2
172
Тип публикации: Критика

Непригодная Фаина баба, как злословили в селе. Варева у неё не спорятся. То прогорклые, то кислят, то убегают. И каравай завсегда чёрствый из печи вылазит. Сама неприбранная, расхристанная. То-то без мужика. Кому такая угодит? Да и самой себе не в радость. Ни денёчка без злосчастья!

Вот и сегодня ей планида не услужила.

Зачерпнула себе Фаина гущу рассольника в миску, вдруг видит: будто что-то большое и белое из половника шлёпнулось. Телячий хрящ, должно. Поддела ложкой – а он каткий, вёрткий. Хвать катыш пальцами, а тот глядит на неё внимательно расширенным зрачком в голубой радужке. Заорала Фаина, ногами под столом засучила. Око выскользнуло и прямо кошке в лапы. Та цап когтем – и в алую пасть.

Фаина, смолкнув, так и осталась стоять с раззявленным ртом. Человечий глаз в супе! Чья забава такая свирепая?

Но может ли быть что-то страшнее, чем она сама? Глядит с гадливостью в своё отражение в рассольнике и вздыхает.

Идёт, бывало, по деревне, так даже птицы с истошными воплями разлетаются. Дети, те, что позлее, камушками кидаются. Смирные хнычут: «тётя страшная идёт!». А тётя страшная не осердится, спину выпрямит, морду тяпкой и вперёд, будто не про неё шебенькают.

Не старая ещё баба – Фаина. Сороковник с гаком. Востротела, как жердина. Впалая всеми теми местами, что должны, по-хорошему, выпирать. Словно на камне под солнцепёком лежала и выцвела вся, высохла. Волосы цвета ржави, торчком вверх, как из бритвенного помазка. Ослушные, ничем их не пригнуть. Лицо оплывшее, чайным грибом, с медными, как у ящурки, глазами. Заместо рта – прорезь. Губ-то и по молодости не было, а к зрелости будто сами себя и доели.

Летом Фаина в деревне страсть как востребована. В каждый двор зазывают пугалом пошабашить, огород постеречь от ворон и галок. Фаина рада стараться: гоношится промеж грядок, руками размахивает, волосами трясёт, да сельчане только животы надрывают со смеху. А с ними и вороны с галками.

Посокрушалась Фаина, суп дохлебала и в сельмаг отправилась, за баранками к чаю. Варька-продавщица, товарка её, сверх нормы всегда ещё несколько баранок наложит. И толки местные перескажет.

А только Варьки не оказалось. За прилавком, протяжно зевала её сменщица. Не видать сегодня добавки. Ещё, пожалуй, и обвесит.

- Нездоровится ей. – хыркнув носом, равнодушно ответила сменщица. - Окривела на один глаз.

Подурнело Фаине. Вылетела из магазина ушной пробкой. Ноги сами к Варьке понесли. Уж дома у неё точно сушки есть!

Варвара, с залепленным глазом, кружила под яблонями, собирая падалицу. Завидев гостью, поставила лубню на траву.

- Болтать мне сейчас недосужно, в дом не позову, не серчай, Фая.

 - Да чего уж. Ты расскажи!

 -  Со спины напали, воткнули острое в глаз, я от боли и в бесчувствие. В себя пришла – глаза нет.

 -  Батюшки святы! У иншпектора была?

 Варвара мотнула головой и зашептала:

 - К полюбовнику я ночью бегала, пока мой на вахте. Врачу набрехала, что в сарае поскользнулась и глазом на вилы напоролась. А глаз так и не сыскала. Кошка, небось, утащила.

 - Баба такая красивая, и кривая теперь! – сокрушалась Фаина.

 - Кабы не сам Фёдор, прознав про блядство моё, обрысился.

 - Да тю, Варька! Кышка у него тонка.

 - В общем, Фая, ты языком по селу не тенькай.

 - Окстись, подруга! Завсегда могила. Заходь завтра на пироги.

 - Сговорились. Приду к обеду.

Гадала по дороге домой Фаина, кто обезглазил самую красивую на селе бабу, и почто глаз её в Фаинин чугунок с рассольником швырнул. А поди и правда Фёдор?

Заявилась как-то Фаина вечером к Варваре с какой-то нуждой. Позвала – никто не вышел. Пошла рыскать. Услыхала, что вода будто плещется. Стало быть, хозяйка обмывается. Вошла в комнату, а в лохани, спиной к двери Фёдор стоит. Нагой. Здоровый, статный. Как колхозный битюк. Мочалом себя шоркает. Да отфыркивается. Не сдюжила Фаина искуса. Тряпки свои перештопанные скинула, прокралась кошкой и руки на крепкое Фёдорово седалище наложила. Сожмёт-погладит, сожмёт-погладит.

Тот оборотился и, завидев чужую бабу, да паче того ещё и Фаину, чуть было в лоханке этой не кувырнулся. Фаина тряпки с пола - и бежать. Под громоподобные матюки и хохот. Рассказал ли Фёдор про Фаинины притязания жене или нет, доселе неизвестно. Но в гости Варька её долго не звала и баранок сверх положенного не докладывала.

Может, и взаправду Фёдор зуб на них и заточил? Явился с вахты, да укараулил обеих.

Дома Фаина дух перевела, да и ко сну засобиралась. Знобило её, невзирая на летнюю благодать. Верно, от пережитого. Укуталась одеялом, облапила себя до рёберного хруста и захрапела во все носовые завёртки.

С утра завозилась у печи. Подошли пироги. Пунцовые, в боках раздуваются. Давно такого пригожества не выходило! Ох, смачны должны быть!

Варька жуёт пирог и лицом зеленеет. Непроглоченная масса вырывается наружу серыми, кольчатыми кругляшками, вперемешку с соплевидными осклизлыми бороздками. Заполоняя стол, уцелевшие кругляши размыкаются и расползаются по сторонам. Фаина с нарастающим воем мельтешит по столу руками, стряхивая и разгоняя поганую начинку.

 - Вот спасибо, подруга. Отменно угостила. Вовек твоих мокриц и слизней не забуду! – отдувается раскрасневшаяся Варька.

 - Что ж делается-то? – лепечет Фаина, всхлипывая. – Вон же, в каштрюльке у меня начинка осталась – лучок с яичками. Да погляди!

 - Нагляделась и наелась вдоволь. Полоумная ты баба, Фаина.

Варвара выскочила из избы и кинулась бежать со двора, теряя отопки.

А Фаина открыла кастрюлю и всплеснула руками: на донышке беспокойно копошились оставшиеся в живых счастливцы-брюхоногие.

 - Да откуда ж вы взялись, горемыки? – причитала Фаина. - Кому я воперёк глотки-то встала?

Или полюбилась?

А ведь бывают же такие сумасброды, девиц обихаживают не как заведено, цветами да кренделями, а всяко-разные фигли-мигли применяют. Может, и у Фаины завёлся такой ухаживатель? Смикитил, что баба она характеристичная, что кренделями её не проймёшь, вот и ловчится.

Да и на кренделя Фаина бы обольстилась. И на пустые руки. Чтоб ночами стискивали до самого того рёберного хруста, да шуровали везде. Баба ж она всё-таки, а не пустотелая болванка.

Встужилось ей непроходимо. Ночь сызнова навалится, а кровать студёная, хоть не ложись. Домовина, а не кровать. И сны пошли гнусные. Задумала Фаина эту ночь в сарае скоротать. Тепло там, воздух густой от дыхания скотины. Пришла в свиное стойло. Хряк насторожился, рылом принюхался, пробухтел что-то по-своему, по-свински. Не каждую ночь хозяйка к нему является. А ежели на беду?

Погладила Фаина брюхана, по хрюкалу его любовно щёлкнула, хвост-загогулину на палец накрутила. Хряк и обмяк. На бок завалился, копыта раскинул и повизгивает томительно. Хозяйка прилегла рядом, голову на тушу его ожирелую приклонила. Щетинистый бок у хряка, упругий, тёплый. Как мужицкая щека.

Проснулась -  дыхать нечем. Голова тяжёлая, как от самогонки. Уши закупорило. Спёртый дух стоит прям под носом, тяжкий, вяленый. Шатаясь, поднялась. В стойле пусто. Бултыхаясь из стороны в сторону, поковыляла Фаина в избу. Голову от тяжести вниз клонит. Обхватила её и подивилась – как распухла за ночь. До зеркала доплелась и обомлела. Таращится оттуда на неё свинячья рожа. Пятак в кровоподтёках, пасть склабится, щели глазные разодраны. Хрюкнула Фаина непрошено и осела на пол.

Как в себя воротилась, голову мёртвую с шеи стянула. И снова в сарай – ни обезглавленной свинской туши, ни ножа искровавленного. Прибрано всё и благопристойно.

Хоть ухаживатель, да уж больно лютый. Не снести ей таких шашней. А чего доброго злодей-то этот – сам чёрт иль его свойственник какой?

Надобно Батюшку звать! Пущай не сколько ради потребы, сколько ради ажиотажу. В селе же слухи шибко быстро мчатся. Колготятся, в каждую щель заползают прусаками. Глядишь, так и до города доползут. Проведают люди, какая свистопляска у Фаины свершается, вмиг лыжи сюда навострят, а после в газетах её всяко-разно прославят. Ей, бессупружней, хулителями затравленной, только того и надобно.

По дороге без умолку трещала отцу Кондратию о проказах разбушевавшегося беса. Свиную голову посулила показать. Отец Кондратий молча шёл, теребил свою мохеровую бородёнку и всё хмурился чего-то.

Провела его Фаина со всеми церемониями в избу. То в глаза ему с подобострастием заглядывает, то, напротив, взор свой желтоглазый притупит долу. Отец Кондратий ещё пуще хмурится, оглядывая испакощенные хозяйкиной нерадивостью интерьеры. Лоб морщит от косоротой печи, корпуленцию свою горделивую пригибает от осыпающейся с потолочных балок трухи, да паутины с плеч брезгливо стряхивает.

 - Срамота у тебя в дому, дочь моя. – Громыхнул батюшка и уж было собрался сплюнуть с досады, да завернул губы обратно.

 - Одинёшенька я, отец Кондратий. – разводит руками Фаина.

Отец Кондратий угукнул участливо и пошёл по избе кадилом махать, сопровождая ход свой непременным для того бубнежем. Фаина на цырлах за ним крадётся, да знамением крестным себя осеняет в тех местах, где голос отца Кондратия на высокие ноты срывается.

Окончил обход Батюшка. Руки потирает, да глазами шныряет по сторонам.

 - А в ложницу не заглянете? – пропищала Фаина, тормоша подол.

Замялся тот. Лоб широкий испариной забисерился.

 - На пустое брюхо-то?

 - Дык как же на пустое? И супец, и второе! И канпот. – зазывно щёлкнула Фаина по кадыку.

Распростёрся батюшка за хромоногим столом, ноздрями фырчит в предвкусии, да пальцами по брюху себе от нетерпежа барабанит. Фаина ему стакан сизого первака. Давай суп наливать, а тот смердит. Прихлебнула – горше полыни. Она отцу Кондратию ещё стакан. Теперь в самый раз и еду подавать – авось, не учует тухлинки. За обе щёки охминать будет!

Батюшка умял и суп, и второе, да ещё двумя стаканами закатал. Бородой занюхал. Помогла ему Фаина из-за стола выпростаться, к груди припала и повела в спальню.

 - А не оплошаешь? – языком заплетаясь, спросил отец Кондратий. Ухватил Фаину за костлявый зад и протяжно рыгнул.

 - Уж расстараюсь, Батюшка!

Отец Кондратий повалился на скрипучую девичью кровать, а поверх него и Фаина. Оголилась и за его поповский наряд принялась. Руки в складках подрясника заплутались. Только одолела она все суконные препоны, как брюхо Батюшкино взревело раненым мамонтом, заколыхалось. Сам стонет, пузо ручищами оглаживает.

 - Подыми, дочь моя! – взмолился. – Где нужник?

 - За домом, справа. – чуть не плача.

Отец Кондратий, подхватив подол рясы, с криками, охами и прочими неугодными звуками бросился из избы.

Обняв себя за чахлые плечи, свесив с кровати ноги, Фаина, по-прежнему нагая, раскачивалась маятником. Глядела в одну точку и перебирала губами еле слышно.

Вот и Батюшка убёг, только дух от него остался. Уж дюже не святой. И никто к ней из города не приедет, ни в каких газетах про неё не напишут.

Коли с отцом Кондратием не вышло, так она колдуна деревенского позовёт. Глядишь, и мужик он посговорчивее будет.

В лесу, в избушке на высоких сваях, творил свои колдовские дела чернокнижник Исидор. Ходила молва, что Исидор бессмертен и живёт уже полвека. И на костре его жгли, и в океянах топили, и четвертовали, но воскресал Исидор после каждого палачества. Никто из ныне живущих на селе не помнит Исидора молодым, словно всегда таким и был: седобородым, кряжистым мужичком с нетопырем на плече.

Добрела Фаина до избушки, хотела кликнуть колдуна, как вдруг голос за спиной:

 - К мужику ночью токмо за двумя нуждами приходят: за семенем или за подмогой.

 - За подмогой, Исидор! – залепетала Фаина. – Полтергейшт меня пужает!

 - Вертайся домой и жди меня. – приказал колдун и покосолапил к избушке. Нетопырь, покружив над Фаининой головой, метнулся за хозяином.  

Доплелась до дому, отворила калитку, а Исидор её уж на пороге встречает.

- Дрянное хозяйство у тебя, баба. Хата зашлакована. Пучит её, распирает дурниной твоей, юродством душевным. Поп тебе то же сказал.

Подскочила Фаина на месте, будто рожном пронзённая. Вот припугнул! Иди, говорит, и жди меня. А сам уж тут. А промеж страхом засмотрелась на колдуна. Вышел из дому её, точно хозяин. Светло ей разом сделалась, сладостно.

-  Дык бесов гнал Батюшка!

- Бесов! Назюлькался, греховодник. Сповадила!

 - Дык…

Колдун поманил Фаину в сад. Нетопырь угнездился у него на темечке. Сидит, ощупывается.

- Извелось нутро твоё, изгоревалось. Вот и породило полтергейшт твой. Разоблачайся донага и лицом к земле ложись.

Повиновалась Фаина. Исидор стал лучинами огненными тело её охаживать. Рвало его бранью косноязычной. Не могла Фаина разобрать, но чуяла, скверное что-то шабаргает, сердитое. А боли с жжением не чувствовала, точно колодой оборотилась.

Окончил Исидор ритуал, землицей тщедушье её телесное обтёр, да на ноги поставил.

 А Фаина точно заново народилась:

 - В койке расплачусь, хошь?

- Не гнушаюсь я тобою, баба. Токмо не охоч до ентого дела более.

Устыдилась Фаина своего телесного голода. Стоит, переминается. А Исидор продолжает:

 - Кузьма с тобой заночует. Для закрепления результату! Но гляди: ежели сгинет, то ровно через три дня бес твой явится к тебе, и тогда никто тебе уже не пособник.

Нетопырь, возмущённо пища, кружил под потолком, но ослушаться хозяина не посмел.

Улеглась Фаина. Кошка в ногах, нетопырь на полице, в изголовье. Не спится. Что ж выходит, мозговала Фаина, упырь этот всю ночь будет крылами шебаршить над ухом, а как рассветёт, так и всё – сгинет мой бес? Опять одна останусь?

Растопила печь до каления. Прикорнувшего Кузьму за лапы схватила, да в огненный зев зашвырнула. Верещит Кузьма, голосом человечьим надрывается.

А ночью Фаине привиделось, будто Исидор по двору её метался, как завертью терзаемый. В волосьях и в бороде огонь плясал. Тукался в окна, в дверь, умолял водицей окатить.

Проснулась Фаина: точно кто по хребту огладил. И дышит в затылок. Обмерла, сжалась комком от жути. И чует: позади неё, на кровати, будто притаился кто, будто вот-вот руки к ней потянет.

Нешто Исидор из праха ожил? Одумался, ласки бабьей возжелал? А ну как прижмёт к себе?

Потянулась Фаина. По-девичьи томно, пригласительно. Веки смежила, зад отпучила. Чьи-то холодные крючковатые пальцы сомкнулись на её шее, клещами сдавили, переплелись промеж собой. Всхрипела Фаина, зубами клацнула, ногой дрыгнула и околела.

Хоронили Фаину в заколоченном гробу. Руки её не сумели с горла расцепить, смёрзлись накрепко. Глаза на щёки выкатились, а язык разбухший набок выполз, как ахатина из панциря. Начто стращать людей посмертным безобразьем? Отпевать усопшую отец Кондратий отказался. Не от обиды за былое. Неположено руконаложников отпевать-то.

Дата публикации: 22 мая 2018 в 15:02