаще оказалась мелкая мендельсоновская месть. Он занёс пухлый кулачок для сокрушительного удара, но дверь неожиданно отворилась. В начинающее покрываться некрозными пятнами следовательское лицо пахнуло теплом, детством и шерстяными пледами.

В проёме высилась сухопарая фигура в классическом костюме-тройке. Лысая голова фигуры могла похвастаться аристократическим носом, усталыми глазами, флегматично поджатыми губами и двумя сморщенными тряпочками, бывшими некогда щеками.

– Я дворецкий, мажордом, канделябр, аксельбант и арендодатель Асунсьон.

В подтверждение своих слов сухопарый качнулся и с размаху треснулся лбом об обшитую художественным горбылём стену.

«Так я и думал!» – так и подумал Мендельсон, но вслух вежливо отрекомендовался:

– Очень уполномоченный Мендельсон. Бар Мендельсон.

– Вы следователь?

– Я следователь, следовательно, существую.

Аналогично.

Взаимно.

– No pasaran!

– Na pososhok!

Асунсьон пригласительно и величественно повёл рукой, заждавшийся Мендельсон благодарно улыбнулся и прошёл внутрь.

«А неплохой парень этот Акселябр», – подумал Мендельсон.

«Ну и дебил», – подумал Асунсьон.

 

Продрогший следователь семенил за долговязым провожатым по нескончаемым коридорам. Внутри здание было намного больше, чем показалось Мендельсону снаружи. Наконец, Асунсьон толкнул высокую дверь и пропустил гостя вперёд.

– Это гостиная, – пояснил дворецкий.

Огромное помещение, сплошь заставленное креслами и диванчиками вперемежку с низкими кофейными столиками, больше всего походило на английский клуб, где лорды и пэры распивали скотч и пятичасовой чай. Полы, застеленные темно-зелёными коврами, вычурные люстры, тяжёлые портьеры. Странно было оказаться здесь после морозной зимней прогулки. У дальней стены, маняще потрескивая поленьями, виднелся роскошный камин. Мендельсон наивным мотыльком поплыл к этому живительному огню. Он устроился в кресле и вытянул короткие ноги.

– Принесу вам одеяла и чай, – предупредительный Асунсьон привык угождать посетителям без дополнительных просьб.

Следователь на минутку довольно зажмурился, почувствовав, как все его члены медленно, но верно начинают согреваться и оттаивать. Он расстегнул пуховик и вытащил из внутреннего кармана платок. Вытер растопленные сопли и смачно сморкнулся, прочищая одну за другой свои внушительные ноздри.

Вдохнув полной грудью тёплого воздуха, Мендельсон обратил внимание на огромный портрет в золочёной раме, висевший над камином. В изображённом человеке он без труда узнал Фёдора Конюхова, чью трагическую гибель в глубинах Марианской впадины истошно слюнявили ток-шоу на протяжении всего прошлого месяца. Бородатое обветренное лицо счастливо улыбалось.

Под портретом сверкали медью три загадочные буквы, каждая величиной с ладонь – КГБ.

Вернулся Асунсьон с двумя клетчатыми одеялами и пузатым дымящимся чайником.

Дворецкий укрыл ноги Мендельсона, налил чаю и в выжидательной стойке замер перед креслом.

Следователь сделал добрый глоток, удовлетворённо крякнул, поставил чашку на столик и жестом попросил дворецкого сесть напротив.

– А теперь, уважаемый Акселябр...

– Асунсьон.

– ...объясните мне, что это за место такое? Что означают эти буквы?

– КГБ – Конно-гребная база. Наш идейный вдохновитель и духовный лидер Фёдор Конюхов создал новый вид медитативного спорта: сначала скачешь, затем гребёшь. Единение с животными и природой. Он придумал ипотлон. Мы скорбим о его безвременной кончине.

Мендельсон не скорбел. Он сильно сомневался в душевном здоровье престарелого экстремала – нужно совсем поехать, чтобы спускаться без акваланга на двенадцатикилометровую глубину.

 

– Хорошо, Акселябр...

– Асунсьон.

– ...с этим разобрались. Кто такой Бонька, где его труп и как случилось, что Бонька стал трупом?

– Я вынужден начать немного раньше. Дело в том, что после смерти Фёдора наше движение осиротело, убитые горем ипотлонисты разбежались кто куда в поисках утешения и успокоения. Я остался один. Большое хозяйство требует немалых средств на содержание. Я вынужден был сдать базу сторонней организации. Сейчас здесь проходит собрание правления общества пчеловодов. Так вот... О чём это я? Ах да, труп... Бонька... Бонька, он же Бонифаций Христофорович, председатель этого общества. Его тело мы обнаружили позавчера утром в кладовке. Кто-то проломил ему череп чем-то тяжёлым.

– Сколько людей сейчас находится на базе?

– Кроме меня, ещё четверо. Базу никто не покидал. Убийца среди них. Эм... Среди нас, то есть.

Мендельсон посмотрел на дворецкого долгим, тяжёлым взглядом, в точности так, как учили на кафедре взглядодавления.

«Умный парень, этот Кандесьон», – подумал следователь.

«А может, и не дебил», – подумал Асунсьон.

– Я должен буду побеседовать с каждым из вас, но сначала мне нужно осмотреть тело убитого и место преступления.

– Я вас провожу.

– Чирик.

– Ах, мой милый Проша, ты ожил! Как я тебе рад! – следователь осторожно вынул из кармана очухавшегося воробья и аккуратно поцеловал его ещё вялую от креосна головку.

– Пойдёмте Асунсьон...

– Акселябр.

– ... мне не терпится раскрыть это гнусное преступление.

 

Снова они прошли по лабиринту нескончаемых коридоров, пока не остановились у неприметной обшарпанной дверцы. Дворецкий достал ключ и отпер. Отпер он положил обратно в карман, а ключом открыл дверь. Пахнуло сладеньким и гаденьким. Старый Бонька в тёплой кладовке стал разлагаться на плесень и липовый мёд. Мендельсон нашарил выключатель. Свет озарил убогое убранство типичного складского помещения. Стеллажи, металлические шкафы, коробки, мотки бечёвок, какие-то железяки в промасленной бумаге. Старый игровой автомат «Морской бой» у противоположной стены. А на полу, не по собственной воле, смердел Бонька.

– Уважаемый Асунсьон...

– Акселябр.

– ... я хочу остаться с Бонифацием наедине. Вы пока соберите всех, только вот что... Нет ли у вас более официального помещения? В гостиной слишком вальяжная атмосфера для допроса.

– Я думаю, конференц-зал как раз подойдёт. Строгий деловой стиль и никаких излишеств.

– Отлично, отлично. И оставьте мне ключ, я за собой закрою. Только бога ради, не вынимайте больше свой отпер, это травмирует Прошу.

– Чирик!

 

Асунсьон вышел, а Мендельсон приступил к осмотру.

Тело Бонифация, облачённое в домашний велюровый халат, лежало на животе. Вокруг головы широким пятном чернела запёкшаяся кровь. Следов на полу больше нигде не было. Труп не перемещали.

Мендельсон перевернул почившего, развязал пояс халата. Исподнее в игривый горошек, густая волосатость ног и груди, бледная дряблая кожа хорошо пожившего человека. Ни ссадин, ни синяков, ни царапин – никаких следов борьбы. Под коротко стриженными ногтями чисто. Следователь наклонился к лицу убитого. Запах алкоголя отсутствовал. А вот другой... Принюхавшись, Мендельсон его узнал. Седая, но ещё плотная шевелюра председателя-пчеловода сохранила явственный древесный аромат. Яблоня, вишня, осина. Именно так. Даже насморк не смог испортить острый нюх ищейки. По-видимому, убийца подкрался сзади и ударил несчастного по затылку.

Но что понадобилось почтенному старикану в кладовке? У Мендельсона ответа не было. Пока. Очень уполномоченный добросовестно облачил труп обратно в халат, по чьему-то зловещему умыслу ставший саваном, оглянулся на стеллажи. На нижней полке заметил рулон ветоши, отмотал и оторвал достаточный кусок и накрыл тело. Постоял немного в задумчивости.

Сейчас уже Мендельсон не мог бы сказать, что заставило его тогда посмотреть в бутафорский перископ игрового автомата. То ли ностальгия по советскому детству, то ли криминальная интуиция, то ли врождённое любопытство. Но факт остаётся фактом. Влекомый неожиданно возникшим порывом, Мендельсон в него заглянул и тут же, словно ошпаренный кипятком, в ужасе отшатнулся. Пугливо оглядываясь, он бросился к двери, споткнулся о Боньку и ушиб колено. Из кармана выпал Проша, чириканье сорвалось на визг. Оба вылетели из кладовой. Следователь немедленно захлопнул дверь и провернул ключ на все доступные обороты. Личинка замка недовольно скрипнула.

 

Только добравшись до двери гостиной, Проша перестал нервозно чирикать, а Мендельсон боязливо озираться. Оба привели растрёпанные чувства в порядок и вошли к ожидающим их пчеловодам.

– Добрый день, дамы и господа! Я очень уполномоченный Бар Мендельсон. Дело серьёзное и на обмен любезностями времени нет. Один из вас хладнокровный убийца. Сейчас по одному вы будете заходить в конференц-зал для допроса. И без выкрутасов – я вооружён.

Для убедительности Мендельсон достал из поясной кобуры пистолет и демонстративно поднял его над головой. В гостиной раздались  смешки. Следователь поднёс пистолет к глазам. Вместо рукояти огнестрела рука сжимала толстую ножку боровика. Мендельсон смутился, зарделся, разделся и оделся.

– Зря смеётесь. У меня в оперативке есть ещё!

Теперь уже из наплечной кобуры он достал табельный ГШ-18. Все тут же притихли.

– Мажордом, вы первый.

Дворецкий молча прошёл в смежную с гостиной комнату.

 

В комнате, кроме длиннющего совещательного стола, офисных стульев и огромной, в полстены, плазмы, не было ничего. Только обернувшись, Мендельсон увидел над дверью красный плакат, на котором белой краской было написано «Приветствуем участников второго ежегодного слёта пасечников-антисаммитов».

Следователь непонимающе уставился на дворецкого.

– Я сейчас непонимающе уставился на вас, Асунсьон...

– Асунсьон.

– ... потому что я не понимаю, они что, пчеловоды-антиглобалисты?

– Нет, господин очень уполномоченный, у них просто неграмотный дизайнер. Они пчеловоды-фашисты.

– Вот оно что!

– Чирик.

– Не беспокойся, Проша, ты чистокровная русская птица. Волноваться стоит мне. Ну да ладно, Асунсьон...

– Асунсьон.

– Да запомнил я уже, запомнил! Что, чёрт побери, тут происходит? Вы заметили какие-нибудь странности?

– Кроме тех, что вы уже наблюдали?

– Да, кроме тех.

– После смерти нашего наставника и гуру Фёдора и исхода с базы всех ипотлонистов здесь в конюшнях осталось три жеребца и четыре кобылы. Эти пчеловоды выкупили всех. Они сказали, что монгольские пчёлы хорошо размножаются только в трупах лошадей. Как на исторической родине.

Следователя передёрнуло.

– Получается, они и пчёл привезли сюда с собой?

– Всего одну. Матку. Сейчас все лошади и матка в летнем крытом саду. У нас там оранжерея. Но меня туда не пускают. Говорят, карантин.

– Карантин... Хм... Всё интересней и интересней. С этим потом разберёмся. Зови первого. Сам останешься здесь.

– Слушаюсь, господин, – Асунсьон вышел и через минуту вернулся с двумя расфуфыренными красотками. Красотки процокали каблуками к столу и уселись, синхронно закинув стройные ноги на ноги.

Блондинка и брюнетка. Одинаково неопределённого возраста. От восемнадцати до тридцати пяти. Груди, губы, ресницы и волосы пели гимн неестественности и штампованности.

– Я же сказал – по одному!

– А мы всегда вместе, – сказала блондинка.

– Мы как сёстры, – подтвердила брюнетка.

– Только не родные, – сказала блондинка.

– И даже не единоутробные, – подтвердила брюнетка.

– И даже не единокровные, – сказала блондинка.

– Мы даже писаемся похоже, – зачем-то ляпнула брюнетка.

Проша озадаченно чирикнул и тюкнул клювом в стол. Мендельсон деликатно кашлянул в кулачок и спросил:

– Как ваши имена, дамы?

– Я Лада Гранта, дочь капитана, – ответила блондинка.

– Я Лада Блада, жена капитана, – ответила брюнетка.

Следователь умоляюще-вопросительно посмотрел на дворецкого. Тот шепнул ему на ухо:

– Так они зовут Бонифация Христофоровича. Звали. Эм. Зовут.

– Вы свободны. Зови следующего, Асунсьон.

Лады синхронно сняли ноги с ног и процокали в гостиную, а в зал вошла старушка с гидроперитным перманентом на голове. Еле шаркая стоптанными тапочками, она добралась до стула.

– Как зовут вас и какую должность вы занимаете в правлении общества?

Асунсьон снова склонился к уху следователя:

– Это экономка, секретарь, администратор и массажист капитана мадам Говари. Мадам Говари не говорит. Она потеряла дар речи, когда сорвалась с вершины Килиманджаро. Так говорят.

– Вы издеваетесь?

– Я констатирую.

– Чирик, – Проша вторично ударил в ДСП клювом.

– Свободны. Следующий.

Вошёл какой-то несуразный субъект. Джинсы с подворотами, худи, борода. В бороде тушёная капуста и слюни. Субъект то подвывал тонюсенько, то надрывисто верещал:

– О капитан, мой капитан! О капитан, мой капитан!

– А это ещё кто? – недоумевающе спросил Мендельсон.

– Это недоразвитый сын Бонифация. Считает себя поэтом, – Асунсьон позволил себе тень улыбки.

– Как зовут?

– Валера. Просто Валера.

Следователь, предотвращая очередной удар Проши о стол, сгрёб его и спрятал в карман.

– Уводи его к остальным. Мне уже и без Валеры всё ясно.

 

В гостиной царило нервное ожидание. Мендельсон стоял. Чуть позади него замер в дворецкой позе вышколенный Асунсьон. Остальные расселись по креслам.

– Итак, дамы и господа. Вы тут завернули очень лихую авантюру. Но на то я и очень, очень-очень уполномоченный, чтобы её развернуть.  Пчеловодством здесь и не пахнет. Селекцией – да. Но не пчеловодством. В кладовке есть потайная дверь. Но входить в неё опасно. Поэтому для наблюдения за обитателем тайной комнаты вы использовали старый игровой автомат с отличным окуляром. Изобретательно. Ничего не скажешь. В Монголии мёртвых лошадей никогда не использовали для разведения пчёл. А вот гигантская мясная муха рода Ocilockockcinum очень любит выводить потомство в конских кишках. Её-то вы сюда и привезли, и сейчас в оранжерее их, наверное, уже тысячи. Кого же кормить таким роем? Гигантского паука-волка, которого вы прячете за стеной кладовки! Вот кого! Но кто же убил Бонифация? Кто не говорит, но пишет в Твиттере? Кто потратил всю жизнь, прислуживая капитану? Кто входит к мухам с дымарём? От кого пахнет яблочными, осиновыми и вишнёвыми опилками? И кто этим самым дымарём оборвал жизнь старика? Это были вы, мадам Говари! И не говорите, что я не прав!

Мендельсон удовлетворённо выдохнул. Неожиданно Лада Блада стала аплодировать. Её хлопки подхватила Лада Гранта, а затем и Валера с мадам Говари. Не сговариваясь, они поднялись с кресел и, ехидно улыбаясь, двинулись к Мендельсону.

Блондинка сказала:

– Рано радуешься, умник.

– Пора Арахнидику попробовать подходящей человечинки, – сказала брюнетка.

Слюна во рту Мендельсона стала вязкой, и он никак не мог её проглотить. В кармане беспокойно заёрзал маленький Проша.

– Асунсьон, я могу на вас рассчитывать? – вынимая из кобуры пистолет, спросил следователь.

– Непременно и до конца, – гордо ответил дворецкий.

Одной рукой он сорвал с груди аксельбант, а другой схватил с ближайшего столика увесистый серебряный канделябр.

Мендельсон нажал на спусковой крючок. Боровик в его руке сломался пополам.

– Да чтоб меня...

Дата публикации: 13 августа 2019 в 04:37