686
Тип дуэли: прозаическая
Тема дуэли: Дорожные знаки

Право голосовать за работы имеют все зарегистрированные пользователи уровня 1 и выше (имеющие аккаунт на сайте до момента начала литературной дуэли и оставившие хотя бы 1 комментарий или 1 запись на сайте). Голоса простых смертных будут считаться только знаком поддержки и симпатии.

Тема дуэли: Дорожные знаки.

 

 

Джон Дэвид Вашингтон

 Когда подошла Рая, я доедал завтрак, запивая последние кусочки омлета сладким чаем.

-        Вкусно? - хозяйка придорожной таверны «По эту сторону» смотрела вопросительно и добродушно. Открытое улыбчивое лицо румянилось и светилось.

-        Отменно. Как и всегда.

-        Это хорошо. Для тебя есть работёнка.

 Рая иногда подкидывала мне пассажиров. Я устало вздохнул.

-        Сегодня мой последний день. Не забыла?

-        Я все помню. Уходишь на пенсию. Последний клиент — мой тебе подарок. У барной стойки. Видишь какая? Ну, угодила? Скажи, угодила?

 Я оценивающе оглядел будущего попутчика. Невысокая женщина выглядела растерянной. Скромное платье в пол, непримечательная чёрная сумочка в руках. Тёмные кудрявые волосы, наспех перевязанные бордовой атласной лентой, напоминали маленькие летние смерчи над распаханным полем. Незнакомка смиренно ждала. Ждала моего согласия.

-        Идёт, - я кивнул, достал из внутреннего кармана флягу и протянул хозяйке, - Бутыль сливовой с собой и её до краёв наполни.

-        Отлично. Сейчас позову.

 Рая снова улыбнулась и засеменила к стойке, сказала что-то незнакомке, та в ответ благодарно пожала ей руку и решительно направилась ко мне.

 Подошла, тихо поздоровалась и села напротив.

-        Мне сказали, вы поможете. Срочно нужно на ту сторону. Вы поможете?

 Я наконец смог хорошенько разглядеть её лицо. Бледная кожа, высокие скулы и точёный подбородок, удивлённо приподнятые аккуратные брови, острый, любопытный носик, приятной полноты розовые губы, наивно распахнутые, закрученные вверх ресницы. А под ними тёмные изумруды глаз. Смотрят на меня. Смотрят насквозь. Упрямо и печально. Тёплый молочный, яркий розовый и глубокий зелёный. Цвета её флага. В уголках рта и глаз украдкой притаились морщинки, ещё несмелые, стеснительные. Но очаровательные и загадочные. Я любил тридцатилетних женщин. И эту полюбил. Засмотрелся весь. Забылся почти.

-        Вы поможете? - а голос у неё низкий, грудной. Таким нельзя говорить на людях. Только наедине. Когда не стесняешься своих мурашек.

-        Плату вперёд.

 Мне пятьдесят и нужны деньги. Ей тридцать и не нужно уже ничего.

Она послушно полезла в сумку, достала кошелёк и нетерпеливо выдернула две бумажки.

Протянула мне через стол. Я взял деньги и коснулся её длинных ухоженных пальцев. На суставах морщинки. На ногтях бесцветный лак. От прикосновений тепло.

-        Вы идите на парковку. Там моя развалюха. Тёмно-серый джип в ржавых яблоках. Ждите, я скоро.

-        Хорошо. Только вы пожалуйста...мне срочно.

-        Скоро я. Сказал же. Вас как зовут?

-        Аня.

-        Аня, на ту сторону нельзя опоздать. Будем вовремя.

 Я прошёл в туалет и уставился в зеркало. Обветренное, загорелое лицо и воспалённые глаза в красных прожилках. В волосах и недельной щетине серебрится седина. Последняя поездка и баста. Открыл воду и умыл лицо, смочил шею. Прохлада отвлекла.

 Я забрал у Раи флягу и бутылку настойки. На улице ждала дорога. На улице ждала Аня. Обе - женщины. Первая постоянная, вторая преходящая.

 Мы ехали молча. Очень долго. К обеду осеннее небо затянули низкие тучи. В приоткрытое окно врывался свежий предгрозовой воздух. Он ерошил кудрявую копну Аниных волос, а неяркое солнце золотило её кожу. В его приглушённом сиянии я отчётливо видел мягкие персиковые волоски. Перед той стороной люди становятся собой. Красивыми и настоящими. Аня поёжилась, её смущал пристальный взгляд моих усталых глаз. Я достал флягу, отвинтил одной рукой крышку и сделал добрый жадный глоток. Крепкая настойка жёлтых слив мягко дёрнула горло и просочилась во все клеточки тела. Жидкий концентрат солнца.

-        Выпей, - я протянул женщине флягу.

 Она повернула ко мне лицо и только сейчас я заметил застывшую в изумрудах блестящую слюду слёз.

-        Лекарство от тоски и печали, - мягко, но настойчиво я вложил в её руки пузатую ёмкость.

 Аня сделала осторожный глоток. Задумалась на мгновение, прислушиваясь к ощущениям и снова приложилась к горлышку, но уже охотнее.

-        Другое дело, - я одобряюще улыбнулся и достал сигареты. Аня жестом попросила одну для себя.

 Мы закурили. Мотор привычно урчал, шины привычно шелестели. Привычная дорога вела нас вперёд. Журавлиный клин, почти касаясь кромки облаков, летел куда-то по своим журавлиным делам.

-        Тоже ищут другую сторону, - будто прочитав мои мысли, сказала Аня.

 Я снова внимательно на неё посмотрел. Обычная женщина. Я склонен преувеличивать. Склонен влюбляться в работу.

-        На той стороне есть двойник нашей таверны. Один в один. Знаешь, как называется? - мне не хотелось снова молчать. И отпускать её не хотелось. Вдруг и она полюбит. Передумает. Останется.

-        Хм... «По ту сторону»?

-        А вот и нет. Так же как и наша. Ведь для них их собственная сторона «эта», а наша «та». Понимаешь?

-        Очень остроумно.

 Аня отвернулась к окну. Я обругал себя последними словами, ударил по козырьку, поймал, вывалившийся эмпэтришный диск и включил музыку. Марк Нопфлер затянул «You and your friend». Я закурил и салон наполнился густым сизым дымом, густой сизой музыкой и нашим необязательным молчанием. Я подпевал про себя. Аня слегка покачивала головой в такт гитаре. Мы ехали пустынной дорогой, туда, где меньше всего хотели оказаться.

 Медленно опускались сумерки, накрывая чернильной ватой расцвеченные осенью деревья, приглушая мягкими берушами дорожные звуки. Начался дождик. Мелкий, грибной.

 Вскоре свет фар отразился от указателя «Ясашная ташла». Я свернул на просёлочную, ухабистую дорогу. Аня встрепенулась и тревожно спросила:

-        Куда это мы?

-        У меня домик здесь. В деревне. Заночуем, а завтра до десяти утра уже будешь на месте. По темноте не вожу никого на ту сторону.

 Кудрявая внимательно на меня посмотрела. И совершенно неожиданно улыбнулась. На мгновение сумерки отступили и снова стало светло. Я что-то промямлил и свернул на нужную улочку.

 Мы сидели за старым круглым столом. Белая скатерть спорила с Аниной кожей. Проигрывала конечно. С появлением женщины в доме стало теплее. Но я не обманывался. Утром хибара снова остынет. Так бывало всегда. Огонь сменялся холодом. Встреча — разлукой. Жизнь — смертью.

 Я наливал сливовую в рюмки. Подкладывал в тарелки круглую молодую картошку в укропе.

Потрошил на доске селёдку. Аня за мной следила. Очень пристально, любознательно. Думала что-то там, у себя в кудрявой голове.

 Мы ели и пили, смотрели друг другу в глаза. Улыбались радостно, но чаще просто молчали. Я знал - что ни скажи в такой вечер - всё выйдет глупо и пошло.

 Ближе к полуночи легли спать. Она на кровати, а я рядом, на полу. Она на перине, я на груде старых одеял.

-        Доброй нам ночи!

-        Доброй!

 Аня пришла ко мне под утро.

-        Ты только не прогоняй. Я ведь ещё я. Ещё не исчезла. Дорога не пройдена до конца.

 Она села на меня сверху и медленно двигалась. Жёлтая луна сквозь окно выкрасила её грудь нереальным цветом. Острые соски указывали верный путь. Компас, за которым хотелось идти. Аня негромко стонала. Этим последним сексом она утверждала жизнь и ставила в ней точку. Мы кончили, а рассвет наступил. Кудрявая голова уснула на моей груди. Острый носик безмятежно сопел.

 Я выждал с полчасика, аккуратно встал, оделся и вышел во двор. В сарае на ощупь нашёл лопату и отправился в сад.

 Вырыл могилу под красивым раскидистым каштаном и вернулся в дом.

 Утром распогодилось и к мосту на ту сторону мы подъехали под ярким сентябрським солнцем. Аня щурилась и довольно улыбалась. Я, напротив, хмурился и злился.

-        Ты готова? По мосту нужно пройти пешком. Одной.

-        Готова, шеф!

-        Хорошо. Иди.

-        А ты что, даже не выйдешь из машины?

 Я не хотел прощаться. Но не мог противиться её взгляду. Не мог противиться памяти о прошедшей ночи.

 Она обвила мою шею руками. Погладила ладонью щетину и запечатала ярко-розовым поцелуем своё присутствие в моей жизни. Хорошая и смешная.

 Туман, поднимавшийся над рекой, окутал белёсой пеленой мост. Аня, дойдя до середины, обернулась. Посмотрела на меня и громко крикнула:

-        Я передумала. Хочу остаться с тобой!

 Я рванулся к мосту, но тугая невидимая мембрана отпружинила меня обратно. Я мячиком отлетел к машине. Нет мне дороги. Нет.

 Аня испуганно вскрикнула. Но и её крик и её саму поглотил туман. Не отпускающий никого, безмолвный и равнодушный.

 Я сел за руль и двинулся в обратный путь. Там, дома, на груде старых одеял меня ждало тело Ани. Я похороню его под каштаном.

 

 

Адам Драйвер

Отголоски грома

Они лежали на шоссе, словно подсунув под спины его разделительные полосы. Старый асфальт, нагретый за день, остывал, но был ещё тёплым, и пах чем-то неземным: тем, чего не встретишь в полях или на просёлке. Ольга сказала об этом, и добавила, что ей нравится запах машин и приключений. 

Вероника ответила: 

- Так пахнет нагретый солнцем битум. Когда я жила на реке, мужики постоянно смолили днища лодок битумом. 

- Здорово, наверное, жить у реки! 

- Нет, не здорово. Представь, там постоянно воняет дохлой рыбой, гниющей тиной, корягами, тухлыми сетями, мазутом. А зимой с реки постоянно дует ледяной ветер, а по льду гоняют пьяные на снегоходах. Когда они проваливаются под лёд, начинаются разборки: сопли, крики, слёзы. Это всё равно, что жить у большого шоссе, рядом с какой-нибудь тошниловкой, где постоянно трутся дальнобойщики, бандиты и проститутки… Смотри, какая гроза! 

Прямо перед ними огромное поле уходило в тонкую полосу леса у горизонта, а над всем обозримым нависла туча, из которой начали вылетать извилистые разряды. Ночь давно наступила, но там, где началась гроза, находился довольно большой город, и зарево его огней чётко отделяло нависший над горизонтом чёрный купол. 

Девушки долго любовались зрелищем, молча передавая друг другу то бутылку вина, то зажженную сигаретку… Тонкая линия искрящегося света, прорезавшая тьму, грохот раскатов, лёгкий ветер, приносящий из леса запах хвои, всё это волновало и пьянило, словно предвкушение праздника. 

Любовное молчание нарушила Вероника: 

- Эта гроза над Нушдомом почему-то напомнила мне потные зубы. Помнишь, один пацан так выразился в обществе мёртвых поэтов? 

- Фильм? Я не смотрела… 

- Господи, чем же ты занималась в свободное время? Играла? Танцевала? 

- Я любила мальчика… Гуляла с пацанами, и любила одного из них очень сильно, и долго. 

- Господи… И чем всё закончилось? 

- Ещё не закончилось… 

Ольга перевернулась на бок, опёрлась локтем в телогрейке об асфальт, положила щёку на ладонь, и посмотрела в глаза Веронике: 

- Тебе когда-нибудь было так больно и пусто, что жить не хочется? 

- Из-за мужика? Никогда. 

- Ну, ты же любила кого-то? 

- Я? Любила. Я любила своего отца, а он жил с другой семьёй, а в свободное время бухал. 

- Грустно… 

- А когда я маленькой прибегала с ним повидаться, его новая жена гоняла меня чуть не веником, и обзывала паршивой малолеткой. 

- Сочувствую… 

- Да… С тех пор я никого не люблю настолько, чтобы лить слёзы, или краснеть удушливой волной. И уж из-за мужика точно не стану страдать. 

- А я, Вер, наверное, стану. 

- Как знаешь… 

Молнии били всё реже, гроза над городом затихала; свежий ветер доносил рваные отголоски грома, тревожа ночь жизнью и предвещая рассвет. Молчание нарушила Ольга: 

- Как думаешь, это была последняя гроза в этом году? 

Вероника хмуро смотрела в чёрное небо: 

- Не знаю… Чтобы рассуждать об этом, мне нужно знать: мы последнюю бутылку добили, или ещё есть? 

Ольга встала, молча подошла к ближайшему мопеду, и открыла висевший на руле рюкзак. 

- Бутылка ещё есть. Открываю? 

- Да. 

Ольга передала открытую бутылку Веронике, и примостилась рядом с ней на асфальт. 

- Светает. 

- Да. 

- Жаль, что это последняя гроза, которую мы увидим этим летом. 

- Лето кончилось… 

- А вино ещё нет! Я так рада, что мы с тобой познакомились, Вера… Когда ещё полежим так на этом шоссе, любуясь грозой? 

- Может, через год. 

- А может весной? 

- Весной экзамены… И вообще: я не знаю, когда теперь буду свободна, летом придётся искать настоящую работу. 

- А мне ещё два года учиться… Выпьем за нас? 

- Давай. 

- Знаешь, - вновь начала Ольга, - а я, наверное, и после учёбы буду приезжать сюда. Ты видела старый столб на картофельном поле? 

- Ага. 

- А знак на нём, такой круглый? 

- Да, мы мимо него проезжаем. 

- Странно, правда? Знак посреди поля. 

- Не странно. Какой-то дурень прибил его пару лет назад, когда через поля шла дорога: чтобы через вспаханное поле не ездили. 

- Но мы-то ездим. 

- Мы на мопедах. И вообще, плевать мне на эти знаки. Пока мы отсюда не переехали, я помню, что было в этих полях. Там, где сейчас стоит ваш посёлок, там тоже было поле, только настоящее, с пшеницей, а не с картохой и прочими овощами. 

- Ты помнишь? 

- Ага, даже комбайны помню. Бабушка водила меня туда гулять. А там, где идёт ваша центральная улица, через поля вела дорога. Мы доходили до её середины, и оттуда можно было увидеть это шоссе, машины на нём: Камазы, Жигули, Москвичи. 

- Здорово. 

- Да… Но потом поля забросили, и мы уехали. А я даже помню стада коров, они паслись чуть дальше, у реки. И даже в городе их держали. Бывает, едешь со станции, и вдруг автобус дудит или вообще останавливается: это какая-нибудь бурёнка разлеглась, как мы с тобой, на шоссе. Даже прутиками их прогоняли… 

- Класс! А я коров давно не видела. 

- И я тоже. Как и машин на этом шоссе… Оно какое-то бесконечное, как река, где я жила. Можно часами смотреть, и ничего не изменится, не произойдет. 

- Закурим? 

- Давай… 

- Последний глоток тебе! 

- Ладно. 

- И ваш посёлок скоро забросят, - вдруг протянула Вероника, выпустив дым, - у вас же половина участков пустует. 

- Это да. Отец говорит, девять соток для хозяйства очень мало. 

- А они вешают кирпич над картофельным полем… 

- Но ведь поле теперь засеивают. Разве это плохо? 

- Плохо. 

- Чем? Ну вот чем, Вер? 

- Раньше такие поля удобряли навозом, коровяком. Картошка, морковь. Они были не с наши, Оля, кулачки размером, а как дыни, огромные, вкусные. Мы же воровали картошку с совхозных полей. Я вспоминаю, сравниваю… А сейчас? Пестициды? Сейчас даже кур не держат в домах, а раньше и уток и кроликов и свиней заводили. Где это всё? 

- У нас в посёлке некоторые кур разводят, Вер. 

- И в реках рыба болеет сальмонеллезом, мрёт косяками. А короед съедает лес… 

- Ой, я весной видела в городском парке мышей, сотни! А раньше там никого не было. Всё вернётся, поверь, Вер! 

- Это нам пора возвращаться, Оля. Холодает, блин… Мне завтра в уезжать, ещё поспать и собраться надо. 

- Хорошо. Жаль, что дни пролетели… Я буду скучать по нашим беседам, Вероника. 

- И мне жаль. Спасибо, Оля! 

- Заедешь вечером на чай? 

- Мне днём нужно отдать технику. Вечером буду собираться. Посмотрим… 

Они завели свои мопеды, натянули перчатки и надели шапочки, затянули телогрейки потуже; Вероника подняла воротник. Светало. С полей на шоссе осторожно наползал туман, приторно пахший торфом, гнилью…. Едва девушки отъехали, сквозь его дымку из-за ближайшего поворота показались огни старого рейсового автобуса, торопившегося к железнодорожной станции.

 

 

 

Лора Хэрриер

Пути неисповедимые

Виктор Сергеевич не любил женщин, а если взять шире, не любил людей. Задумывался об этом он крайне редко, даже никогда. А теперь вот накатило. В сущности, что такое любовь? Слово. А люди? Суета.

- Суета, - вздохнул Виктор Сергеевич и снял с полки квадратную металлическую табличку. Кое-где белая краска угревато вздулась, и, если подцепить ногтем, отойдёт тонким отмершим лоскутком. И останется пятно. Чернота, или коричневатая ржавь, но в любом случае – уродство. Шанкр. Так и люди.

- Люди – дрянь, - иной раз философствовал во хмелю доктор Чекалов, ближайший приятель Виктора Сергеевича. – Смыть бы их в сортир вселенским потопом. Но Великий Разум не смоет, будь уверен. Потому что умеют удивлять, паршивцы. Только покажется, что всё, дрова, как вылезет маленький кривенький человечишко и бац – подвиг! Или просто красивое безумство. Так-то. Но и это не всё. Есть у людей ещё один козырь, а именно – бабы…

Чекалов женщин очень даже любил. Посмеивался презрительно, но видел в них единственную причину держать себя в руках и не спиваться. Глянешь на него - не человек, а полтора метра вертлявости. Вокруг лысины пегие пуделиные кудряшки, кадык торчит кукишем, тощие ноги колесом, тьфу. А дамы млели. Гусар.

- Ну дык понимают, что я на них с искренней любознательностью смотрю, - объяснял Чекалов. – Я же кто? Доктор. А главное в нашей профессии что? Любопытство.

Виктор Сергеевич задумчиво сковырнул с таблички белую чешуйку. Так и есть, ржавчина под ней. Старьё. Зачем трогал, непонятно. Уж точно не из интереса.

Плохой он кавалер, и врач посредственный, потому что не любопытный. В мед поступал вроде осознанно, с большим желанием, но быстро перегорел. Потом в кож-вене работал, всяко видел, да не пронимало. А в районной поликлинике и вовсе преснятина.

С женщинами у него выходило похоже. Поначалу покалывало в подвздошье нечто необъяснимое, лезло подростковыми прыщами, влекло. Женился. А в итоге - пшик. И хоть бы с драмой, со скандалом, так нет: «Витенька, давай поживём раздельно». Сын вырос, перебрался за границу, и супруга следом. А Виктор Сергеевич разве против? Что с ней, что без неё – никакой разницы. Хотя без неё даже лучше: туалет и ванная всегда свободны.

Или Марина. Вот розовый оттиск её поцелуя на шероховатой краске в верхнем левом углу. Смазалась помада, выцвела, но различить можно. Пожалуй, тогда, позапрошлым летом, Виктор Сергеевич впервые за много лет удивился. Но не ей, а себе.

Совпали они с Чекаловым отпусками и затеяли выбраться вместе на дачу. Самое то для двух степенных холостяков. А там молоденькая соседка за щелястым забором мельтешит. Марина. Порхает меж редисочно-капустных грядок в коротком ситцевом халатике, мается от скуки.

Чекалов в первый же день распавлинил хвост и пошёл в наступление. Виктор Сергеевич разозлился. Рыбачить же собирались, умеренно выпивать и беседовать, а тут все разговоры только о соседке, которая просто обязана  разомлеть от Чекаловской харизмы. Может, и так, но Виктор Сергеевич тоже неплох. И выше приятеля, и волосы с благородной проседью вполне густые, и фигурой статен. Ещё вопрос, кому достанется барышня.

Две недели юная Марина наслаждалась безобидными ухаживаниями престарелых кавалеров. А те будто помолодели лет на тридцать, так друг перед другом старались. Чекалов обрывал кувшинки в затхлом антисанитарном пруду, полном ряски и лягушачьей икры. Виктор Сергеевич не убоялся брехливого пса, добывая белый налив из чужого сада. И оба изодрались в кровь в диком малиннике. Красовались, вели счёт Марининым улыбкам и хвалились ими, будто орденами. А она, умничка, всё понимала, но подыгрывала не хуже театральной примы.

А как зарядили дожди, втроём вернулись в город.

На городском вокзале Чекалов бросился к стоянке такси, но Виктор Сергеевич подхватил сумку дамы и шустро увлёк её в романтичный троллейбус. Обернулся, сверкнул самодовольным взглядом в сторону проигравшего соперника за секунду до того, как съехались гармошкой двери. Успел.

Виктор Сергеевич с силой провёл пальцем по оттиску губной помады, потом затёр шесть цифр, которые Марина написала на табличке чёрным маркером. Получилось длинное пигментное пятно.

Там, в пустом, ещё спящем троллейбусе, он попросил её номер телефона, как последний и самый важный трофей.

- Ой, у меня фломастер есть, а записать не на чем, - растерялась она. Оглядела дерматиновые сидения, облезлые поручни, широкое заднее стекло. – Знаю!

Из держателя у окна Марина достала маршрутную табличку, размашисто начертала номер под жирной трафаретной цифрой десять, немного подумала и приложилась губами. Поцелуй прозвучал громким сухим щелчком, будто кто-то выключил свет.

Виктор Сергеевич позвонил один раз, зимой, просто поболтать. «Набранный вами номер не существует».

И всё-таки он был благодарен Марине за своё внезапное летнее мальчишество. И Чекалову. Виктор Сергеевич бы никому в этом не признался, даже себе, но с тех пор отчего-то немного размяк. Поглупел. Пристрастился к сентиментальным фильмам и к троллейбусам. Ехидный Чекалов сказал бы, что это возрастное.

Рано утром или поздно вечером, когда в салоне почти не бывало людей, Виктор Сергеевич усаживался на вытертое сидение лицом к задней площадке, вдыхал пыльный запах кожзаменителя, слушал перекаты токоприёмников на стыках проводов, расслабленно покачивался в сладкой дрёме или разглядывал заоконный мир. Он скучал по себе летнему, молодому, и смутно ожидал повода искрить и покорять.

 А ещё Виктор Сергеевич брал таблички. Не каждый раз, но иногда ему очень хотелось унести домой маршрутное свидетельство, дорожный символ. И даже то, что закольцованные пути никуда не вели, а лишь создавали иллюзию движения, было неважно. Иллюзия лучше, чем ничего.

Виктор Сергеевич бросил табличку в объёмную спортивную сумку. Железка тихонько звякнула, ударившись о другие, похожие. Теперь всё. Всхлипнула застёжка-молния. Пора.

Замысел появился не вдруг. О том, что городские власти решили закрыть троллейбусный парк, Виктор Сергеевич узнал из новостей. Кому нужны неповоротливые скрипучие битюги, когда улицы забиты удобными маршрутками? Вроде и не поспоришь, но всё же… Показали по местному телеканалу и пикетчиков, правда, обрывисто и смазано. Пара унылых тёток с плакатами в защиту парка, да молодой хлыщ от оппозиционной партии.

- Дурачьё, кого вы хотите этим удивить? – спросил Виктор Сергеевич у телевизора, но тот не ответил.

После он видел пикетчиков вживую из окна троллейбуса. Тётки месили слякотную жижу перед зданием мэрии, а мимо текла равнодушная повседневность.

- Дурачьё, - повторил Виктор Сергеевич с едва уловимым сочувствием.

И подумал о давно сгинувших трамваях. О том, что с его балкона была видна конечная нескольких маршрутов – стальное кольцо, которое однажды демонтировали. И не стало уютного перестука и дребезжания за окном, и место это ещё долго зудело в памяти, будто после ампутации. Теперь там злокачественная штатовская кафешка. Виктор Сергеевич как-то заходил, пробовал хвалёные бургеры. Не еда, а пищевой комок. Не стоило оно того.

- Дурачьё.

Ему стало обидно лишь на мгновение, но этого хватило. Сначала заработала подкорка, создавая предчувствие-желание-потребность. Потом включился мозг и заверещал, что идиотизм и Виктор Сергеевич не совместимы. Но он ошибся: Виктор Сергеевич снова почувствовал в себе бурление дачной бесшабашности, бешеную работу желез и гормональный восторг.

Сумка тяжёлая, но здесь недалеко. Ещё раз: канистра, факелы, коллекция маршрутов. В кармане две зажигалки. Спички. Обычные и охотничьи. Хорошо. Надо прибавить ходу, светает. Жаль, не вспыхнет, как положено, напугает только. Но хоть так. Главное не раздумывать. Бегом. Туда плеснуть, сюда плеснуть. Факелы лучше заранее поджечь, чтобы сэкономить время. Ладно, на месте будет видно.

В морозном тумане оплывали бледные пятна фонарей, скупо освещая пустынную улицу. Город спал, и только человек с большой спортивной сумкой бодро шагал в сторону мэрии. Он торопился. Он шёл удивлять и удивляться.

 

 

 

Тофер Грейс

Дорожные знаки

 

– Смотри, корова! – сказал Вовчик, тыча пальцем в сторону перелеска за дорогой. Я протер банданой очки, марево над асфальтом искажало очертания деревьев. Никакой коровы не было – среди поникшей от зноя зелени виднелся бесхозный дорожный знак «Перегон скота», приваленный к стволу. Корова на нем частично стерлась: рога сровнялись с черепом, а задняя тучная нога, в прошлом кокетливо отставленная, превратилась в несколько не связанных друг с другом клочков.

Солнце сыпалось за шиворот обжигающим песком, пот стекал между лопаток. Вовчик достал телефон, чтобы свериться с картой. Создавалось впечатление, что мы приехали не туда. Изначально дикая идея найти деревню, где родился дедушка Вовчика, Николай Васильевич Ульянин, постепенно обретала черты авантюры. Вовчик утверждал, что где-то на юге есть зажиточное село Ульяновка, и жители там поголовно – Ульяновы, и все от мала до велика ему родственники. Быстрый поиск по карте показал, что никакой Ульяновки не существует, а есть Андросовка – вымирающая деревня в десять домов неподалеку от крупного мусорного полигона.

Я и сам не понимал, зачем согласился сопровождать Вовчика в его нелепой вылазке: то ли из дружеской солидарности, то ли от скуки. Андросовка лежала в чаше поросших лесом холмов, в трех километрах от того места, где нас выплюнул рейсовый автобус. Мы двинулись вдоль трассы. Кругом горел зрелый июль.

Через пятьсот метров, после поворота, нам попался указатель «Борок, 1 км».

– Не туда идем, – сказал Вовчик и опять открыл карту. Она грузилась медленно, но Вовчик упорно тянул ее и даже потряс телефон, словно секрет направления мог выкатиться из него путеводным клубком.

Указатель был основательно обгажен птицами, снизу его подъедала ржавчина. Какой-то шутник зачеркнул фломастером букву Б и написал вместо нее М.

– Нам по тропинке, – определился Вовчик, и мы сошли с насыпи по грунтовке, ведущей к лесополосе. Я пожалел, что не взял кепку: под банданой голова прела, и оттого сознание слегка мутилось. Вовчик по-стариковски шаркал кедами, поднимая бурую пыль.

Когда мы минули лесополосу, обошли поле люцерны и оказались на опушке лиственного леса, стало понятно, что карта завела нас не туда. Вовчик, как часто у него случалось в школьные годы, в гневе схватил палку и принялся избивать акацию – только ошметки полетели. Гнилая палка быстро треснула, а Вовчик обессилел и поник. Я оставил его сидеть на пригорке, а сам прошелся по краю леса в поисках грибов, хотя понимал, что в такую жару вряд ли чего найдешь. Разве только случайный сухой кулачок, вылезший не ко времени и обалдевший от недружелюбия окружающего мира.

И вдруг среди деревьев я заметил красное пятно. Не веря глазам, осторожно приблизился. Дорожный знак! Заключенный в треугольник черный человек налегал на лопату, будто силился выкопать что-то ценное. Ножка у знака отсутствовала – кто-то прибил его гвоздем к березе. На долю секунды мне показалось, что человек сделал запрещающее движение. Да ведь я знаю его!

– По-христиански ли хоронить самоубийцу? – спросил я.

Человек поднял голову, и внутри наполнявшей его черноты стали расти две белые точки. Я в ужасе метнулся назад, к опушке. Вовчик лежал в лопухах, прикрыв лицо снятой футболкой.

– Бежим! – закричал я. – Вовчик, вставай!

Он не пошевелился.

Я швырнул футболку в кусты. Вовчик спал. Бледные губы запеклись и подернулись пленкой, под глазами растеклась нездоровая синева. Я тормошил его, пока он не очнулся и не забурчал что-то про пять минут.

Когда он нехотя поднялся, я уже вполне пришел в себя и трезво взглянул на вещи. Мы порядком перегрелись, а то и вовсе получили тепловой удар. Надо переждать полуденную жару в лесу, а затем вернуться к остановке. Никакой Андросовки здесь нет – есть только Борок, да и тот не деревня, а лес. Странно только, что не хвойный.

Я обернулся и не увидел ни одной березы: везде, покуда хватало взгляда, топорщил лапы непрозрачный ельник.

– Беда, – пробормотал я севшим голосом. – Пойдем отсюда скорее!

– Пойдем, – вяло откликнулся Вовчик.

Он брел за мной, как сомнамбула. Пару раз я останавливал его и поил из фляжки – он ленился, и вода капала ему на грудь, вымачивая футболку. Чувство тревоги становилось все сильнее. Я никак не мог найти тропинку, по которой мы обогнули поле люцерны. Оно стояло передо мной, как армия, готовая к битве: жирные стебли сплелись, и мелкие фиолетовые цветы насмешливо кивали друг другу на несуществующем ветру. Оставалось только идти напрямик, но Вовчик сильно ослаб. Я сомневался, что он сможет продраться через заросли.

Мы шли вдоль кромки поля, пока не уперлись в незнакомую лесополосу. Вовчик сел у муравейника и решительно отказался идти дальше.

– Посплю немного.

Его глаза закатились. Стало ясно: пора звать на помощь. Я достал мобильник, но сети не было – чертова глухомань! По щеке Вовчика стекала слюна, ее жадно пили черные лесные муравьи. Я оттащил его подальше и со злостью распинал муравейник. Мягкий, словно пуховый, он кусками отлег в стороны, под ним показался металл. Дрожащими руками я вытащил кривой и грязный знак «Андросовка 100 метров».

Если бы не сухость во рту, я был бы способен на крик. Даже на визг, наверное – как повезет. Но фляжка опустела, и нигде не было ни озерка, ни ручья. Дело плохо, дело просто дрянь. Я растолкал Вовчика, стер с лица слюну, отогнал муравьев. С трудом взвалил его на себя и, едва понимая направление, двинулся в сторону трассы – туда, где мне иногда слышался гул машин. Вовчик что-то безвольно бормотал.

Еще один знак, красный, пульсирующий «Стоп» уже не удивил меня. Он и не думал прятаться, не притворялся естественным – просто встал передо мной из ниоткуда. Пророс сквозь дерн, как могучий теневыносливый сорняк. Я обогнул его и упрямо пошел дальше, поднимаясь на вершину невидимого мне, но ощутимого всем телом холма. Раздавил мумию сыроежки, напоролся на острый сук и проколол подошву.

Пару раз я останавливался и сбрасывал с себя Вовчика, чтобы отдохнуть. Голова гудела, как трансформаторная будка. «Триста шестьдесят получает, двести двадцать выдает», – сказал я вслух. Вдруг Вовчик очнулся и осовело заморгал глазами.

– Что случилось? – спросил он. – Я уснул?

– Да, – ответил я, не в силах описать ему произошедшее. – Идти можешь?

Он уверенно кивнул, и мы поднялись. Лесополоса оборвалась в ложе сезонной реки, на дне чернели островки грязи. Дальше – пустырь, а за ним вставала из пелены жара дорожная насыпь. Вовчик прибавил шагу. Я едва тащился за ним, парализованный дурным предчувствием. Горло сжалось, внутри катался колкий комок.

– Не отставай! – крикнул мне Вовчик. С ним будто бы ничего и не произошло – такой бодрой походкой он шел через пустырь. А не его ли час назад обложили лесные муравьи, как лилипуты дохлого Гулливера? Я хотел остановить Вовчика, но он пер к насыпи с яростной силой первопроходца.

Вокруг расцветали алые круги. Иногда они втягивали бока и превращались в треугольники, а потом расплескивались вширь, пестрели буквами, которые я силился прочесть, но не мог, потому что все они тут же теряли смысл, стоило мне только обратить на них внимание. Цвет тоже менялся: в геометрию проникла синева, и в центре принялась набухать плотная стрелка, обращенная острым концом то вверх, то вниз. Когда она определилась, указав на безоблачное палящее небо, в синий квадрат ворвалась красная черта, и отменила собой стрелку.

Я взобрался на насыпь и понял, что остается только одно – шагнуть на дорогу. Асфальт окутал меня своим лихорадочным дыханием.

– Смотри, корова! – сказал Вовчик, тыча пальцем в сторону перелеска за дорогой.

Дата публикации: 06 февраля 2019 в 13:28