993
Рубрика: обзоры книг

О тридцатых моё поколение судило в детстве по рассказам Зощенко, Житкова, Шейнина и Кольцова, по «Золотому Телёнку» и культовым советским фильмам. А ещё — по красивым производственным или культурным зданиям с гордо выложенными кирпичом на фасаде годами постройки. Это было мифическое довоенное время, когда ходили паровозы, летали дирижабли и все были счастливы. Потом время облили типографской краской разоблачений, детство сменилось зрелостью и то, что у Зощенко казалось смешным и нелепым, внезапно проявилось в нынешней реальности как сложное и грустное. Затем пошли разоблачения разоблачений, и стала наконец прорисовываться правдоподобная картина, куда вписываются и старые фильмы, и булгаковская чертовщина, и расстреливающие друг друга по очереди начальники.

Одно оставалось неизменным — люди. Решительные, неординарные, изменчивые, похожие и непохожие на нас. В чём-то героические, в чём-то подлые. Главное — интересные. Жёсткий естественный отбор не давал жизни тем, кто уходил в самобичевание. Иногда складывалось такое впечатление, будто в то время не было ни одного неинтересного человека. У каждого было о чём рассказать и ещё больше — о чём промолчать. Каждый боролся и искал, находил и не сдавался, и потому успевал всё и сразу. Казалось, невозможно было в такую эпоху вести неинтересную жизнь.

Но нет. Возможно. Вот перед нами исторический документ, это доказывающий. В аннотациях сказано, что Нину Луговскую можно рассматривать как советскую Анну Франк. Рассматривать-то, конечно, можно. Но после внимательного рассмотрения оказывается, что общее в этих документах только одно — они опубликованы после смерти авторов. К тому же, у меня очень, очень большие сомнения в подлинности дневника. Дело в том, что там нет никаких примет времени, кроме общих моментов, известных по школьным учебникам. Сам текст мог быть по такому принципу написан и о 19-м веке, и о 21-м: всегда были семьи, преследуемые в фоновом режиме властями. Возможно, это обусловлено любовью Нины к русской классической литературе — она часто стилизует свой язык то под Толстого, то под Тургенева, то под Чехова. Замени фокстрот на другой танец, подбери соответствующие события — и вот перед нами уже дневник дочери народовольца или дочери беглого олигарха.

На дворе тридцатые годы. Жизнь кипит, бурлит и пылает. И в самой её середине — наша совершенно никакая девушка из хорошей семьи. Или из плохой и неблагополучной — для кого как. Что это за семья, из дневника непонятно — сначала сообщается, что отец из крестьян и сам себя сделал, потом откуда-то всплывает бывшее родовое имение, куда семья отправляется на лето. На момент начала повествования отец — эсер, которому запрещено жить в Москве за то, что он эсер, но он там всё равно жил, пока не поймали. Семья, по мнению Нины, бедная, но занимает отдельную квартиру, не голодает и позволяет себе походы в крупнейшие театры. Две старшие дочери ведут активную общественную и личную жизнь, посещают парады и тусовки, общаются с богемой и тоже пишут дневники (вот их бы почитать — это были бы настоящие документы эпохи). Младшая — учится (за счёт усердия) на пятёрки (в основном), но все четыре года только и делает, что комплексует по поводу своей внешности. Как сказано в предисловии, все её переживания так и просятся на страницы учебника по детской психологии. А может, с этих страниц и переписаны? Ах, да, она ведёт дневник, куда записывает эти переживания. И всё. И так — до тех пор, пока её не арестовывают.

В дневнике — никакой антисоветчины. Ни махровой, ни полированной. Если уж антисоветчинами меряться, то на одной странице «Золотого Телёнка» её больше, чем на 400 страницах дневника Нины Луговской, самого неинтересного человека тридцатых. Время от времени — строчки про то, что всё плохо (якобы подчёркнутые потом следователем) и тут же — строчки, из которых следует, что всё не так уж и плохо. Да, есть ненависть к Сталину, свидетельствующая о том, что эсер Рыбин (скрывающийся отец Нины) от Сталина если чем и отличается, так только отсутствием ума и сообразительности, а дай ему волю — разгулялся бы и похлеще.

Диагноз — неинтересный текст неинтересного автора. Публикация опоздала примерно на 22 года, потому что подобные тексты были интересны разве что в разгар перестройки. Но тогда, в разгар перестройки, Нина Луговская была ещё жива, и вряд ли она разрешила бы в тот момент это публиковать. А сейчас — и поздно, и не нужно.

Дата публикации: 17 июня 2010 в 17:34