Он широко распахнул литые чугунные дверцы, всмотрелся в открывшееся огнеупорное чрево печи и вздохнул полной грудью. Словно глядишь в машинный отсек космического корабля. Тут, за дверцами, должны быть пламя и грохот, и по ту сторону огня — звезды. Пол под ногами сотрясается. На куртке у него серебряные пуговицы, на воротнике и погонах — маленькие серебряные кометы.
   — Ну вот, — рявкнуло над ухом. — Опять ты как открыл дверцы, так сразу и остолбенел. Что уж такого необыкновенного в этой печи?
   Куртка с серебряными пуговицами и кометами исчезла, остался лишь замасленный белый халат. Пол под ногами больше не сотрясался, только скрипели половицы. Звезды погасли, точно их никогда и не было.
   — Ничего, мсье Трабо.
   — Тогда внимание! Разведи огонь, как тебя учили.
   — Сейчас, мсье Трабо.
   Он взял охапку душистых сосновых веток, сунул их в печь и длинной железной кочергой затолкал поглубже. Потом вторую охапку, третью. Потом подобрал с пола десяток маленьких, клейких от смолы сосновых шишек и по одной закинул туда же, в самую середину. И задумчиво оглядел дело рук своих. Ракета, заряженная сосновыми иголками и шишками. Вот глупость-то!
   — Жюль!
   — Сейчас, мсье Трабо.
   Он стал поспешно хватать сосновые ветки, сучки и крохотные поленца и засовывать их в печь, пока она не наполнилась до отказа. Ну вот, все готово.
   Теперь, чтобы взлететь, кораблю нужна одна только искра. Кто-то на самом верху должен зорко следить, разбежалась ли вся наземная команда, не попадет ли кто под пламя, которое сейчас вырвется из дюз. Вот искусная многоопытная рука чуть тронула пурпурную кнопку. И сразу где-то под ногами рев, яростное содрогание и подъем, сначала медленный, потом быстрее, быстрее, быстрее…
   — Вот горе-то! Опять он словно окаменел! И за что только судьба послала мне такого разиню!
   Трабо рванулся мимо него к печи, сунул в нее пылающий бумажный жгут и захлопнул дверцы. Потом обернулся к своему помощнику, грозно сдвинул косматые черные брови.
   — Жюль Риу, тебе уже шестнадцать. Так?
   — Да, мсье Трабо.
   — Значит, ты уже достаточно взрослый и должен понимать: для того чтобы хлеб испекся, в этом пекле должно быть по-настоящему жарко. А для этого нужен огонь. А для того, чтобы был огонь, его нужно зажечь. Верно я говорю?
   — Да, мсье Трабо, — пристыженно согласился он.
   — Так почему же ты заставляешь меня повторять тебе все это тысячу раз подряд?
   — Я болван, мсье Трабо.
   — Если бы ты был просто болван, все было бы понятно и я бы тебя простил. Господь бог для того и создает дураков, чтобы людям было кого жалеть.
   Трабо уселся да доверху набитый, припорошенный мукой мешок, волосатой рукой притянул к себе мальчика и доверительно продолжал:
   — Твои мысли блуждают, как отвергнутый влюбленный где-то в чужой стороне. Скажи мне, дружок, кто она?
   — Она?
   — Ну да, эта девушка, это божественное создание, которое тебе заморочило голову.
   — Никакой девушки нет.
   — Нет? — Трабо искренне изумился. — Ты томишься, страдаешь, и здесь не замешана девушка?
   — Нет, мсье.
   — Так о чем же ты мечтаешь?
   — О звездах, мсье.
   — Сто тысяч чертей! — Трабо беспомощно развел руками и с немой мольбой уставился в потолок. — Подмастерье пекаря. И о чем же он мечтает? О звездах!
   — Я ничего не могу с собой поделать, мсье.
   — Ясно, не можешь. Тебе всего шестнадцать. — Трабо выразительно пожал плечами. — Я задам тебе два вопроса: как жить людям, если никто не станет печь хлеб, и как лететь к звездам, если на свете не станет людей?
   — Не знаю, мсье.
   — Среди звезд летают космические корабли, — продолжал Трабо. — А почему? Да только потому, что на Земле есть жизнь. — Он наклонился и поднял длинный-предлинный отлично выпеченный хлеб с золотистой корочкой. — А жизнь поддерживает вот это!
   — Да, мсье.
   — Думаешь, мне бы не хотелось постранствовать среди звезд? — спросил Трабо.
   — Вам, мсье? — Жюль вытаращил на него глаза.
   — Разумеется. Но я уже старый и седой и по своей части тоже прославился. Много есть такого, чего я делать не умею и никогда уже не научусь. Но я стал мастером: я пеку прекрасный хлеб.
   — Да, мсье.
   — И не забудь, — Трабо выразительно погрозил пальцем, — это не какая-нибудь размазня машинного замеса в безансонской электрической пекарне. Нет, это самый настоящий хлеб, на совесть приготовленный живыми человеческими руками. И я пеку его старательно, пеку с любовью — вот в чем секрет. В каждую выпечку я вкладываю частицу своей души. Вот потому-то я и мастер. Тебе понятно?
   — Понятно, мсье.
   — Так вот, Жюль: люди приходят сюда не просто купить хлеба. Конечно, на вывеске над моим окном сказано: "Пьер Трабо, булочник". Но это всего лишь подобающая скромность. Ведь что отличает мастера? Скромность!
   — Да, мсье Трабо.
   — Только я открою печь, по всей улице пойдет дух горячего хлеба, — и уже со всех сторон ко мне спешат люди со своими корзинками. А знаешь почему, Жюль? Потому, что у них отличный вкус и их просто тошнит от этих сырых кирпичей, которые выдает электрическая пекарня. И они приходят сюда, покупать плоды моего искусства. Верно я говорю?
   — Да, мсье.
   — Тогда будь доволен: в свой срок и ты станешь мастером. А пока забудем о звездах: они не про нас с тобой.
   Тут Трабо поднялся с мешка и стал посыпать цинковый стол тонким слоем муки.
   Жюль молча глядел на дверцы печи; там внутри чтото гудело, трещало, шипело. Запах горящей сосны наполнил пекарню и заструился по улице. Через некоторое время Жюль открыл дверцы и в лицо ему пахнуло жаром, яростным и удушающим, как пламя, что вырывается из ракеты.
   Небо, небо, я пройду из края в край, я пройду из края в край небо, небо…
   Блеснув моноклем, полковник Пинс перегнулся через прилавок и ткнул пальцем в наполовину скрытый противень.
   — И, пожалуйста, один такой.
   — Эти хлебцы не продаются, господин полковник, — объявил Трабо.
   — Почему же?
   — Это все промахи Жюля: еще минута — и они превратились бы в уголья. Я продаю только настоящий товар. Кому охота есть уголья?
   — Мне, — сообщил Пинс. — Тут мы с женой никак не сойдемся во вкусах. Вечно у нее все недожарено и недопечено. Хоть бы раз в жизни полакомиться чем-нибудь эдаким, пропеченным до хруста! Так что уж позвольте мне насладиться одним из промахов Жюля.
   — Но, мсье…
   — И не спорьте!
   — Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.
   — У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне все покупки, — объяснил полковник. — И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголек, или мне придется пойти в электрическую пекарню?
   Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.
   — Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.
   — Он вас огорчает? — осведомился Пинс.
   — С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, — Трабо показал, как именно, — и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звезд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.
   — Среди звезд, говорите?
   — Да, господин полковник. Мой Жюль — покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!
   — Какие же это обстоятельства?
   — Мать ему сказала: "В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем". И он пришел ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.
   — Ох, уж эти матери… — сказал Пинс. Он протер свой монокль и опять вставил его в глаз. — Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У ее светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! — Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. — И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, ее чуть не хватил удар.
   — Еще бы, — сочувственно вставил Трабо.
   — А сегодня она гордится, что ее сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.
   — Пожалуй, это даже к лучшему, — заметил Трабо. — А иначе некоторые из нас бы никогда и не родились на свет.
   — Покажите-ка мне этого звездного мечтателя, — приказал Пине.
   — Жюль! — завопил Трабо, обернувшись к пекарне и приставив ладони рупором ко рту. — Жюль, поди сюда!
   Никакого ответа.
   — Видите? — Трабо беспомощно развел руками. — Просто не знаю, что и делать. — Он пошел в пекарню, и оттуда донесся его громкий, нетерпеливый голос: — Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.
   Появился Жюль, шел он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.
   — Итак, ты тоскуешь по звездам, — сказал Пинс, с интересом разглядывая юношу. — Почему бы это?
   — Почему человеку чего-нибудь хочется? — отвечал Жюль и недоуменно пожал плечами. — Наверно, так уж я создан.
   — Прекрасный ответ, — одобрил Пинс. — Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан — пилотом. — Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. — И однако ты печешь хлеб.
   — Должен же кто-то и хлеб печь, — вмешался Трабо. — Не всем же летать к звездам.
   — Молчать! — приказал Пинс. — Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, — значит, вы убийца. Впрочем этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.
   — Господин полковник, я оскорблен…
   — Хочешь ты и впредь служить этому убийце? — спросил полковник, обращаясь к Жюлю.
   — Мсье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…
   — Еще бы ему не быть добрым, — прервал Пинс. — Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. — Он весело подмигнул пекарю, Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. — Но от всех новобранцев непременно требуется одно, — продолжал полковник уже более серьезным тоном. — Попробуй догадаться, что именно.
   — Сообразительность, господин полковник? — рискнул Жюль.
   — Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.
   — Да ведь так и во всем, — опять вмешался Трабо. — Если любишь свое дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было все едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.
   — Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, — сказал Пинс Жюлю. — И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают на полпути. Стыд и срам! Ты согласен?
   — Да, господин полковник, стыд и срам, — подтвердил Жюль, сдвинув брови.
   — Ха! — сказал Пинс, очень довольный. — В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдем ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.
   — Но, мсье…
   — Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.
   У Жюля перехватило дыхание.
   — О, господин полковник! О чем же?
   — Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!
   Он сидел у себя в кабине, глаза его ввалились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряженных, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров космической службы. И все это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты: "ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!"
   Его мать и полковник Пинс давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.
   Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звездный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведенные на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.
   А теперь он променял все это на добровольное заключение в недрах корабля и вокруг уже ничего не было — одни лишь тусклые стены из сплава титана да стол, заваленный бумагами.
   Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…
   Через час после ужина:
   — Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зеленых чертиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.
   — Разрешаю.
   Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясет его за плечо:
   — Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.
   — Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полет.
   Два часа спустя снова трясут за плечо:
   — Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.
   Вопросы.
   Заполнение бланков.
   Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя.
   И опять бумаги.
   — Прошу прощения, капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?
   — Медицинское освидетельствование прошли?
   — Да, капитан.
   — Кольцо у жениха есть?
   — Нет, капитан.
   — Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене — двадцать долларов.
   — А когда будет обряд, капитан?
   — В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.
   И опять бумаги. Два свидетельства о рождении и их копии, два удостоверения об эмиграции, два медицинских свидетельства, два разрешения на въезд. Свидетельства о браке в трех экземплярах — для правительства Земли, для правительства Сириуса и для Учетного отдела Управления космической службы. И один оригинальный экземпляр для новобрачной.
   И так без конца, все дела, какие только можно вообразить, крупные и мелкие, в любое время дня и ночи, без всякой передышки. Когда корабль после долгого полета йакоаец приземлялся, один лишь капитан спускался вниз по трапу неверными шагами, голова у него кружилась от постоянного нервного напряжения и недосыпания, и это никого не удивляло, словно так и надо. Временами его одолевало искушение подать рапорт с просьбой понизить его в чине, но ведь "ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!"
   "Призрак" совершил посадку в Баталбаре, на планете Дейсед системы Сириуса. Полет продолжался двести восемьдесят пять земных суток.
   Когда были закончены все формальности, связанные с посадкой, капитан Жюль Риу сошел с корабля и как в тумане побрел к гостинице мамаши Кречмер. Так было заведено, и так советовали поступать самые лучшие психологи.
   Командиру корабля необходим глубокий освежающий сон, притом сон долгий и непрерывный. Но прежде всего ему нужно начисто избавиться от всяких мыслей о корабле, о полете и обо всем, что с этим связано. Он должен настроиться так, чтобы уснуть безмятежным младенческим сном и проспать по крайней мере сутки. Для этого надо первым делом выкинуть из головы все недавние заботы и укрыться в своем собственном уголке рая небесного.
   Мамаша Кречмер, полногрудая хозяйка гостиницы родом из Баварии, дружески ему кивнула.
   — Герр капитан Риу. Я ошшен рат. Подать фам фее, как обышно?
   — Да, пожалуйста, мадам Кречмер.
   Он прошел в комнату за баром. В ресторане, большом, многолюдном и шумном, сидели командиры кораблей, которые приземлились уже несколько дней назад и успели совсем оправиться от полета. А комнатка позади была звуконепроницаемой, в заваленных подушками шезлонгах распростерлись в полузабытьи еще трое таких же, как он, капитанов. Он с ними не заговорил. И они с ним не поздоровались, видно, даже не заметили его прихода. Они уже стучались в двери рая.
   Скоро мамаша Кречмер принесла ему стакан чистого крепкого рома, слегка подогретого и сдобренного несколькими каплями коричного масла. Жюль Риу откинулся в шезлонге, устроился поудобнее и предался долгожданному покою.
   От приправленного пряностями рома внутри разливалось тепло и чуть кружилась голова. Тишина сомкнула ему веки. Медленно, очень медленно он отдалился от своей непомерной усталости и вступил в тот, другой мир.
   Широколицые румяные крестьянки в кружевных чепцах, в руках корзинки. Длинные железные противни скользят по душистой сосновой золе и выплывают из печи, нагруженные хлебами — длинными, плоскими, фигурными, плетеными.
   Звонкое щебетание женских голосов, перебирающих все деревенские новости, и непередаваемый аромат догорающих смолистых ветвей и свежеиспеченного хлеба.
   Небо, небо!

Дата создания: 16 мая 2017 в 12:23
Автор рассказа: Эрик Фрэнк Рассел
Автор: drdown