793
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли:  Это правило работает.

Голосование продлится до 4 декабря.

 

 

Михаил Ватолин

Кофе

Когда я остаюсь наедине со своими демонами – пугающими раздумьями о том, как ничтожна и бесполезна жизнь, то ничего иное не приходит мне в голову кроме мысли о кофе. Кофе с сахаром и коньяком - моя слабость; моя защита и мой талисман. Порой целый день я держусь только ожиданием того, что вечером буду пить вкуснейший кофе.

С некоторых пор я возненавидел ночи, возненавидел их демонов, их искушения. Я взял за правило ложился рано, избегая мглистое время суток, но сейчас год завершался, и ночи становились длиннее. Ранее утро уже несло спасение, но рассветный час всё отступал и отступал, а закат преследовал меня ужасами предстоящих сновидения. Я был верен дню, бодр и свеж уже к восходу солнца – но понимание того, что однажды восход для меня не настанет, что ночь убьет меня, доведя до черты – эта мысль, ставшая навязчивой, терзала душу.

В моём одиноком жилище, двухкомнатной квартирке на семнадцатом этаже двадцатиэтажной дома, было тускло и грустно. За оком спальни северные ветра, беспокойные, порывистые, хозяйничали в маленькой лоджии, прорываясь в неё сквозь щели в дешевых окнах. Вой, свист и гул меж них так изводили меня ночами, что я вынужден был растворить перед ветрами стёкла лоджии – так потоки холодного воздуха входили в неё свободно и бесшумно, по-хозяйски, заставляя меня мёрзнуть или кутаться у чуть тёплой батареи. Днём за окном спальни я видел только небо, - серую кашу из дождя и печали. Зато с наступлением темноты город подо мной напоминал звёздную ночь, расцвеченную десятками окон и фонарей, - её палитра уходила на север, за горизонт, поднимаясь к нему по склону чуть заметного холма. Вечерами, выходя покурить или просто подышать свежим воздухом, я долго всматривался в пестреющую огнями тьму, в которой контуры домов сливались с ночью, а фары автомобилей, проезжающих по невидимым мне улицам, напоминали спутники, обречённые вечно блуждать среди звёзд.

Днём никакого волшебства не было – нелепые коробки домов громоздились на видимых мне склонах холма, напоминающему пологую крышу с небрежно уложенной черепицей. Эти дома, серые облака, дожди и туманы – вот что было этюдом к моим кошмарам; вот кто были вечные спутники моего городского одиночества.

Изматывающая работа и хмурые выходные, полная оторванность от друзей, обременённых семьёй, или как я, карьерой, вечная усталость и нехватка времени то на сон, то на развлечения – всё это год за годом превращало меня в невротика, отупевшего от рутины и фобий.

К тому времени, когда всё случилось, страхи, раздражения, и литры разбавленного коньяком кофе, накалившиеся во мне за день, неизменно терзали меня по ночам уже более полугода. Началось с того, что я начал бояться темноты пустой квартиры, - я зажигал яркий свет и засыпал под шум телевизора. Затем свет стал изводить меня, - я стал мечтать о тьме, в которой мне не будет страшно. И, чтобы спокойней засыпать, всё большими дозами коньяка разбавлял вечерний кофе.

Потом, где-то в августе, я застудил поясницу. Мышцы скоро перестали болеть, но почки заставляли меня три-четыре раза за ночь ходить в туалет. И стоило мне вновь погрузится в сон, как тёмно-серая пелена, пробиваясь сквозь раздражающее сияние ночников, одаривала меня кошмарными химерами. В них всё было гуще, тяжелее и беспросветнее, чем в реале. Меня мучили безликие, безголосые, беспощадные тени, принимавшие разнообразные образы, о которых я, едва проснувшись, забывал, но которые навещали меня почти еженочно, выскакивая из подсознания, как черти из табакерки.

Небольшие путешествия, походы в театры и кинозалы, редкие встречи с приятелями в барах и ресторанах, антидепрессанты – ничего не помогало мне скинуть фобии, породжённые расплющенным серостью города разумом.

Осень давно вошла в мою душу, разъела тело, - я стал её человеком. Она плодилась во мне каждую ночь, множилась во снах; а днём я наблюдал осень из каждого городского окна. Последняя надежда – церковь, - представлялась мне, некрещёному, эфемерной. Как всякий обремененный надменным разумом человек, я был уверен, что сам способен побороть свои страхи и болезни.

Но жизнь всегда настигает нас раньше исполнения желаний, и бьёт без промаха, наповал.

Была последняя суббота октября. Проснувшись поздно утром, в унылом сиянии ночников, я понял,: сегодня мысль материализует демонов ночи, и те ужасы, которые мне мерещились последние месяцы, после захода солнца станут явью.

Но - это меня уже не пугало… Серая отупляющая повседневность, осень души, подчинившая мою волю и сны – всё это так надоело мне, что страх расстаться с жизнью исчез. Я был рад внутреннему известию, и готов к грядущей мгле.

Тот день, однако, выдался ясным, - впервые за месяц. Встав с постели разбитым, я к полудню уже пришел в норму: принял душ, обильно позавтракал; а за чашкой крепкого кофе раздумывал, куда деть себя в последний день жизни.

Выходить на улицу, на холод, под лживый солнечный свет было глупо. Последний раз выпить коньяк можно будет и вечером, составляя прощальную записку. А сейчас, чуть за полдень, я ещё мог позволить себе трезвые мысли.

Шесть-семь часов точно оставались в моём распоряжении. Может больше, но никак не меньше. Допивая вторую чашку кофе, и заваривая третью, я вспоминал о последних днях приговоренных к казни, перебирая в голове всё, что знал по этой теме из книжек и фильмов.

Кто-то из смертников заказывал роскошный ужин, - однако сытый желудок гнал из меня все мысли о еде.

Кто-то из завтрашних мертвецов развлекался с женщинами – шлюхами или женами, – не важно. У меня не было девушки с тех давних пор, как я предпочёл карьеру молодой семье. В двадцать пять этот выбор кажется разумным, а после тридцати представление о подлинных ценностях часто меняется. В любом случае в моей жизни сейчас не было женщины, которой я мог бы посвятить последние часы существования.

Родителей моих уже не было на свете. А всех настоящих друзей я давно позабыл.

Итак, я оставался один, - один перед грядущей ночью, один в осеннем солнечном дне. Впрочем, фобии поджидали меня, разомлев от предвкушения глубинах сознания. С ними я и решил поговорить, выманив их на Божий свет раздумьями и самоанализом. Пусть не спят – думал я, - пусть выходят на битву со мной поодиночке. Я уж постараюсь, и выужу побольше демонов из памяти! Я заставлю их сражаться на моёй территории при свете дня.

Пусть злые и расеенные, они ночью быстрей загрызут меня, и мы навеки уснём, все вместе. Но сейчас – думал я, – пришла пора разобраться на чердаке и в подвале моей головы, пока пожар не охватил всё её здание.

Глядя в окно, и положив на подоконник пачку крепких сигарет, я предался размышлениям. А они увлекли меня в прошлое. Там, где-то далеко, в юности, я был счастлив, и в это счастье тянула нити Ариадны моя память.

Раньше я смотрел на запад, и видел город, отделённый от моего района пространством совхоза. В ночной тьме сияли огни, над домами плыли облака… Закат растворялся над теми дальними домами, и небо ещё долго хранило солнечный свет, завораживая наблюдателя красками, оттенками и цветами. Порой подлинные цветы распускались на западе неба. Это был праздник красоты, истинный вечер, когда день от ночи отделяет закат, а со двора веет прохладой и уютом: на улице наступает ночь, а в домах – время ужина, света, досуга. Соседи смотрели телевизор, или беседовали, как и мы с родителями, бывало, на крохотной кухоньке в тепле батареи-гармошки, у газовой плиты, разогревающей эмалированный чайник.

Запад, пространство совхоза, погруженное во тьму, редкие звёзды или раскрашенное закатом небо – всё это было, да сгинуло. Осталось лишь в памяти, да и та уже позабыла: людей, их беседы; досуг, быт, нрав. Сейчас я смотрю на небо, и вижу северо-восток. Страну, мне совершенно незнакомую. Дикую восточную сторону, откуда приходит царь-солнце, бешено сияя летом, вставая средь ночи, и затмевая её колдовство на долгий-долгий день. Зимой же – лишь бег неприкаянных облаков, да зеркала-окна соседних домов, отражающие агонизирующий закат – алый, золотой, сияющий, рьяный. Он уходит мне за спину, забирая с собой ещё один день, как ещё одну жизнь. Лето ли, весна ли, зима – всё едино. Морозный, холодный север и бледно-голубой колыбельный восток, с натугой рождающие яркий рубин солнца. Восход – не моё. Восток – не моё. И город, раскинувшийся у подножья ютящей меня башни – он тоже не мой. Чужой. Глупый. Этот город бежит куда-то ввысь, за окраины, куда ведут нудные железные дороги и толстые убогие шоссе. Там нищие леса елей и сосен, там вечная тоска по центру города, и там солнце, зовущее работать, жить, стяжать и надеяться, и всё же безнадёжно ненавидеть этот город, откуда идут железные дороги и толстые шоссе.

Я потерял свой запад, и ту сияющую пустоту ночи, какая разливается поздней осенью над сельскими кладбищами, занавешенными от мглы звёздами. Я потерял маяки – огни чужих домов, далёких, и от того манящих к себе сквозь ночь и тьму... - днём в домах за совхозом не было ничего интересного, а вот ночью… Ночью они становились контурами моего города, украшались перстнями и ожерельями искусственных огней. Дома словно прозревали, потихоньку зажигая красные и желтые глазки окон: кухонь, гостиных, спален, прихожих… Тусклые блики ламп на лестничных клетках выражали недоумение, особенно зимой – для них ночь возвращалась слишком рано, и куцего дня не хватало для отдыха и сна. Сон…

Сон был днём, в морозы и дожди, когда было тошно и грустно от скоротечной солнечной лжи – оно обманывало, юлило, и скатывалось за горизонт раньше, чем я появлялся дома – школа или игры – неважно. Солнце врало зимой, обещая тепло, но оставляя холод. Морозы, снегопады, дожди… Нет, дожди были лучше. Тогда окна за пеленой воды сияли приглушенными красками, расплываясь улыбками самоцветов. Тогда, сквозь туман, валивший от совхозных полей, я не различал убогости дневного пейзажа – напротив, мне казалось чудным и милым всё, что я вижу за окном: капли, струи, контуры, и краски, размытые дождём, липнущие к стёклам. Мне чудилось, будто мир – это дождь, и пока идёт дождь, каждая душами в миру сладостно одинока. Дождь шелестит, огни плывут, тьма наползает, а день – далёко. И солнце: жарящее, сушащее, бодрящее, спешащее – оно далеко, далеко со своей ложью от правды сумерек, от истинны ливня, от воды, которая размывает уродливые черты совхозных теплиц, и висящих над ними домов и труб.

Где-то на окраине совхоза, прямо за расположенным буквой «п» зданием колледжа находились котельная и общага. Котельная не вызывала у меня ненависти – её труба была короткой и тонкой, - то есть такой, какими, по-моему, должны быть все заслоняющие пейзаж трубы на свете: кроткими и милыми черточками. Общага же – двухэтажное общежитие не пойми для кого – вызывала в моей детской душе близкое к омерзению любопытство. Низкий маленький дом из красного кирпича, два ряда квадратных тесных окон, вечно распахнутая дверь, и… ступени лестницы, похожие на зубы Щелкунчика, ведущие в чрево невнятного строения, невесть как оказавшегося на задворках окруженного сталинскими многоквартирными домами совхоза.

Вечерами, особенно пятничными и субботними, из ярко освещённых окон общежития на улицу выплёскивались тонны пьяного веселья: женские смех и крики, громкая мужская речь и гогот… Всё это манило нас, детей, к алому кирпичному строению общаги, и всё это пугало нас, наивных, неизведанной пошлостью и грубой живостью.

…За воспоминаниями и сигаретами прошло несколько часов. Всё это время я призывал на бой демонов, а они так и не явились.

Меж тем заходящее солнце красной медью заблестело, отразилось на стёклах обращённых к моему окну зданий.

Я ещё любовался металлической красотой погруженного в закат города, когда с кухни меня окликнула кофе-машина. Она звала принимать дозу, и я понял, что вечерний кофе - единственное правило, которое отработает со мной до конца.

Обернувшись к двери, я увидел густую тьму, - лицо моих демонов. Последней мыслью я понял,-  сегодня коньяк мне уже не понадобится.

 

 

 

Тимур Постоев

Рассказ в инструкциях


Как пить красное бургундское, сохраняя достоинство

Выпивоха со стажем скажет вам, что пить без причины негоже. Но и легкий путь не для нас: употреблять на торжествах и в красные дни календаря – натуральный декаданс. Все юбилеи и годовщины революции – мероприятия спорадические, назначены нам сверху, никак не связаны с подлинным озарением – единственно достойным поводом выпить. Прикосновение к красному бургундскому – ни в коем случае не момент отдохновения, а тяжелый труд.

Не стоит и говорить, что пить вино из бутылки социально неприемлемо. Однако кому придет в голову судить вас за намерение раздавить бутылочку-другую красного бургундского, если пьете из элегантного бокала богемского хрусталя. Запомните: чем меньше привлечете косых взглядов, тем больше сумеете потребить.

Красное бургундское – вино для настоящих ценителей. Пейте спокойными маленькими глотками в полной тишине: этикет не допускает разговоров – кроме разговоров с остатком в бокале. Старайтесь совмещать потребление с приключением: пить весь вечер в одном месте – напрасно и тоскливо, ибо любое место на третьем бокале исчерпывает себя.

И ни в коем случае не стесняйтесь и не страшитесь, берясь за божоле-вилляж или флери: дабы укрепить иудеев в вере и приступить к их исправлению, Иисус первым делом превратил воду в вино на брачном пире. Так что нам ли быть в печали.

 

Как читать Достоевского, если вы не десятиклассник

Прошу еще раз обратить внимание на название инструкции. Ибо, если вы десятиклассник, то читать Достоевского нужно строго из-под палки, без особого желания и удовольствия, впадая в уныние, сбегая от этой «раскольниковщины» в кино или кафетерий.

Если же десятый класс позади, необходимо преодолеть робость, внушаемую многостраничными опусами Федора Михайловича. Думается, Достоевский, когда писал шедевры, знать не знал, что пишет шедевры. Он, как и мы, был нерешителен и неуверен в себе, совсем не думал о том, чтобы попасть в учебники по литературе, где его разберут по косточкам, а потом соберут в приблизительное нечто, сформировавшее эпоху.

И потом: Достоевский вроде бы ясен нам по своим взглядам, его нравственные и эстетические принципы вполне внятны и хорошо известны. Безусловно, романы его сложны, мысли его часто не укладываются в строчки и правила хорошего тона. Но представьте, каково ощущать свое интеллектуальное превосходство над человечеством, осилив этот крем-де-ля-крем литературы, у которой со времен старших классов почти нет читателей. Разве не стоит бороться с зевотой, ломать глаза и вставлять между век спички, если на восьмисотой станице вас ждет причащение к миру сладострастия и миру отречения.

Если же мне не удалось вас настроить к чтению Достоевского, давайте признаем, что книги его – одни из самых непролазных в истории мировой словесности. Вспомним, как Набоков нарек Федора Михайловича сочинителем пошлых детективных историй, и закроем вопрос.

 

Как приготовить казылык

Убейте коня.

Порежьте коня небольшими кусками. Натрите чесноком и черным перцем. Бросьте коня в полиэтиленовый мешок, держите с полсуток на морозе.

Возьмите от коня кишку, подготовьте ее: отмойте, перевяжите ниткой с одной стороны. Набейте кишку конем, чередуя жир и мясо. Перевяжите с другой стороны.

Варите кишку с конем на медленном огне, после закипания прибавьте к коню лаврушку и луковицу. Через два часа садитесь за стол.

Приятного аппетита!

 

Как правильно смеяться

Первым делом следует запомнить, что смех оказывает благотворное влияние на организм.

Многие из тех, кто преподает науку смеяться, рекомендуют ознакомительные походы в цирк или занятия Хаасья-йогой: дескать, нужно научиться дышать, произнося при этом «ха-ха» или «хо-хо». Мне рассказывали: необходимо добиваться того, чтобы на «ха-ха» звук исходил из низа живота, а на «хо-хо» – шел из сердца. Помимо прочего, звук «хи-хи» должен идти из того места, в котором, как убеждают нас йоги, у человека расположен третий глаз. Имеется в виду область в середине лба.

Обо всем этом забудьте сразу же.

Как бы это ни было печально, повод опечалиться найти несложно: все мы когда-нибудь впадали в уныние от незначительного шума или горечи, разлитой в воздухе. Такие печальные минуты заставляют нас забыть обо всем, что вызывает даже самую скудную улыбку. Потому смеяться без сколько-нибудь достойного повода – нынче признак дурновкусия: каждый раз нужно пояснять окружающим, что вас рассмешило. Для этого непринужденно укажите присутствующим в комнате на причину вашего смеха: подойдет небрежный взмах руки или многозначительный взгляд.

Убедившись, что причина вашего смеха очевидна, сразу же переходите к решительным действиям – растяните губы в широкой улыбке. Возможно, со стороны это будет смотреться по меньшей мере странно, – люди в наши дни от такого отвыкли – однако вы почувствуете, как печаль в груди рассеивается, а душу переполняет покой.

Самое время засмеяться: начните с трех кратких «ха» (классические формулы «хо» и «хи» также к месту), а затем дайте себе волю. Учтите: раскрывать рот на всю ширину не имеет смысла. Все жесты, сопровождающие смех, – хлопки по собственному телу/телам окружающих, закидывания головы, трясучка и прочее – также ни к чему. Боже вас упаси фыркать, хрюкать или, простите, брызгаться слюной.

И помните: в моде мужской бархатный и женский колокольчиком.

 

Как правильно повеситься

Повеситься – чем ни красивый жест? Наказания за самоповешение законом не предусмотрено, все необходимое всегда под рукой: вот только ошибочно думать, будто сунуть голову в петлю – дело, не требующее предварительной подготовки. К самоповешению нужно подходить со всей ответственностью.

Прежде всего, не доверяйте люстрам: люстры – даже старорежимные – помощники ненадежные. Кто его знает, вдруг придется с сутки провисеть, пока найдут: разве вам хочется на третьем часу болтанки вместе с люстрой полететь на пол? Мой вам совет: приглядитесь к балкам и косякам, чтобы встретить вломившуюся муниципальную службу в подобающем виде.

Научитесь вязать элегантную петлю: обзвоните морские кадетские классы, просите научить вас простейшим узлам. Выбирая мыло, уделите внимание запаху. Также спросите продавца, хорошо ли оно мылится: если придется с полчаса намыливать петлю – рискуете потерять запал.

Позаботьтесь подобрать носки в тон брюк: первое, что увидят открыватели вашего бездыханного тела, – ваши щиколотки.  Не забудьте также предварительно получить выходное пособие и компенсацию за неиспользованный отпуск.

 

Примечание к инструкции «Как правильно повеситься»

Не забудьте оставить записку, в которой укажете достойный повод повеситься, – а то мало ли, что о вас подумают. Подойдет любая хоть сколько-нибудь значительная причина. Ушла жена? Кого волнует, что жизнь без нее краше! Человек взрослый и разумный понимает: уход жены – история безнадежная, ни одной даже самой завалящей женщины у вас больше не будет. Пес издох? Самое время отправиться следом. И, даст Бог, где-нибудь Там встретитесь.

Зачем жить? Правильно. Совершенно незачем.

 

Как купить газету

Найдите мелочью: газетчики не любят отсчитывать сдачу.

 

Как отправиться в крестовый поход

Прежде всего, поймите: крестовый поход – не спонтанное мероприятие. Руководит сей экспедицией римский папа – чтобы узнать о дате и сроках ее проведения, дождитесь папской буллы. Расшейте одежду крестами и примите обет – тут станет интересней, ибо вам простят все грехи.

Просите разрешения у своего сеньора – или иного вышестоящего руководства, попрощайтесь с семьей на ближайшие пять лет. Скажите им, что шанс вернуться у вас невелик: если не попадете на меч сарацину – умрете от цинги или истощения.

Возможно, вслед за буллой папа пришлет вам предложение выступить спонсором планируемых мероприятий: смело продавайте дом и виноградники, закладывайте семью – и ищите свое имя на странице с благодарностями.

Вопрос логистики не менее важен: путь у вас впереди нешуточный. Запаситесь солониной и вином, купите ишака и шатровую палатку. Учтите, до Гроба Господня тысячи километров посуху через Балканы и Константинополь – прогулка не из легких.

И наконец: обратной дороги нет. Если уже где-нибудь под Кечкеметом захочется послать все к чертям, помните: впереди отлучение от церкви и несмываемый позор.

 

Как понимать рассказ Вавиловой «Созвездие Волосы Вероники»

Первое, что бросается в глаза, – следы борьбы. Создается впечатление, будто Вавилова в процессе письма была преисполнена духом соперничества: на другом развороте тетради ей противостояла сила могущественная и необычайно талантливая – не побоимся сказать, злой гений. Вавилова сохраняет достоинство: можем ли мы требовать от нее большего, когда речь идет о столь одаренном противнике?

В остальном: обсуждать тут нечего. По Юнгу, Вавилова – сенсорный интроверт, ибо любит писать долгими абзацами о болезненном состоянии организма и его органов. Вавилову можно отнести к людям, привыкшим к точности и порядку. Чтобы понять это, достаточно открыть любой из ее текстов: буквы имеют достаточно ясный, простой и законченный вид, знаки препинания тщательно расставлены.

Вы, вероятно, знаете, что Вавилова в настоящую минуту бежит как можно дальше от всяческих редакций. Это новое безумство, которое взбрело ей в голову: что касается нас, то мы мало сожалели об ее отъезде, потому что она стала неприятно угрюмой в обществе, проводя дни и ночи за подковерной игрой – с мрачной яростью, как говорят. Каждое новое известие о ней вызывает огорчение и доказывает, что она никогда не вернется на хорошую дорогу.

 

Как вызвать лифт

Убедитесь, что в здании есть лифт. Если лифта нет – ничего не получится.

Оцените свои силы: вызвать лифт – не чихнуть. Прежде чем бить по кнопочке, подумайте: а не пойти ли восемь этажей на своих двоих?

Будьте ласковым: лифт не терпит грубости и в высшей степени мстителен. Рискуете получить дверью по бокам, током – по пальцам, измажетесь в масле и просидите весь вечер между пятым и шестым.

Дата публикации: 29 ноября 2016 в 06:03