858
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли: Слишком много неба в головах (Оригинал: "Too much heaven on their minds")

Голосование продлится до 9 октября включительно.

 

Дарья Вавилова

Созвездие Волосы Вероники

Ника, Ника, рыжее небо города. Тучи отражают свет уличных фонарей и тем похожи на пряди твоих волос.

Надо спешить домой. Скоро небо опалит гроза.

Ещё недавно апрельские ночи были безоблачны. Мы вскрывали старенький замок, стороживший вход на крышу родной шестнадцатиэтажки, вытаскивали телескоп и подолгу смотрели. Ты – на эфемерные гирлянды светил, и медленно и величественно шли на твоих глазах закаты и восходы созвездий. Мой же взгляд проходил сквозь дрожащий воздух, мимо пыли, осыпавшейся с кометных хвостов, через бреши застывших в вечном беге Гончих Псов, и упирался в сферу пустоты, которую не мог покинуть даже свет.

А после ты засыпала, положив голову мне на плечо. И в снах своих ты была далеко, и мои мысли блуждали за многие световые годы отсюда. Так смешно. Мы были совсем рядом, но будто не могли соприкоснуться.

Всё, что напоминает о тебе сейчас – горы немытой посуды да пыль на полках. Ты исчезла, не оставив и следа. В какие дали унесли тебя сны, Вероника?

Сегодня я проснулся не от того, что ты толкала меня в плечо. Никто не искал, как обычно, одинаковые носки, и на полу не валялась вчерашняя одежда. Не ждала на столе подгоревшая яичница. А теперь, по приходу домой, некому было рассказать про квазары, давно погибшие, но до сих пор несущие сквозь пространство и время убийственный свет.

Некому было назвать меня солнцем, согревающим твой путь. Меня, по две пачки в день дошедшего до ручки. Меня, давно потерявшего желания, цели, себя. Превратившего хождение по кругу в топтание на месте. Подобного звёздам лишь в одном – мой свет давно угас, но ты всё ещё могла его видеть.

Я должен тебя найти. Твой черёд вести меня, Вероника.

Так я выбежал под ночной дождь, туда, где в рыжем свете фонарей заходились кругами лужи. В старый парк, по которому ты любила гулять. На набережную, где ты кормила уток. По дворам, которыми ходила домой. И за каждым поворотом чудился твой силуэт, в каждом отражении – твоё лицо, в каждой капле – звонкий смех. И каждый раз ты растворялась в протянутой руке, не позволяя приблизиться и на шаг.

Не сосчитать, сколько раз я обошёл эти места, пока не обнаружил себя на пороге моего – твоего – дома.

Дождь утих. Круги на воде обратили бег и сошлись в единственной точке.

Ты стояла в дверях, и чернее чёрного казался твой силуэт в темени подъезда. Промокший, разбитый, я бессильно опустился на колени у твоих ног. И тогда ты вышла навстречу, но глаза твои, без тени былой улыбки, смотрели так, как если бы я был больным бродячим псом. И стоило тебе брезгливо отшатнуться, как приступ кровавого кашля окрасил асфальт чернильными ещё пятнами, и я повалился на спину, надеясь увидеть тебя в самом тёмном, предрассветном, небе.

Я умирал в звёздный апрель. Дворовые коты, которых ты когда-то прикормила, тёрлись теперь, обгладывая мои кости. А в стекленеющих глазах отражалось созвездие Волосы Вероники. Бывшее, казалось, настолько близко, что я мог почувствовать твою голову на плече.

 

 

Тимур Постоев

В другой раз 

Sobre toda Venezuela el cielo está despejado[1].

 

Закрываем дверь – и время обретает свою будничную вязкость.

В другой раз, вздохнёт Хосе, словно подводя черту, объявляя очередную передышку, следом вздохнёт вентилятор – и вот пропеллер кружится с мерным жужжанием. Поднимусь в комнату, где на вспученных обоях по жёлтому бесконечно повторяются выбеленные солнцем бальзамины: здесь всё по-прежнему, mi amor[2]. Кровать. Цинковая ванна за ширмой. Потускневшие лица на фотографиях, засиженных мухами.

Что нам осталось?

В другой раз – и плач съедает тишина.

Новый день застывает стоячей водой без свежей газеты, телефонных звонков, без криков старичья, что играет в канасту в беседке на краю общественного сада. От жары взмокли собаки: смешиваю это вечно повторяющееся утро с чичей и ледяным молоком. Хосе коснётся руки, что ставит перед ним бокал, скажет едва слышно, этой ночью, малышка, – и я отдёрну руку. Ни лишнего вздоха, ни улыбки – осторожно ищу надежду в глубине его слов. Шторы глушат окна в гостиной, выйду в кухню, нащупаю взглядом по стеклу голубоватый воздух меж деревьев, бесконечные, как колодцы, аллеи общественного сада, хворую чайку в пыли под скамейкой. Как же я на неё похожа, mi amor, птица об одном крыле: придумала, будто вся безвозвратно ушедшая жизнь ещё является моей теперешней жизнью, и что-то во мне сохранило память о полётах в небе, которого уже не существует. Не надо, Хосе, жизнь давно пустила корни: разреши мне думать, что им удалось, что они отняли у нас и небо. Так легче, mi amor, не чувствовать влияния прожитых минут, и меньшего усилия стоит продлить эту передышку, но, может, в другой раз…

И увидел я новое небо и новую землю…

В другой раз, Хосе, всё снова кончится, так, в сущности, и не начавшись. Ночное шоссе, фары гонят перед собой пятна света: жёлтый луч раскалывается о дорожные знаки, выхватывая из темноты всё новые цифры. Пропускаем поворот, ещё один – развязка на Лас Майяс будет сразу за тоннелем. Пропадает ночь, мелькают тусклые лампы – всё в порядке, малышка, скажет Хосе – а сам не умеет скрыть дрожь в руках. Тьма лежит на стёклах, будто плёнка ртути, и с каждым изгибом тоннеля тяжелеет сердце. Скулит мотор, ни с того ни с сего встрепенутся стеклоочистители – и уже не спастись от ощущения неотвратимости, что растёт, обложенное тишиной меж двух оглохлых стен, потолка и пола, вычерченного дорожной краской. В ве́ках застучит кровь, спрячусь на плече у Хосе – тише, малышка, – и наконец прохладный лунный свет по рукаву рубашки: развязка на Лас Майяс, autopista de peaje[3], приготовь монетку в двадцать пять сентимо и не включай поворотник, mi amor, чтобы они не поняли. Хосе повернёт ко мне лицо, перечёркнутое двумя ручейками слёз, от руки его переходит ко мне предчувствие, будто в следующее мгновенье всё может быть навечно потеряно. Поворот на Лас Майяс ещё не дает о себе знать и проблеском света, а он уже шепчет, в другой раз, и в голосе его плачет хворая чайка.

…ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…

Однажды утром отказываю себе спускаться в кухню. Спальня смотрит окном на голый, без единой травинки двор – небо над ним линялое, серое, одевает здания в полупрозрачный металл: утро льётся в город свернувшимся молоком. Буду лежать в кровати, мусоля вчерашний день: авенида Сан-Мартин, остановка автобуса – вся в плакатах, набитых чужой речью, где-то в глубине города рыдает сирена. Тучи стиснули небо, прижали его к земле: все расписания соврали, пригородный автобус поменял маршрут. Пойдём, малышка, говорит Хосе, и мы идём навстречу потоку машин – дождь щупает нас на краю дороги. Проедет муниципальная машина, Хосе сожмёт мою ладонь, в другой раз – конечно, mi amor, в глубине души мы это знали.

В другой раз мы обнаружим себя в железном запахе вагона, скользящего в кишке туннеля в сторону Чакаито. Сядем напротив друг друга, будем пристально глядеть в родные лица без кровинки – оба не скажем ни слова, поперхнувшись испугом. Приходится порой дорожить и тем, что мысли в его голове один в один похожи на мои, – как и я, он считает станции до Капитолио, где сквозь толпу и душный от взглядов воздух придётся перейти на вторую линию и там, на самом краю узенькой платформы, ждать поезд на Лос-Текес. Конечно, mi amor, я тоже слышала свисток и шаги по ступенькам и вижу тревогу в обступившей тебя луже предчувствий и мыслей. Но молю, Хосе, покончим с этим сегодня, сделаем шаг за пределы связавшего нас вакуума, решимся на прыжок, чтобы перелететь океан – или упасть смятой бабочкой. Я здесь, mi amor, готовая в любую минуту откликнуться на твой призыв, – но ты влечёшь меня к платформе напротив и, боясь коснуться меня взглядом, смотришь в безысходность тоннеля, сплёвывающую обратным поездом.

…и моря уже нет.

Снова утро, Хосе, и снова слепнут фонари, и от города, налитого густыми вздохами соборов и бездомными, нас отделяет прямоугольник двери, что сдастся на первом выстреле. И всё-таки небо, невозделанное, чистое, жмётся к стёклам, давит на глаза, стекает по нашим лицам. Скажи, mi amor, могут ли они, поставив себя в центр мироздания, обратив себя в нечто, что существовало и будет существовать всегда, подобно воде или воздуху, – могут ли они настолько замкнуться в себе, что, подняв взгляд от плоскости авенид и площадей, охваченных бесполезной жизнью, мы окажемся в пространстве, свободном от их притязаний, способные смотреть сквозь камень и старые крыши, сквозь пятна дрока и призрачный пар над фонтанами, смотреть в прошлое – и тут же в осторожные строчки, которые пишем, возводя на весы каждое слово, и чайка в полёте бросит мимолётную тень на мой письменный стол.

Как я хочу быть на неё похожей, mi amor.

В другой раз.

 

[1] Над всей Венесуэлой безоблачное небо (исп.).

[2] моя любовь (исп.).

[3] платная автотрасса (исп.).

Дата публикации: 03 октября 2016 в 20:54