Завещание потерянной булки (Автор №48)

Булка негодовала. Мальчишки ее не устраивали. Другая булка, что лежала на полке, была во власти Вовы Б. Тонкой ногой жал на педаль. Все булки прыгали словно садоводы в Бригаде.
— Да я же еще С. Зайцева знавала, — прокричала она.
Все булки, что были во власти Вовы Бегина, проехали мимо. Верещали. Не он их усаживал – из окна на хлебокомбинате их подавали Волосатые Руки. Люди их купят.
Наша Булка на выносе была вчерась. Тогда в прихожей зазвенел телефон. Ирка подскочила. Схватила так, что лопнула бы. Но пронесло.
— А, я! — прокричала она.
— Шевалье?
— Да.
— Точно?
— Да. Я! Шевалье Ирина!
— Когда можно булки забрать?
— С изюмом не делали. Изюм не завезли. А вы же Зайцев?
— Нет. Я – Готье.
Ирка злилась. Хотелось оторвать хозяйство Гураму. В прошлый раз пробовала – руку сорвала. Обратилась в больницу, думала – перелом. Оказалось – разрыв связок. Вернулась перемотанная.
— Больно? – спросил Гурман.
— Больно.
Она чуть не плакала.
— Эх, — Гурам сам слезу стер, — хотел же приголубить. А если б оторвала?
Оказалось, Готье брал булки для морга. Там вдруг ожили все мертвецы, их надо было срочно покормить. Привезли им сгущенки и халвы.
Булка наша тогда думала, что ее отправляют на обучение в университет. Ехала, шаталась, без коробки. Слышалось, Вова Б. говорит по телефону:
— Патологоанатом? Что, изюм? Да нету. С курагой? А чо покойники то ожили. Ой. Ай. Боже. Ладно.
Тогда случилось это – Бегин заклал вираж, двери фургона открылись, и булка вылетела. Ее обступила прохожая тарантула и предложила дружбу. Жаба Тодд прижалась к ней щекой. Мальчик Лёша подобрал булку, но потом вдруг выбросил. Видно, смерть близилась. Для составления завещание прискакал кузнечик Кузя. Итак.
— Завещаю свою сладость ветрам северным и южным, — сказала булка. – а тайну Готье пусть передадут на фабрику повидла – чтобы знали ее все виды белого и серого сахара. Белизна моей фактуры пусть достанется кому хотите. Разыграйте ее в лотерею. И пусть люди знаю – все изделия выдаются им Волосатыми руками.
Булки, в отличие от людей и насекомых, не умирают, а превращаются в тишину. Остальные булки были доставлены в морг. Ожившие мертвецы ели их. Мазали на язык сгущённое молоко. Готье чесал голову.
— Валь, ты прикалываешься? Это же я – Ирка Гатье.
— Ну как-то не верится, деточка, — передёрнув плечами, подхватила сползающую шаль Валентина.
— А в то, что ты в лифчик вату в девятом запихивала, верится? Или тоже мимо? А ты, Верка, ногти грызла похлеще пушкинской белочки. Скажешь нет? И да, вязанье своё дурацкое прихватите – варежка нужна, неудобно в гипсе: пустота чешется.
Утро тяжело вползло на лицо пионера с горном.
— Ну, привет, девчонки. Повезло вам. Лавка только у меня и у горниста. Садитесь, – Ирка села на постамент и принялась болтать каменными ногами в ботинках.
На Иркиной культе красовалась голубая варежка, набитая хрусткой крафтовой бумагой.
— Эй, горнист, бей в барабаны! Баба – маши веслом! Пионеры – живите вечно! – проскандировала Гатье.
— Ты, Ирка, ей-богу, чистый Маяковский, — хохотали одноклассницы.