437
Тип дуэли: прозаическая

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли: Криминальное чтиво.

Голосование продлится до 22 января включительно.

 

 

Ганс Абшац

У пацана бритый затылок, волосики – как пух больного цыплёнка. Вставая на звук органа, придерживается за переднюю скамью.

Мать – посеревшая, возрастная, стирает слёзы уголочком платка. Благодарит несчастье. Если бы не на капельницу менять, ни за что бы шприц не выпустил, тьфу-тьфу-тьфу. Свят-свят-свят. Ей невдомёк, что через полгода упустит: уже для неё на лекарства, для него-то последнее продали, - пойдёт торговать, да не удержится сам.

(А говорят, не заразно… Говорят, от нервов всё. От чёрных бессонных ночей, и смотреть на фонарь перед подъездом – вдруг да вернётся кровиночка ненаглядный.)

 Так и найдут, холодного, жёлтого, сведённого судорогой в оскале: не сочетается с химией в организме чёртово зелье. Ей, правда, и не узнать о том. Тем же, под утро – а может и позже, может – почуяло материнское сердце оборвавшуюся пуповиночку, а трупы таких никто по времени не считает: нихьт криминаль, аллес ин орднунг.

Я не знаю, я не могу вспомнить, кем кому приходился грузный похожий на Довлатова, поддерживавший пацана под вторую руку на ступенях костёльного крыльца. Видел я его до? Видел я его после? Или вовсе он мне примерещился заболевающему, коммунальный ангел продовольственных очередей и тряских трамваев, фальшиво вызвякивающих «Августина»? Точно одно, мужем он ей или не приходился, или так же где-то тихо погиб, шаря над левым карманом в стылой электричке или сошедшей в кювет фуре.

Галдящей узлами драке будогощинских тёток за сорок хрущёвских метров он не покажет по лестнице вниз.

А может и одна, брошкина или вдовица, отрывала от скудной библиотечной зарплаты крупицы, чтобы было всё у сыночки. Стыдно и заискивающе улыбалась завлабам и стэнээсам, протягивающим к восьмым мартам и новым годам нищенскую седую бабаевскую плитку: мэнээсы с лаборантами такого себе позволить не могли, сами прибегали кипяточком одолжиться: чай в столовой было дорого.

И может один из этих завлабов, застав слёзы, чем мог – тем поддерживал, не рублём, а плечом. Но это порой выходит важнее.

Или кто из прихожан с божеским милосердием был тогда рядом, а больше не смог, может и вовсе был проездом или командировочный.

Я выпустил тогда их из виду: плыли красным и сухим от менингита стены палаты. Хотелось дышать, но никто не давал мне воздуха.

Уже к марту, когда я начал выходить, талый запах и проклёвывающиеся зеленым на проталинах ассоциируя с собственным выздоровлением, в предмете пересудов местных кумушек узнал эту трагедию, виденную мельком и не осознанную до конца.

Как раз делили, грызлись за квартиру заборо-плетне-юродные сёстры, было не важно, которая-то победила. Я бы их не различил даже поставь рядом. Въехавши, наполнила визгами двор. Соседние дети начали приносить домой с прогулок густо просоленные удобрениями афоризмы с редуцированными гласными и инвективным содержанием.

Позже будогощинскую переселенку зарубил кухонным тесаком в алкогольном делирии клочкобородый богоданный супруг, но в этой истории нет ничего красивого, печального и поучительного.

Квартира сколько-то пустовала, и неизвестно в чьей находилась собственности, потом её купили и въехали совершенно другие люди. Приличная семья: востроносенькая чертёжник из КБ и молчаливый, похожий на воспитанного медведя, буровой инженер. Кстати, покойники им совершенно не мешали, благо в квартире никто не умирал.

 

В больнице – библиотекарша, подвале заброшенного детского сада – её сынок. Будогощинку муж гонял по двору до самой трансформаторной будки.

 


 

Вильгельм Арент

Ещё

Криминальное чтиво отпускает, как запах весны в глубине июня, - всё написанное сотрётся, всё услышанное забудется. 

Криминал сочиняют и читают зимой: чёрные деревья и дома – чёрточки литер на белоснежной бумаге; серое – плиты частей и районов; а кровь – неон заглавий, бурые пятна кафеля лестничных клетей, и, - скрытые реки подтекстов, в которых царит Убийство и Страх. Зима, зима… Но все ли проснуться от зимней спячки? Посмотрим. 

«…они хотели, чтоб я стал кладовщиком в 
универмаге» 
Чарльз Буковски «Смерть курит мои сигареты» 

Ты спрашиваешь, кто я? Отвечаю: я ветер полей, заблудившийся в городских переулках. Ветер, гудящий в водосточных трубах, заглядывающий под юбки остановок, пляшущий на поверхности фонтанов, хрустящий обёртками возле замусоренных станций железных дорог… Я – вихрь. Кручу пакеты во дворах, листаю журналы, бросаюсь под колёса, смеюсь над зонтами и шляпами, брызгая дождями, а в зимнюю пору пролезаю в прорехи одежды, и согреваюсь людским теплом. 

Ты спросишь: какое дело мне до криминального чтива? Отвечу: я призрак всех убиенных героев, - дух пьяниц, солдат, паяцев, фриков, и всех неудачников, похороненных в книгах. Живу в вентиляции большого торгового центра, между парковкой и крышей. Охраняю город от мыслей и слов… 

По праздникам я брожу с оркестрами по улицам гипермаркета. Ударяюсь с палочками о барабаны, вылетаю из тромбонов и валторн с громким рёвом, становлюсь музыкой, радостью, маршем… Это так весело – быть жизнью! И чтобы она не приелась, я исполняю смерть - ночами распродаж играю: принимаю облики убийц и отморозков – пугаю, ломаю и убиваю. Вы ведь не знаете, сколько трупов вывозят в закрытых телегах уборщики торговых центров по ночам? Да и зачем вам знать то, что за гранью шмоток, косметики или жрачки? Вы – потреблятели, и я потребляю. Бью флаконы вина по-алкашски, пускаю стеллажи в атаку по-солдатски, околпачиваю до смерти по-паяцки, и пугаю, шокирую, убиваю так, как убивают маньяки, неудачники или фрики – дико, нервно и зверски. Но кого? 

Ты спросишь – кого? Удивляйся моим словам – я пророк-сценарист-критик, и пишу обратную рецензию от лица книжной полки, пишу городу-кастрату, его купированным лужайкам и деревьям, кастрированным животным, обуви, обрезанной до щиколоток, до подошв, и юбкам, лишенным бёдер; пишу волосам, торчащим на головах пнями, из которых вырублены большие мысли, леса толка и ду’хи чувства. Я убиваю насекомых, покинувших ночью свои гипертрофированные панельные гнёзда в расчёте на халяву и наживу в гипер-мега-супер… Да, в универмаге их жду я – ветер леса и поля, превращённый городом в вихрь-убийцу. 

…Нет ничего хуже обратной рецензии от классика жанра, от героя, ставшего автором, и от жертвы, взявшей кастет или нож… Слышишь, Чарли? Это я курю твои сигареты, превращаясь в вонючий дым бытописателя, отравившего алкоголем жопу и мозг. 

Слышишь, друг? Это твои аккорды выдувает медь и трепещет кожа – песни алкашей, бродяг и обольстительных убийц, лижущих тонкие пальцы стеклянных горлышек, подбирающихся к твоим печёнкам и почкам с каждой каплей из дырки в алюминиевой банке. Целуйся с бычками, с букетами, обнимайся с толчками, и раковинами, в которых бушует потерявшее твой покой море. More! Мori… Ещё… 

Убивай веселье по праздникам, душу – по будням, а счастье – по воскресеньям. Каждая пятница – серп, каждая суббота – луна, каждый стол – алтарь, и каждая сигарета – звезда-невеста. Сколько ты их зажжешь до полуночи, брат, пока зима кончится?

Дата публикации: 17 января 2017 в 01:01