0
150
Тип публикации: Критика

Многие истории начинаются в баре, так почему бы этой истории не начаться в… Нет, не так. Многие хорошие истории рассказываются в баре, не важно, людный это кабак, или уставленный бутылками и закусками праздничный стол в саду, или - личный бар гостиной дома или квартиры. Важно, что выпивка объединяет собеседников, развязывая им языки, а глоток хорошего пива освежает воспоминания, как прилив освежает песок на берегу, притом что и песок и воду принято сравнивать со временем и памятью… В общем, моя история началась в баре. 

Был дождливый апрельский день, вечерело, но от пелены туч четвёртый час был сумрачен, как девятый. Из-за раннего времени зала была почти пуста, бармен лениво протирал кружки, официантка, наверное, спала на кухне, а я сидел за грубым деревянным столом и смотрел в широкое окно, за которым, где-то в соседнем дворе, высокая одинокая берёза трепала серое дождливое небо, качая под ветром остатками своей прошлогодней гривы. В крупных городах такие пейзажи редкость, но в небольших пивных маленьких городов из окон может легко открыться потрясающий вид, или, как в моём случае, вполне сезонный, даже идиллический. Моросящий дождь не задевал стекла, и я наслаждался серостью весеннего неба, на фоне которого одинокая берёза, раскачиваясь, потрясала бурыми листьями. Я размышлял о том, что есть что-то буддистское, что-то японское, поэтическое в сочетании серых туч и одинокого дерева, этого всего, почти застывшего, но движимого, непостоянного. Какая-то особая безмятежность, убаюкивающая и пленяющая одновременно. Так смотрят на огонь, пожирающий поленья, на реку, уносящую воду прочь. Так я смотрел на берёзу, погружаясь безвременье, не желая ничего, и не о чём не жалея, как вдруг услышал рядом с собой шаги. 

Аккуратно поставив передо мной большую кружку тёмного пива, Марта обошла стол, и шумно уселась напротив меня. Отхлебнула из своей маленькой кружечки что-то белое, пшеничное, дамское. Перевела взгляд с кружки на меня, с меня на окно, с окна – на меня, и сказала: 
- Какой ты задумчивый сегодня. Поблагодарил бы за пиво. 

Я поблагодарил, а Марта продолжила: 
- Официантка отпросилась на родительское собрание, а сейчас ушла в парикмахерскую, так что до семи-восьми вечера пиво нам придётся таскать самим. 
- Да, - изрёк я, потягиваясь, - в такую погоду гулять незачем. 
- В такую погоду хорошо спать. Или… 
Я многозначительно поднял брови, но Марта лишь усмехнулась, и закончила: 
- Или… Рассказывать удивительные истории! 

Я зевнул. 
- Что, думаешь, нам не о чем друг другу рассказать? Вот о чём ты думал, пока я отходила? 

Я скупо объяснил ей что-то про берёзу, Японию и дзен. В ответ Марта опять усмехнулась: 
- Глупости всё! Нечего глазеть в одну точку, если можно жить. Я думаю, нечего созерцать одно и то же, когда мир полон чудес и событий. 

Теперь усмехнулся я, и с видом бывалого путешественника степенно прихлебнул пива. Но Марта не унималась: 
- Что, я не права? Да разве знают в этой Японии, что такое мир? Создали себе кучу иллюзий, живут на трёх островах, селятся вокруг гор, и думают, что созерцание – единственное достойное занятие. На острове или горе – может быть. Но только не в Евразии! 

Тут уже не выдержал я: 
- Да какая разница, где потягать вселенную, на горе или в саду, на острове или на материке? – тут я поперхнулся пеной, и, откашлявшись, продолжил чуть спокойней, - мудрость то, она одна на всех, Марта. 
- Только вот методы разные. Это же познание! Как можно познавать мир, созерцая что-то одно из года в год? Даже япошки не такие дураки, чтобы таращится в одну точку всю жизнь. Может, они там и на островах, но перед тем, как постигать свой дзен в саду камней, они сперва обходят весь остров, а уж потом засядут за раздумья. Я так считаю. 

Тут и Марта отхлебнула пивка, утёрла ребром ладони губы, и улыбнулась мне: 
- Вот сколько ты прошел за этот год? Помнишь? 

- За этот? За неполных четыре месяца? 
- Да. 
- Пешком или… 
- Пешком. 

Я стал раздумывать: 
- Учитывая все праздники, которые я провёл в гулянках, и исключая походы на работу, и в магазины, и плюсуя эту первую весеннюю командировку… С начала этого года я прошел километров пятьдесят. 
- Только? 
- Да это вполне достаточно. Я же не ходун, не путешественник какой-то… 
- Да это в любом случае мало для здорового парня, который ещё третий десяток не разменял. Как же ты познаешь мир, если в год проходишь всего ничего, какие-то двести-триста км. Разве это нормально? 
- Ну, Марта, ты уж извини, но сама-то ты сколько наматываешь? Да и зачем ходить туды-сюды, когда мы на среднерусской равнине живём? Плюс минус триста-пятьсот километров, и ничего не меняется, - я усмехнулся, - только названия, да и те… 
- А вот зачем! – тут марта выдвинула из-под стола свои ноги, и заставила меня взглянуть на свои сапоги. Они доходили ей до колен: коричневые, замызганные, и видно, хорошо расхоженные, с небольшим каблуком, но не лишенные изящества; сапоги Марты напоминали мне советские офицерские сапоги, только чуть более женственные и гораздо менее ухоженные. 
- Видишь? – спросила Марта, отхлебнув пива, и заглядывая мне в глаза, - как ты думаешь, что на моих ногах? 
- Сапоги. Кхм… Грязные сапоги, Марта. Ты их давно не чистила? 
- Воспоминания, дуралей! Это не просто грязь, это грязь дорог. 
- Обычно говорят «пыль дорог», - сострил я. 
- А я говорю «грязь дорог». Грязь городов, поездов, площадей и домов, пороги которых я переступала. И стирать эту грязь… - тут Марта впервые за вечер задумалась, - стирать эту грязь всё равно, что стирать информацию с жесткого диска. Чисто? Чисто! Только в памяти пусто, зато гладко, прилизано. Чин-чинарём. 
- Ну, ты уж сравнила. Может тогда ничего не мыть, не убирать? Грязным ходить, а? Жить в помоях? Это же информация, - я передразнил Марту, - «воспоминания»! 
- Да нет же! Не всё так глупо… Вот ты представь: влюбишься, женишься, осядешь где-то без командировок и покатушек, обзаведёшься хозяйством, парочкой спиногрызов… 
Тут Марта задумчиво откинула голову, и мечтательно глядя в окно (на что, я не мог проследить, но может и на ту самую берёзу), продолжила, чуть нараспев: 
- Работа, дом-жена-дети, собака или кошка, редкие вылазки к друзьям, таким же, как ты. В основном семейные субботние застолья, или редкие походы в ресторан… Всё как по шаблону. И за этим проёдет ещё лет двадцать, и вот тебе уже за пятьдесят, дети только съехали, живут отдельно, и ты вновь свободен от них, на носу пенсия, но что делать, ещё не знаешь. Шаблон предписывает иметь дачу или огород. Может, выводок собак или спортивное увлечение. А что за всем этим? Просто убийство времени. Ты ведь живёшь жизнь, всё время надеясь на завтра, верно? всё тянешь и тянешь до последнего, когда же там начнётся настоящая жизнь: копишь деньги, маленькие успехи и достижения, нарабатываешь навыки и умения. Любишь, соглашаешься на работу, на брак, на семью. Трудишься, жертвуешь, но всё копишь в душе что-то, что кажется тебе дальней, настоящей перспективой – может быть, это кругосветка, или книга, или карьера кого-то крутого, сильного, или политика… 
- Или богатство, - вставил я, пока Марта освежалась пивом. 
- Или любовь, какая-то неземная, небывалая… 
- Или свобода! От детей, карьеры и жены, - я подтрунивал, но хотел дать Марте высказаться, - продолжай! 
- Так вот, ты всё копишь это в себе, надеешься, что когда-то используешь, и жизнь твоя вдруг станет незабываемой, необыкновенной. А в итоге ты пенсионер, и нянчишь внуков, и никуда тебе от этой судьбы не уйти, никуда от среднестатистической канвы не деться. 
- Печально. 
- Да не очень. Можно ведь и погибнуть где-нибудь в аварии, или умереть от болезни, или при родах… 

Я взглянул на дородную, даже пышнотелую Марту, с густой шевелюрой вьющихся чёрных волос, и подумал, что ей-то болезнь вряд ли грозит, а ребёнка её широким бёдрам будет родить нетрудно. А Марта продолжала: 
- Но вот ты вспоминаешь, что в молодости обошел тысячи дорог, побывал в десятках стран, видел сотни городов, и везде люди живут и так и этак, одинаково и по-разному, и мир большой-большой, а природа его совсем невообразимая, чудная, но ты – ты всё это видел, или почти всё, и жалеть тебе не о чем, потому что если что-то и ускользнуло, то не важно – большую часть чудес и метаморфоз ты уже видел, и… 

- И вот ты вспоминаешь, что никогда не чистил обувь… - я уклонился от шлепка Марты, а она продолжила. 
- И вот ты достаёшь из кладовки или подвала несколько пар стоптанной обуви: сапог, кроссовок, бутцев, или туфель – не важно. Ты видишь не начищенные до блеска офисные или вечерние туфли или ботильоны, не грязную походную обувь, которая и при покупке уже, казалось, вернулась с лунных гор, потому что у неё дизайн такой, а ты видишь что-то родное и милое, красивое и удобное, то, что было приятно носить. И вот ты вспоминаешь – эта царапина осталась от колдобины (тут Марта пристально посмотрела на свои сапоги) в Коломне, когда я… когда ты брёл, скажем, через старый город, а полуразрушенная лестница в одном из дворов царапнула твою обувь. 

Или: ты наступил в лужицу креозота, когда спрыгивал на полустанке где-нибудь на Русском Севере, и капельки раствора въелись в кожу твоих сапог. Или ты осматривал старинный монастырь, и пнул ногой камень, который до тебя пинал, возможно, Дмитрий Донской, а потом никто больше не трогал, потому что… 

Тут Марта запнулась, а я спросил: 
- Потому что? 
- Потому что такова судьба этого камня. И вот ты видишь обувь, израненную, замызганную, истёртую и стоптанную, и знаешь, что через все свои приключения ты прошел в ней, и каждое оставило на ней, на обуви, как и в твоей памяти, свой отпечаток. И ты знаешь, что тот парень, сидящий в саду камней, или на горе, или в роще сакуры – что он нихренулечки о мире-то не знает, а только воображает, что может постичь мир. Скорее, это мир постигает его, и ещё миллиарды таких, как он. Но ты невероятно богаче его, и вот твоя обувь – тому свидетель. 

Чтобы размяться и отдохнуть от разговора, в этот раз за пивом отправился я. Бар, или пивняк, потихоньку наполнялся народом. Люди приходили поодиночке и парами, утомлённые после работы или прогулки, заказывали горячие блюда и горячительные напитки, и пока я ждал своей очереди у суетливого бармена, то оглядывал заведение, посетителей, и посматривал на Марту, которая всё ещё изучала свои сапоги, не замечая, как над нашим столом колышется высокая берёза, до слёз щекоча хмурое апрельское небо.

Дата публикации: 14 апреля 2017 в 13:23