(пер. с англ. В. Шитикова) 

 

 

 

 Сидя в приемной клиники, Элейн жадно читала свежую газету. Зверь, которого считали пантерой, два месяца терроризировавший окрестности Эппинг-Фореста, застрелен и оказался дикой собакой. Археологи в Судане нашли фрагменты костей, и результаты их исследования, по мнению ученых, могут полностью изменить представления о происхождении человека. Девица, что однажды танцевала с младшим отпрыском королевской фамилии, найдена убитой недалеко от Клэпхема. Пропал яхтсмен-одиночка, совершавший кругосветное плавание… Элейн с одинаковым увлечением изучала сводки и о мировых, и о житейских событиях — пусть хоть что-то отвлечет ее от предстоящего осмотра; но сегодняшние новости были похожи на вчерашние, изменились только заголовки. 

 Доктор Сеннет сообщил ей, что заживление идет нормально изнутри и снаружи и что она вполне может вернуться к своим обязанностям, как только почувствует достаточную психологическую уверенность. Ей следует еще раз записаться на прием в первую неделю нового года, сказал доктор, а затем пройти окончательный осмотр. 

 Мысль о том, чтобы сесть в автобус и вернуться домой, казалась Элейн невыносимой после стольких часов томительного ожидания. Она решила пройти пару остановок пешком: прогулка будет для нее полезна. 

 Однако эти планы оказались слишком смелыми. Уже через несколько минут Элейн почувствовала тошноту, и в нижней части живота появилась тупая боль. Тогда она свернула с дороги в поисках места, где можно отдохнуть и попить чаю. Не мешало бы поесть, хотя она никогда не отличалась хорошим аппетитом, а после операции и подавно. Элейн побрела дальше. Отыскала небольшой ресторанчик, где не шумели посетители, хотя было уже без пяти час — время ланча. Невысокая женщина с волосами вызывающего неестественно-рыжего, цвета подала ей чай и омлет с грибами. Элейн попыталась поесть, но не смогла. Официантка забеспокоилась. 

 — Вам не нравится еда? — спросила она немного раздраженно. 

 — О нет, — уверила ее Элейн, — мне очень нравится. 

 Тем не менее официантка выглядела обиженной. 

 — Будьте любезны, принесите еще чаю, — сказала Элейн. 

 Она отодвинула тарелку, чтобы официантка ее забрала. Вид пищи, застывшей на простой белой тарелке, казался отталкивающим. Она ненавидела свою неуместную чувствительность: это абсурдно, если тарелка с недоеденными яйцами вызывает отвращение. Но Элейн ничего не могла с собой поделать, все напоминало ей о ее потере. И гибель — когда после мягкого ноября внезапно наступили морозы — луковиц растений на подоконнике; и воспоминания о дикой собаке, застреленной в Эппинг-Форесте, про которую она читала утром. 

 Официантка принесла горячего чаю, но так и не забрала тарелку. Элейн окликнула женщину, та нехотя подчинилась. 

 Кроме Элейн, посетителей в заведении не осталось, и официантка деловито собирала со столов обеденные меню, заменяя их вечерними. Элейн сидела и задумчиво смотрела в окно. Пелена зеленовато-серого дыма в считанные минуты заволокла улицу, затмив солнечный свет. 

 — Опять жгут, — проворчала официантка. — Этот проклятый запах проникает повсюду. 

 — Что жгут? 

 — Там был какой-то общественный центр. Его сносят и строят новый. Бездонная бочка для денег налогоплательщиков. 

 Дым и вправду уже проникал в ресторан. Элейн он не показался неприятным: это было сладкое, благоухающее напоминание об осени, ее любимом времени года. Заинтересовавшись, она допила чай, расплатилась и решила побродить и посмотреть, откуда этот дым. Ей не пришлось далеко идти. В конце улицы она обнаружила небольшой сквер — там и располагалось здание. Впрочем, ее ждал один сюрприз: то, что официантка назвала общественным центром, на самом деле оказалось церковью. Точнее, когда-то ею являлось. Свинец и шифер уже содрали с кровли, открыв небу торчащие брусья, окна без стекол зияли пустотой, с лужайки около здания исчез дерн, и два дерева, росшие там, срублены. Их погребальный костер и рождал тот мучительно-сладкий запах. 

 Вряд ли этот дом когда-то было прекрасным, но даже его руины позволяли догадаться, что он обладал некой притягательной силой. Обветренные камни не сочетались с кирпичом и бетоном окружающих строений, но участь осажденного (рабочие уже взялись за дело, и бульдозер стоял наготове, жадный до разрушения) придавала ему некое очарование. 

 Рабочие заметили Элейн, но никто не попытался ее удержать, когда она прошла через сквер к главному церковному входу и заглянула внутрь. Лишенный декоративной кладки, кафедры, скамей, купели и прочего, храм стал просто помещением с каменными стенами, не имеющим никакой особой атмосферы и не вызывающим эмоций. Впрочем, кто-то все же нашел здесь для себя нечто интересное: в дальнем углу церкви спиной к Элейн стоял человек и пристально разглядывал землю. Заслышав шаги, он виновато обернулся. 

 — О, — сказал он, — я только зашел на минутку. 

 — Ничего страшного, — ответила Элейн. — Похоже, мы оба вторглись в чужие владения. 

 Мужчина кивнул. Он был одет скромно, даже невзрачно, и на этом фоне выделялся зеленый галстук-бабочка. Черты его лица, вопреки стилю одежды и седым волосам, оказались на удивление невозмутимыми, словно ни улыбка, ни морщины, придающие ему хмурый вид, никогда не нарушали их совершенного спокойствия. 

 — Довольно грустная картина, не так ли? — сказал он. 

 — Вы бывали раньше в этой церкви? 

 — Приходилось, — ответил он. — Но она никогда не была популярна. 

 — Как она называется? 

 — Церковь Всех Святых. Скорее всего, была построена в конце семнадцатого века. Вы интересуетесь церквями? 

 — Не очень. Просто я увидела дым и… 

 — Сцены разрушения всех привлекают, — заметил он. 

 — Да, — отозвалась она, — наверное, вы правы. 

 — Все равно что наблюдать за похоронной процессией. Только не своей, да? 

 Элейн что-то пробормотала в ответ, но мысли ее были уже далеко. Опять клиника. Опять боль и выздоровление. Опять ее жизнь, спасенная ценой другой, несостоявшейся жизни. «Только не своей». 

 — Меня зовут Кэвенаг, — он шагнул к ней и протянул руку. 

 — Рада познакомиться, — ответила она. — Я Элейн Райдер. 

 — Элейн, — сказал он, — замечательно. 

 — Вы, очевидно, пришли взглянуть в последний раз на это место, прежде чем оно навсегда исчезнет? 

 — Да, вы правы. Я разглядывал надписи на каменных плитах, на полу. Некоторые из них весьма красноречивы. — Он смел ногой строительный мусор с одной из плиток. — Жаль, если все пропадет. Уверен, они просто раздробят эти камни, когда начнут вскрывать пол… 

 Она взглянула под ноги на плитки, разбросанные тут и там На многих значились лишь имена и даты, но имелись и надписи. Слева от того места, где стоял Кэвенаг, Элейн увидела плитку с полустертым рельефным изображением перекрещенных, наподобие барабанных палочек, берцовых костей и краткой фразой: «Искупи время». 

 — Должно быть, в свое время внизу устроили склеп, — сказал Кэвенаг. 

 — Да, понимаю. А это люди, которые там погребены. 

 — Ну да, я тоже не вижу другого объяснения этих надписей. Я хотел попросить рабочих… — Он помолчал, раздумывая. — Боюсь показаться вам не вполне нормальным… 

 — О чем вы? 

 — В общем, я хотел попросить рабочих не разрушать эти занятные камни. 

 — По-моему, это совершенно нормально, — ответила Элейн. — Они очень красивы. 

 Он заметно воодушевился ее ответом. 

 — Пожалуй, прямо сейчас пойду и поговорю с ними. Я ненадолго, вы меня извините? 

 Оставив ее в центральном нефе, как брошенную невесту, он вышел потолковать с одним из рабочих. Элейн медленно пошла к тому месту, где раньше был алтарь, читая по пути имена. Кому теперь дело до людей, что лежат здесь? Они умерли двести лет назад, их ждала не любовь потомков, но забвение. И тут неосознанные надежды на жизнь после смерти, которые она хранила все тридцать четыре года, улетучились. Ее больше не отягощали призрачные видения загробной жизни. Однажды — может быть, сегодня — она умрет, как умерли все эти люди, и это не станет событием. Зачем к чему-то стремиться, на что-то надеяться, о чем-то мечтать. Элейн думала об этом, стоя в круге мутного солнечного света, и была почти счастлива. 

 Переговорив с бригадиром, вернулся Кэвенаг. 

 — Так и есть, внизу склеп, — сказал он. — Но его еще не вскрывали. 

 — О-о… 

 Они все еще там, под ногами, подумала она Прах и кости. 

 — По-видимому, рабочие пока не могут проникнуть внутрь. Все входы тщательно закрыты. Поэтому сейчас копают вокруг фундамента. Ищут вход. 

 — Склепы всегда столь тщательно закрывают? 

 — Но не так, как этот. 

 — Может быть, там вообще нет входа? — предположила она. 

 Кэвенаг воспринял это замечание очень серьезно. 

 — Может быть, — сказал он. 

 — Они оставят вам что-нибудь из камней? 

 Он покачал головой. 

 — Они говорят, это не их дело. Они — исполнители. Очевидно, есть специальная бригада, чтобы проникнуть внутрь и перенести останки к новому месту захоронения. С соблюдением всех церемоний. 

 — Больше, чем им теперь нужно, — проговорила Элейн, глядя на камни под ногами. 

 — Да, пожалуй, — отозвался Кэвенаг. — Все это кажется несоответствующим реальности. Или мы, выходит, совсем перестали бояться Бога. 

 — Возможно. 

 — Как бы то ни было, мне предложили прийти через пару дней и поговорить с перевозчиками. 

 Элейн рассмеялась при мысли о переезде мертвецов: она представила, как они упаковывают свои пожитки. Кэвенаг был доволен своей шуткой, пусть и непроизвольной. На волне успеха он предложил: 

 — Может быть, выпьете со мной? 

 — Боюсь, что не смогу составить вам компанию, — откликнулась она. — Я очень устала. 

 — Мы могли бы встретиться позже, — сказал он. 

 Она отвела взгляд от его загоревшегося желанием лица. Что ж, он довольно мил, хоть и простоват. Элейн понравились его зеленый галстук — как насмешка на фоне общей непритязательности — и его серьезность. Но она не могла представить себя рядом с ним; во всяком случае, сегодня. Она извинилась и объяснила, что еще не оправилась после болезни. 

 — Тогда, может быть, завтра? — поинтересовался он вежливо. 

 Отсутствие нажима в его предложении казалось убедительным, и Элейн ответила: 

 — Да, с удовольствием. Спасибо. 

 Перед тем как расстаться, они обменялись телефонами. Он, казалось, уже предвкушал предстоящее свидание, и это было приятно: несмотря на все свои беды, Элейн почувствовала, что остается женщиной. 

 Вернувшись домой, она обнаружила посылку от Митча и голодную кошку у порога. Накормив страждущее животное, она приготовила кофе и вскрыла посылку. Там, упакованный в бумагу, лежал шарф — как раз по ее вкусу. Невероятная интуиция и на этот раз не подвела Митча. В записке значилось: «Это твой цвет. Я люблю тебя. Митч». Она хотела тут же схватить телефон и позвонить ему, но вдруг возможность услышать его голос показалась Элейн опасной. Митч обязательно спросит, как она себя чувствует, а она ответит, что все в порядке. Он будет настаивать: ну а все-таки? Тогда она скажет: я пуста, они вытащили из меня половину внутренностей, черт побери, и у меня никогда уже не будет ребенка ни от тебя, ни от кого другого, понял? От одной мысли о таком разговоре ее начали душить слезы; в порыве необъяснимого гнева она затолкала шарф в шелестящую бумагу и сунула в самый глубокий ящик комода. Проклятье — теперь он старается и делает подарки, а раньше, когда Элейн так нуждалась в нем, он твердил лишь о своем отцовстве и о том, что ее опухоли отказывают ему в этом. 

 Вечер был ясным, холодная кожа неба растянулась от края до края. Не хотелось опускать шторы в передней, потому что сгущающаяся синева была слишком прекрасна. Элейн сидела у окна и смотрела на сумерки. Лишь когда угас последний луч, она задернула темное полотно. 

 У нее не было аппетита, но она заставила себя немного поесть и с тарелкой села к телевизору. Еда все не кончалась, она убрала поднос и дремала, глядя на экран лишь урывками. Она уже прочла обо всем утром: заголовки новостей не изменились. 

 Впрочем, одно сообщение привлекло ее внимание: интервью с яхтсменом-одиночкой Майклом Мэйбери, которого подобрали после недельного дрейфа в Тихом океане. Сюжет передавали из Австралии, и качество передачи было плохим, бородатое и сожженное солнцем лицо Мэйбери то и дело исчезало с экрана. Изображение пропадало, и рассказ о неудавшемся плавании воспринимался на слух, в том числе и о событии, которое, похоже, глубоко потрясло путешественника. Он попал в штиль, и, поскольку судно не имело мотора, ему пришлось ждать ветра. Но ветра все не было. Прошла целая неделя, а он не сдвинулся ни на километр. Океан оставался безразличным к его судьбе, ничто — ни птица, ни проходящее судно — не нарушало безмолвия. С каждым часом он все сильнее чувствовал клаустрофобию, и на восьмой день его охватила паника. Обвязав себя тросом, он отплыл от яхты, чтобы вырваться из тесного пространства палубы. Но, отплыв от яхты и наслаждаясь теплым спокойствием воды, он не захотел возвращаться. А что, если развязать узел, подумал он, и уплыть совсем? 

 — Почему у вас возникла эта странная мысль? — спросил репортер. 

 Мэйбери нахмурился. Он достиг кульминации в своем рассказе, но явно не желал продолжать. Репортер повторил вопрос. 

 Наконец, запинаясь, Мэйбери заговорил. 

 — Я оглянулся на яхту, — сказал он, — и увидел, что кто-то стоит на палубе. 

 Репортер не поверил своим ушам и переспросил: 

 — Кто-то стоит на палубе? 

 — Да, это так, — сказал Мэйбери. — Там кто-то был. Я видел фигуру совершенно отчетливо: она передвигалась по палубе. 

 — Вы… Вы разглядели, кем был этот безбилетный пассажир? — последовал вопрос. 

 Мэйбери помрачнел, понимая, что его словам не доверяют. 

 — Так кто же там был? — не унимался репортер. 

 — Не знаю, — ответил Мэйбери — Наверное, Смерть. 

 — Но вы в конце концов вернулись на яхту. 

 — Конечно. 

 — И никаких следов? 

 Мэйбери посмотрел на репортера, и выражение презрения мелькнуло на его лице. 

 — Но ведь я выжил, не так ли? 

 Репортер пробормотал, что не вполне понимает его. 

 — Я не тонул, — сказал Мэйбери. — Я мог бы умереть, если бы захотел Отвязал бы трос и пошел на дно. 

 — Но вы этого не сделали. А на следующий день… 

 — На следующий день поднялся ветер. 

 — Это необыкновенная история, — заявил репортер, довольный, что самая «цепляющая» часть интервью благополучно осталась позади. — Вы, должно быть, уже предвкушаете встречу со своей семьей, как раз под Рождество… 

 Элейн не слышала заключительного обмена остротами. Мысленно она была привязана тонким тросом к своей комнате, ее пальцы перебирали узел. Если Смерть способна найти лодку в пустыне Тихого океана, почему она не может найти ее? Сидеть рядом с ней, когда она спит. Подстерегать ее, когда она предается горю. Элейн встала и выключила телевизор. Квартира мгновенно погрузилась в безмолвие. Срывающимся голосом она крикнула в тишину, но никто не ответил. Вслушиваясь, она ощутила соленый вкус во рту — океан, без сомнений. 

 

 Выйдя из клиники, она получила сразу несколько приглашений отдохнуть и оправиться после болезни. Отец предлагал ей поехать в Абердин, сестра Рэйчел звала на несколько недель в Букингемшир, и, наконец, раздался жалостливый звонок от Митча — он приглашал провести отпуск вместе. Элейн отказала им всем под предлогом, что ей нужно как можно скорее восстановить привычный ритм жизни: вернуться к работе, к коллегам и друзьям. На самом деле причины были глубже. Она боялась сострадания, боялась, что слишком привяжется к родным людям и станет во всем полагаться на них. Природная склонность к независимости, в свое время приведшая Элейн в этот неприветливый город, вылилась в осмысленный вызов всепобеждающему инстинкту самосохранения, Она знала, что если откликнется на ласковые призывы, то непременно пустит корни в отеческую землю и ничего не увидит вокруг еще целый год. И кто знает, какие события пройдут мимо нее! 

 Итак, Элейн достаточно окрепла и вернулась к работе, рассчитывая, что это поможет ей восстановить нормальную жизнь. Но какие-то прежние навыки она утратила. Каждые несколько дней она слышала какую-нибудь реплику или ловила на себе взгляд, заставлявшие ее понять, что к ней относятся с настороженной предупредительностью. Ей хотелось плюнуть в лицо этим подозрениям и заявить, что она и ее матка — вовсе не одно и то же и удаление последней не столь уж трагично. 

 Но сегодня по дороге в офис она не была уверена, что подозрения ошибочны. Элейн казалось, что она не смыкала глаз уже неделю, хотя в действительности спала долго и глубоко каждую ночь. Из-за огромной усталости ее веки слипались, и все в тот день виделось ей отдаленно, словно она отплывала все дальше и дальше от своего рабочего стола, от своих чувств, от своих мыслей. Дважды она обнаруживала, что ведет беседу сама с собой, и удивлялась — кто же с ней говорит? Нет, это не могла быть Элейн: она слушала слишком внимательно. 

 А потом, после обеда, все обернулось как нельзя хуже. Ее вызвали в офис управляющего и предложили сесть. 

 — Ну, как дела, Элейн? — спросил мистер Чаймз. 

 — Все в порядке, — ответила она. 

 — Тут небольшое дело… 

 — Что за дело? 

 Чаймз выглядел смущенным. 

 — Ваше поведение, — наконец сказал он. — Ради бога, Элейн, не подумайте, что я вмешиваюсь в чужие дела. Просто вам, видимо, нужно еще время, чтобы окончательно восстановить силы. 

 — Я в полном порядке. 

 — Но ваши рыдания… 

 — Что? 

 — Вы сегодня целый день плачете. Это беспокоит нас. 

 — Я плачу? — удивилась она. — Я не плачу. 

 Управляющий был озадачен. 

 — Но вы плачете весь день. Вы и сейчас плачете. 

 Элейн судорожно поднесла руку к щеке. Да, так и есть: она действительно плакала. Ее щеки были мокрыми. Она встала, потрясенная собственным поведением. 

 — Я… Я не знала, — проговорила она. 

 Ее слова звучали нелепо, но это была правдой. Она действительно не знала. Только сейчас, поставленная перед фактом, она ощутила соленый вкус в горле, и вместе с ним пришло воспоминание, что все началось прошлым вечером перед телевизором. 

 — Почему бы вам не отдохнуть денек? 

 — Да, конечно. 

 — Отдохните неделю, если хотите, — сказал Чаймз. — Вы полноправный член нашего коллектива, Элейн, нет никаких сомнений. Мы не хотим, чтобы вы как-то повредили себе. 

 Последняя фраза больно ударила ее. Неужели они думают, будто она склонна к самоубийству? Не потому ли они так заботливы? Бог свидетель, это всего лишь слезы, и она настолько безразлична к ним, что даже их не замечала. 

 — Я пойду домой, — сказала она. — Спасибо за… за ваше участие. 

 Управляющий посмотрел на нее сочувственно. 

 — Должно быть, вам пришлось многое пережить, — сказал он. — Мы все понимаем, хорошо понимаем. Если у вас возникнет потребность поговорить об этом, то в любое время… 

 Ей хотелось поговорить, но она поблагодарила его еще раз и вышла. 

 Перед зеркалом в уборной она поняла наконец, что и в самом деле ужасно выглядит. Кожа горела, глаза опухли. Она кое-как привела себя в порядок, надела пальто и пошла домой. Но, добравшись до подземки, она осознала: возвращение в пустую квартиру — не самый правильный шаг. Она снова будет терзаться своими мыслями, снова будет спать (она очень много спала эти дни, и совершенно без сновидений), но так и не обретет душевного равновесия. Колокол с часовни Святого Иннокентия, разливая звон чистому и ясному дню, напомнил ей о дыме, сквере и мистере Кэвенаге. Она решила, что это как раз подходящее место, чтобы прогуляться и развеяться. Наслаждаться солнцем и думать. Не исключено, что она встретит там своего ухажера. 

 Она довольно быстро нашла дорогу к церкви Всех Святых, но там ее ожидало разочарование. Рабочая площадка была окружена кордоном, стояли несколько полицейских постов, между ними — красное флуоресцирующее заграждение. Площадку охраняли не менее четырех полицейских, они направляли прохожих в обход сквера. Рабочие со своими кувалдами были изгнаны из-под сени Всех Святых, и теперь за ограждением находилось множество людей в форме и штатских: одни что-то глубокомысленно обсуждали, другие стояли среди мусора и разглядывали несчастную церковь. Южный неф и большая площадь вокруг него были скрыты от глаз любопытных брезентом и черным пластиковым покрытием Время от времени кто-нибудь высовывался из-за этой завесы и переговаривался со стоящими на площадке. Все они, как заметила Элейн, были в перчатках; на некоторых надеты и маски. Это выглядело так, словно они делают необычную хирургическую операцию под защитным экраном. Может, у Всех Святых тоже опухоль в кишках? 

 Элейн подошла к одному из полицейских. 

 — Что там происходит? 

 — Фундамент неустойчив, — ответил тот. — Здание может рухнуть в любую минуту. 

 — Почему они в масках? 

 — Просто мера предосторожности, чтоб защититься от пыли. 

 Элейн не стала спорить, хотя ответ показался ей неубедительным. 

 — Если вам нужно на Темпл-стрит, обойдите вокруг, — сказал полицейский. 

 Больше всего ей хотелось остановиться и посмотреть, что будет дальше. Однако она побаивалась соседства с четверкой в полицейской форме, поэтому решила не искушать судьбу и отправилась домой. Не успела она выйти на главную улицу, как заметила неподалеку на перекрестке знакомую фигуру. Ошибиться невозможно — Кэвенаг. Она окликнула его, хотя он уже почти скрылся из виду. Элейн с удовольствием увидела, что он вернулся и приветливо ей кивнул. 

 — Чудесно, — проговорил он, пожимая ей руку. — Признаться, не ожидал увидеть вас так скоро. 

 — Я пришла взглянуть на останки церкви, — ответила она. 

 Его лицо зарумянилось от мороза, и глаза блестели. 

 — Я так рад, — воскликнул он. — Не откажетесь от чашки чаю? Здесь неподалеку. 

 — С удовольствием. 

 По дороге она спросила, что ему известно о происходящем с церковью Всех Святых. 

 — Это из-за склепа, — сказал он, подтверждая ее подозрения. 

 — Они его вскрыли? 

 — Точно известно, что они нашли вход. Я был там утром. 

 — По поводу ваших камней? 

 — Именно так. Но к тому времени они уже успели все накрыть брезентом. 

 — Некоторые из них в масках. 

 — Думаю, внизу воздух не слишком-то свежий. Очень много времени прошло. 

 Ей вспомнилась брезентовая завеса — между ней и тайной: 

 — Интересно, что бы там могло быть? 

 — Страна чудес, — отозвался Кэвенаг. 

 Ответа она не поняла, но не стала переспрашивать, во всяком случае сразу. Но позже, когда они разговаривали уже целый час, она почувствовала себя свободнее и вернулась к его словам. 

 — Вы что-то говорили о склепе… 

 — Что? 

 — Что там страна чудес. 

 — Я так сказал? — Он немного смешался. — Что вы должны были подумать обо мне? 

 — Вы просто меня заинтриговали. Я хотела бы понять, что вы имели в виду. 

 — Мне нравится бывать там, где мертвые, — сказал он. — Всегда нравилось. Кладбища бывают очень красивые, вам не кажется? Мавзолеи, надгробия, потрясающее мастерство, с которым они сделаны. Мертвые иногда вознаграждают нас за внимание к ним. — Он посмотрел на Элейн, чтобы убедиться, что ее не покоробило от этих слов. Встретив лишь спокойную заинтересованность, он продолжал: — Временами могилы очень красивы. В них есть нечто волшебное. Досадно, что все пропадает зря среди гробовщиков и распорядителей похорон. — Он лукаво прищурился. — Уверен, в том склепе есть на что посмотреть. Странные знаки. Удивительные знаки. 

 — Я лишь один раз в жизни видела покойника. Свою бабушку. Я тогда была очень маленькой. 

 — Наверно, это стало очень важным впечатлением для вас. 

 — Нет, не думаю. По правде говоря, я плохо помню. Вспоминаю только, что все плакали. 

 — Да-а. — Он глубокомысленно покачал головой. — Это так эгоистично, — сказал он, — вам не кажется? Отравлять последнее прощание соплями и всхлипами. 

 Он вновь посмотрел на ее реакцию и вновь с удовлетворением убедился, что она слушает спокойно. 

 — Мы ведь плачем по себе, не так ли? Не по покойнику. Покойнику уже ничего не нужно. 

 Элейн тихо ответила: 

 — Да. — И потом громче: — Бог свидетель, это так. Всегда по себе… 

 — Вы видите, сколь многому мертвые могут научить, не ударив костью о кость? 

 Она рассмеялась, он присоединился к ее смеху. Она ошиблась при первой встрече, полагая, что он никогда не улыбается; это было не так. Но едва смех затих, черты его лица вновь обрели то мрачное спокойствие, какое она отметила при знакомстве. 

 Еще полчаса она слушала лаконичные реплики Кэвенага, а потом он заторопился по делам. Элейн поблагодарила его за компанию и сказала: 

 — Я не смеялась уже несколько недель. Я вам очень благодарна. 

 — Вам нужно смеяться, — отозвался он. — Это вам к лицу. — И добавил: — У вас прекрасные зубы. 

 После его ухода она думала об этом странном замечании, а также о дюжине других, что он наговорил в тот день. Без сомнения, он оказался одним из самых неординарных людей, каких она когда-либо встречала, но в ее жизнь он вошел только сейчас — со своим безудержным желанием говорить о склепах, мертвецах и красоте ее зубов. Он совершенно отвлек внимание Элейн от ее нынешних странностей, показав их незначительность в сравнении с его собственными. Домой она шла в приподнятом настроении. Если бы она не знала себя слишком хорошо, то могла бы подумать, что немного влюбилась в него. 

 По дороге домой и потом, вечером, она все думала о его шутке насчет мертвецов, ударяющих костью о кость. Эти мысли неизбежно привели ее к тайнам, скрывающимся в склепе. Однажды возникнув, ее любопытство не могло утихнуть; у Элейн зрело убеждение, что она непременно должна проскользнуть сквозь заграждения и увидеть место захоронения собственными глазами. Раньше она не давала волю подобным желаниям. (Сколько раз она уходила с места событий, укоряя себя за излишнюю любознательность!) Но Кэвенаг узаконил ее страсть своим ужасающим энтузиазмом относительно кладбищенских тайн. И вот теперь, когда табу снято, она захотела вернуться к церкви Всех Святых и заглянуть Смерти в лицо. Встретив Кэвенага в следующий раз, у нее будет о чем ему рассказать. Едва родившись, идея дала буйные всходы: поздним вечером Элейн оделась и устремилась к скверу. 

 Было уже почти двенадцать, когда она наконец добралась до церкви Всех Святых, где еще продолжались работы. Прожекторы, смонтированные на опорах и на стене самой церкви, освещали место действия. Трое техников («перевозчики», как их назвал Кэвенаг) с измученными лицами и тяжелым морозным дыханием стояли перед брезентовым покрытием Спрятавшись, Элейн наблюдала за ходом событий. Ее пробирал холод, рубцы от операции ныли, но было уже ясно, что вечерняя работа возле склепа близится к концу. Перебросившись парой фраз с полицейскими, техники удалились. Покидая площадку, они оставили гореть только один прожектор: церковь, брезент и смерзшаяся грязь погрузились в причудливую игру теней. 

 Двое полицейских, поставленных охранять место, не очень ревностно отнеслись к своим обязанностям Какому идиоту взбредет в голову грабить могилы в такое время, не без оснований решили они, и в такой холод? Несколько минут они отбивали чечетку на улице, а потом ретировались в относительный комфорт рабочего домика. Когда стражи скрылись, Элейн выбралась из своего укрытия и с максимальной осторожностью двинулась к заграждению, отделяющему одну зону от другой. В домике играло радио, его звуки («Музыка для влюбленных от заката до рассвета», — проворковал далекий голос) заглушали скрип шагов по схваченной морозом земле. 

 Проникнув за кордон на запретную территорию, она пошла более решительно. Быстро пересекла твердую землю и притаилась возле церкви. Прожектор бил ярким светом, в его лучах дыхание казалось плотным, как дым, что она видела вчера. Музыка для влюбленных мурлыкала где-то сзади. Никто не вышел из домика, чтобы воспрепятствовать вторжению. Не было никаких сирен. Элейн спокойно добралась до края брезентового покрытия и заглянула под него. 

 Судя по тщательности, с какой работали землекопы, они получили инструкцию копать ровно на восемь футов по периметру церкви, чтобы отрыть фундамент. Так они нашли вход в усыпальницу, в свое время тщательно спрятанный. Не только наваленная возле стены земля скрывала его — сама дверь в склеп была удалена, и каменщики замуровали проем. Очевидно, все делалось на скорую руку, работа была грубой. Они просто завалили проход первыми попавшимися под руку камнями и замазали плоды своих усилий известковым раствором. Хотя раскопки сильно попортили известковое покрытие, на нем все же просматривался нацарапанный кем-то шестифутовый крест. 

 Однако все старания спрятать склеп и предохранить его от безбожников крестом не помогли Печать с тайны сорвана: известь соскоблена, камни выворочены. В середине дверного проема зияла брешь — достаточно большая, чтобы проникнуть внутрь. Без колебаний Элейн спустилась по земляному склону и протиснулась в дыру. 

 Она ожидала, что внутри будет тепло, и прихватила с собой зажигалку, которую три года назад подарил ей Митч. Элейн принялась изучать обстановку, выхватываемую из тьмы неровным колеблющимся светом. Собственно, это был еще не склеп, а своего рода вестибюль: в ярде впереди виднелась другая стена и другая дверь. Эту дверь не замуровали камнями, но на ней чья-то рука тоже нацарапала крест. Элейн подошла к двери. Вместо замка — видимо, снятого землекопами — была намотана веревка. Сделали это второпях, усталыми пальцами. Развязать веревку не составило большого труда для Элейн, хотя это пришлось делать обеими руками и, как результат, оказаться в темноте. 

 Уже распутав узел, она услышала голоса. Полицейские, черт бы их побрал, покинули домик и, несмотря на ужасную погоду, начали обход. Она оставила веревку и вжалась в стену вестибюля. Полицейские приближались: они обсуждали своих детей и повышение цен на рождественские развлечения. Теперь голоса раздавались в нескольких ярдах от входа в склеп (или Элейн так казалось), под брезентовым навесом. Впрочем, они не собирались спускаться вниз и закончили осмотр на обрыве перед спуском. Голоса стихли. 

 Довольная тем, что осталась незамеченной, Элейн вновь чиркнула зажигалкой и вернулась к двери. Она была большой и невероятно тяжелой, первая попытка сдвинуть ее с места потерпела неудачу. Элейн налегла еще раз, и дверь, скрипя по гравию, сдвинулась. Наконец она открылась настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Пламя зажигалки колыхнулось, будто что-то дохнуло на него изнутри; на мгновение цвет его стал не желтым, а электрически голубым. Впрочем, Элейн не стала из-за этого задерживаться и поскорее протиснулась в обещанную страну чудес. 

 Теперь пламя горело ярче и приобрело синевато-багровый цвет. На мгновение его блеск ослепил Элейн. Она зажмурилась, а затем осмотрелась. 

 Итак, это и есть Смерть. Здесь не было ни искусства, ни блеска, о которых говорил Кэвенаг, ни окутанных саваном безмолвия изваяний на холодных мраморных плитах, ни пышных гробниц, ни афоризмов о бренности человеческой природы; не было имен и дат. Многие покойники даже не имели гробов. 

 Повсюду виднелись кучи мертвецов: целые семьи втиснуты в ниши, рассчитанные на одного, остальные десятками валялись там, где их торопливо бросили равнодушные руки. Общая картина — хотя и абсолютно неподвижная — была пронизана паникой. Она проступала на лицах лежавших на полу мертвецов: рты широко раскрыты в беззвучном крике, углубления высохших глазниц зияют ужасом. Похоже, захоронения в дальнем углу превратились сначала в свалку грубо сколоченных гробов с одним крестом на крышке, а затем — в нагромождение трупов; ритуалы и сам обряд погребения — все было забыто в нарастающей истерии. 

 Несомненно, случилось какое-то несчастье. Внезапный наплыв мертвецов — мужчины, женщины, дети (прямо под ногами Элейн лежал труп ребенка, не прожившего и одного дня) умирали в таких количествах, что не оставалось времени даже закрыть им глаза, перед тем как они найдут последнее пристанище в этом подземелье. Возможно, гробовщики тоже умерли и покоятся здесь среди своих клиентов, а также изготовители саванов и священники. Все произошло за один апокалиптический месяц (или неделю), уцелевшие родственники были слишком потрясены или напуганы, чтобы соблюдать церемонии, и стремились лишь поскорее убрать покойников с глаз долой, чтобы никогда больше не видеть их мертвой плоти. 

 Этой плоти здесь хватало с избытком. Склеп, замурованный и недоступный для разрушительного воздуха, сохранил своих обитателей в неприкосновенности. Теперь же, когда замкнутость тайной обители сокрушена, разложение и распад снова принялись пожирать ткани. Повсюду Элейн наблюдала их работу: язвы и нагноения, вздутия и волдыри. Она увеличила пламя зажигалки, чтобы лучше видеть, хотя зловоние стало настолько сильным, что она почувствовала головокружение. Куда бы она ни светила — повсюду та же скорбная картина. Двое детей лежали рядом, будто спали в объятиях друг друга; женщина в последнюю минуту успела накрасить свое безобразное лицо, словно готовилась к брачному ложу, а не к смертному. 

 Элейн застыла в изумлении, хотя ее любопытство посягало на уединение мертвецов. Здесь было на что посмотреть. Элейн не сможет остаться прежней, увидев эти сцены. Одно из тел, наполовину закрытое другим, особенно привлекло ее внимание: женщина с длинными каштановыми волосами, так густо спадавшими с головы, что Элейн невольно позавидовала. Она подошла ближе, чтобы получше разглядеть, затем, поборов отвращение, крепко взялась за труп, лежащий на женщине, и оттащила его. Труп был сальным на ощупь, он испачкал пальцы Элейн, но это ее не смутило. Мертвая женщина широко раскинула ноги, причем постоянный груз второго мертвеца придавил ее, и тело застыло в неестественной позе. Кровь из раны, от которой она умерла, попала ей на бедра и приклеила юбку к животу и паху. Элейн хотела знать, скончалась ли женщина от преждевременных родов или ее свела в могилу какая-то болезнь. Элейн пристально вглядывалась, наклонялась все ниже, пытаясь уловить прощальный взгляд на полусгнившем лице женщины. Лежишь в таком месте, думала она, а твоя кровь все еще тебя позорит. Когда она увидит Кэвенага в следующий раз, то обязательно скажет ему, насколько он ошибается в своих сентиментальных сказках о тишине и спокойствии того света. 

 Она насмотрелась достаточно, более чем достаточно. Вытирая руки о пальто, она направилась к двери, закрыла ее и замотала веревку так, как было раньше. Затем взобралась по склону и вышла на чистый воздух. Полицейских не было видно, и она проскользнула обратно незамеченной. 

 

 Ее уже ничто не могло тронуть, коль скоро она сумела подавить естественное отвращение и приступ жалости при виде детей и женщины с каштановыми волосами; даже эти чувства — жалость и отвращение — подвластны ей. Глядя на бегущую за машиной собаку, она испытывала больше эмоций, чем в церкви Всех Святых, несмотря на ужасы склепа Ложась в тот день спать, Элейн не чувствовала ни трепета, ни тошноты, но ощущала себя сильной. Что вообще теперь может ее испугать, если она так спокойно вынесла видение смерти? Она спала крепко и проснулась освеженной. 

 Утром она вышла на работу и, извинившись за свое вчерашнее поведение, уверила Чаймза, что чувствует себя как никогда хорошо. Чтобы окончательно реабилитироваться, она старалась быть как можно более общительной, раздавая улыбки направо и налево. Сначала это вызывало некоторое сопротивление; Элейн догадывалась, что сослуживцы боятся принимать первый проблеск солнца за настоящее лето. Но ее поведение не изменилось ни в этот день, ни назавтра, и они начали понемногу оттаивать. К четвергу все забыли о слезах, пролитых Элейн на неделе, и говорили о том, как; хорошо она выглядит. И это было правдой — зеркало подтверждало. Ее глаза сияли, кожа блестела. Вся она была олицетворением жизненной силы. 

 В четверг после обеда, когда она сидела за рабочим столом и разбирала бумаги, прибежала одна из секретарш и принялась, заикаясь, что-то рассказывать. Сослуживцы пришли ей на помощь и сквозь всхлипывания разобрали, что речь идет о Бернис — женщине, с которой Элейн порой обменивалась улыбками на лестнице, не более того. Похоже, с ней что-то случилось: секретарша говорила про кровь на полу. Элейн встала и присоединилась к тем, кто отправился посмотреть, в чем дело. Управляющий уже стоял возле женской уборной, тщетно пытаясь унять любопытство сотрудниц. Кто-то из них — кажется, еще один свидетель — излагал свою версию случившегося: 

 — Она стояла вон там, и вдруг ее затрясло. Думаю, у нее начался какой-то припадок. Кровь пошла из носа, потом изо рта и залила все вокруг. 

 — Нечего вам здесь делать, — настаивал Чаймз. — Пожалуйста, расходитесь. 

 Но никто его не слушал. Принесли одеяла, чтобы накрыть женщину; как только дверь в туалет открылась, все подались вперед. Элейн бросила взгляд на фигуру, бьющуюся в конвульсиях на полу. Ей не хотелось видеть ничего больше. Покинув толпу в коридоре, Элейн вернулась к своему столу. У нее была куча работы — так много упущено за эти горькие дни. В голове пронеслась подходящая фраза: «Искупи время». Элейн занесла ее в записную книжку как напоминание. Откуда такие слова? Она не могла вспомнить, но это было неважно. Иногда в забывчивости есть мудрость. 

 

 Вечером ей позвонил Кэвенаг и пригласил на ужин. Ей очень хотелось рассказать ему о своих приключениях, но все же она отказалась, так как в тот день намечалась небольшая вечеринка — друзья решили отпраздновать ее выздоровление. Элейн спросила, не присоединится ли он к ним? Он поблагодарил за приглашение, но заявил, что большое количество людей всегда пугает его. Она ответила, что это ерунда: ее друзья обрадуются знакомству, а ей будет приятно его представить. На что Кэвенаг ответил, что появится лишь в том случае, если его эго на это согласится, а если не придет, то просит на него не обижаться. Элейн заверила, что он может не бояться. В конце разговора она хитро намекнула, что при встрече расскажет ему кое-что интересное. 

 Следующий день принес плохие новости. Бернис умерла в пятницу рано утром, так и не придя в сознание. Причину смерти до сих пор не установили. В офисе говорили, что она всегда была болезненной — первой среди секретарш простужалась и последней выздоравливала. Был и другой слух, правда, менее популярный — насчет ее личной жизни. Она была довольно привлекательна и весьма неразборчива в выборе партнеров. Не в венерическом ли заболевании, разросшемся до общего заражения, кроется причина ее смерти? 

 Эта новость, занявшая сплетников, плохо повлияла на общий психологический климат. Две девушки в то утро сказались больными, а за обедом аппетит не пропал, похоже, только у Элейн. Но уж она ела за троих. Она была голодна как волк; казалось, в этом есть нечто патологическое. Но желание есть доставляло удовольствие после стольких месяцев апатии. Когда Элейн оглянулась на унылые лица сослуживцев, она почувствовала острую неприязнь к ним: к их дурацкой болтовне, к их примитивным суждениям, к тому, как они обсуждают внезапную смерть Бернис, словно никогда в жизни не задумывались о подобных вещах и изумились, что такое может случиться. 

 Элейн знала обо всем получше. В последнее время она часто была на грани смерти: в течение месяцев, приведших к гистерэктомии[11], когда опухоли словно чувствовали, что на них покушаются, и вдруг увеличились вдвое; на операционном столе, когда хирурги дважды отчаивались ее спасти; и вот недавно, в склепе, лицом к лицу с гниющими трупами. Смерть была повсюду. То, что она так неожиданно ворвалась в их милую компанию, показалось Элейн исключительно забавным. Она ела с вожделением, и пусть себе шепчутся о чем угодно. 

 

 На вечеринку они собрались в доме Рубена — Элейн, Гермиона, Сэм и Нелвин, Джош и Соня. Это было прекрасно — увидеть старых друзей за одним столом, отбросив ранги и амбиции. Все быстро захмелели; языки, уже развязывавшиеся от общения с близкими людьми, развязались окончательно. Нелвин произнес трогательный тост в честь Элейн; Джош и Соня обменялись язвительными замечаниями по поводу протестантизма; Рубен изобразил в лицах приятелей-адвокатов. Было чудесно, как в старые добрые времена, теперь еще и украшенные воспоминаниями. Кэвенаг не появлялся, и Элейн радовалась этому. Вопреки собственным словам, она понимала, что он потерялся бы в их тесном кругу. 

 Уже за полночь, когда общая беседа в гостиной разделилась, Гермиона упомянула о яхтсмене. Хотя она была в другом конце комнаты, Элейн услышала знакомое имя вполне отчетливо. Прервав разговор с Нелвином, она направилась, переступая через ноги, к Гермионе и Сэму. 

 — Я слышу, вы говорите о Мэйбери, — сказала она. 

 — Да, — ответила Гермиона, — мы с Сэмом как раз отметили, как это странно. 

 — Я видела его в новостях, — добавила Элейн. 

 — Печальная история, — отозвался Сэм — То, что случилось. 

 — Почему печальная? 

 — Он говорил о Смерти, что была с ним на лодке… 

 — А потом умер, — закончила Гермиона. 

 — Умер? — переспросила Элейн. — Откуда ты знаешь? 

 — Писали во всех газетах. 

 — Мне было не до газет, — сказала Элейн. — Что же произошло? 

 — Его убили, — уточнил Сэм — Его везли в аэропорт, чтобы отправить домой, и там все случилось. Убили просто так. — Он щелкнул пальцами. — За здорово живешь. 

 — Как печально, — вздохнула Гермиона. 

 Она посмотрела на Элейн, и ее лицо вытянулось в недоумении. Вид Гермионы озадачил Элейн, и тут она поняла — с тем же потрясением, которое она испытала в офисе Чаймза, обнаружив свои слезы, — что улыбается. 

 

 Итак, яхтсмен умер. 

 Когда наутро вечеринка закончилась, когда после прощальных объятий и поцелуев Элейн снова оказалась дома, ее не покидали мысли о последнем интервью Мэйбери. Она вспоминала обожженное солнцем лицо и взгляд, обесцвеченный океанской пустыней, где тот человек чуть не остался навсегда Она думала о странном замешательстве, с каким он рассказывал о своем безбилетном пассажире. И, конечно, о его последних словах, когда его попросили объясниться: 

 — Наверное, Смерть, — сказал он. 

 Он не ошибся. 

 В субботу она встала поздно, не чувствуя похмелья. Ее ожидало письмо от Митча. Она не стала его вскрывать, оставив на камине. Первый снег кружился в воздухе, слишком мокрый, чтобы оставить след на мостовой. Судя по недовольным лицам прохожих, было достаточно морозно. Но Элейн чувствовала, что ей мороз нипочем Хотя квартира не отапливалась, она расхаживала по ней в одном халате и босиком, как будто у нее в животе грелась печка. 

 После кофе она пошла умываться. Паук уже успел свить паутину на плафоне. Элейн сняла ее и спустила в унитаз, потом снова вернулась к раковине. Раньше, раздеваясь, она избегала смотреть на себя в зеркало, но сегодня ее сомнения словно исчезли. Она сняла халат и критически себя осмотрела. 

 Она была приятно удивлена. Грудь была полной и смуглой, кожа красиво блестела, волосы на лобке вились гуще, чем обычно. Шрам от операции все еще побаливал, но его безжизненная бледность тешила женское честолюбие Элейн — как будто теперь изо дня в день знак ее пола будет расти от заднего прохода до пупка (а может, и дальше), раскрывая ее, делая ее ужасающей. 

 Это было невероятно, но именно сейчас, когда хирурги выпотрошили ее, она чувствовала себя как никогда крепкой и сильной. Не менее получаса она стояла перед зеркалом, наслаждаясь своим видом, а ее мысли витали где-то далеко. Наконец она вернулась к умывальнику, потом пошла в комнату, по-прежнему совершенно голая. Она не хотела скрывать свою наготу, скорее наоборот. Она с трудом удержалась, чтобы не выйти так на улицу: пусть знают, с кем имеют дело. 

 Занятая подобными мыслями, она подошла к окну. Снег усилился. Сквозь метель она заметила какое-то движение между соседними домами. Там кто-то был, он смотрел на нее, но Элейн не могла понять, кто. Она следила за наблюдающим в надежде, что он все-таки обнаружит себя, но он не показался. 

 Так она простояла несколько минут, пока не догадалась, что ее нагота отпугнула его. Разочаровавшись, Элейн вернулась в спальню и оделась. Теперь ей снова захотелось есть; она ощутила знакомое чувство неистового голода В холодильнике было почти пусто. Надо выйти и купить продуктов. 

 В супермаркете толпился народ, как обычно в субботу, но толкотня не испортила настроения Элейн. Сегодня ей даже нравилось смотреть на это: на тележки и корзины, набитые продуктами; на детей, чьи глаза жадно загорались при виде сладостей и наполнялись слезами, если они не получали желаемое; на домохозяек, внимательно изучающих достоинства бараньей вырезки, и их мужей, не менее внимательно наблюдающих за молоденькими продавщицами. 

 Она купила продуктов на два дня вдвое больше, чем обычно покупала на неделю; от вида деликатесов и мясных прилавков ее аппетит приобрел разрушительную силу. К тому времени, когда она добралась до дому, ее немного трясло от предвкушения еды. Положив сумки на лестницу и нашаривая ключи, она вдруг услышала, как позади нее хлопнула дверца машины. 

 — Элейн? 

 Это была Гермиона От вина, выпитого прошлым вечером, ее лицо покрылось пятнами, и выглядела она помятой. 

 — С тобой все в порядке? — спросила Элейн. 

 — Речь не обо мне Как ты? — Гермиона была взволнована. 

 — У меня все отлично. А почему бы нет? 

 Гермиона смотрела испуганно. 

 — Соня в тяжелом состоянии, какое-то пищевое отравление. И Рубен тоже. Я пришла, чтобы убедиться, в порядке ли ты. 

 — Да, со мной все хорошо. 

 — Не понимаю, как это могло произойти. 

 — А Нелвин и Дик? 

 — Я не могла им дозвониться. Но Рубен очень плох. Его увезли в больницу на обследование. 

 — Может, зайдешь на чашку кофе? 

 — Нет, спасибо. Мне нужно вернуться к Соне. Просто я боялась, что ты совсем одна и с тобой тоже что-нибудь случится. 

 Элейн улыбнулась. 

 — Ты настоящий ангел, — проговорила она и поцеловала Гермиону в щеку. 

 Гермиона остолбенела. Она отступила, глядя на Элейн с недоумением. 

 — Мне… Мне нужно идти, — сказала она, и ее лицо окаменело. 

 — Я позвоню тебе позже и узнаю, как у них дела. 

 — Хорошо. 

 Гермиона повернулась и пошла через тротуар к своей машине. Она пыталась скрыть свой жест, но Элейн все же заметила; Гермиона поднесла руку к щеке и с силой потерла ее, словно пыталась избавиться от поцелуя. 

 

 Время мух уже прошло, но те, что пережили недавние заморозки, жужжали на кухне, в то время как Элейн доставала хлеб, ветчину и чесночную колбасу из своих запасов. Она чувствовала ужасный голод. Через пять минут она проглотила все мясо и выгрызла изрядную брешь в буханке, а голод был едва утолен. Приступая к десерту — фиги и сыр, — она вспомнила о несчастном омлете, недоеденном в тот день, когда она ходила на прием в клинику. Эта мысль потянула за собой другие: дым, сквер, Кэвенаг, последнее посещение церкви. При мысли о церкви ее охватило жгучее желание еще раз взглянуть на то место, пока оно не исчезло навсегда. Может быть, уже поздно. Тела, наверное, уже упакованы и перенесены, склеп освобожден и вычищен, его стены сломаны. Но она должна увидеть это своими глазами. 

 Столь обильная еда свалила бы Элейн с ног несколько дней назад; но теперь, направляясь к церкви Всех Святых, она чувствовала себя необычайно легко, будто в опьянении. И это не слезливо-сентиментальное опьянение, как с Митчем, а эйфория, от которой Элейн ощущала себя неуязвимой, словно нашла наконец в себе нечто яркое и несокрушимое, и ничто уже не в силах причинить ей вред. 

 Она ожидала увидеть церковь Всех Святых в руинах, но ошиблась. Здание еще стояло, стены были нетронуты, голые балки упирались в небо. Возможно, подумала она, его нельзя разрушить; может быть, Элейн и эта церковь — бессмертная двойня. Ее подозрения укрепились, когда она увидела, что церковь привлекла новую толпу — на сей раз служителей культа. Полицейскую охрану утроили с тех пор, как Элейн была здесь в последний раз. Брезентовая завеса перед входом в склеп теперь представляла собой обширный тент, поддерживаемый строительными лесами и полностью скрывающий все крыло здания. На алтарных служителях, стоявших совсем рядом с тентом, надеты маски и перчатки, на священниках, допущенных в святая святых, — глухие защитные костюмы. 

 Элейн из-за заграждения видела крестные знамения и земные поклоны среди паствы. Людей в защитных костюмах, когда они появлялись из-за тента, обмывали водой, и тонкий запах дезинфекции наполнял воздух ароматом вроде горького ладана. 

 Кто-то из зевак расспрашивал полицейского: 

 — Зачем эти костюмы? 

 — На случай заразы, — последовал ответ. 

 — После стольких лет? 

 — Неизвестно, что там может быть. 

 — Но ведь болезни не сохраняются так долго. 

 — Это чумная яма, — сказал полицейский, — Они просто принимают меры предосторожности. 

 Элейн слушала их разговор, и ее подмывало вмешаться. Она могла бы прояснить все в нескольких словах. В конце концов, она сама — живое доказательство того, что чума, унесшая столько людей в могилу, более не опасна. Элейн дышала могильным смрадом, прикасалась к заплесневелым трупам, и сейчас она здоровее, чем раньше. Но ведь ее не поблагодарят за откровения, не так ли? Эти люди слишком поглощены своими ритуалами и даже, может быть, возбуждены от прикосновения к ужасам; их оживление разжигается от того, что смерть еще здесь. Элейн не станет портить им удовольствие рассказами о своем исключительном здоровье. 

 Она повернулась спиной к священникам с их ритуалами и ладаном и пошла прочь от сквера Когда она отвлеклась от своих мыслей, то заметила знакомую фигуру, наблюдавшую за ней на углу соседней улицы. Встретившись с ней взглядом, человек скрылся, но Элейн его узнала: без сомнений, это Кэвенаг. Она окликнула его и двинулась к нему, но он, опустив голову, быстро удалялся. Она снова его окликнула. Тогда Кэвенаг обернулся с фальшивой улыбкой и зашагал обратно, приветствуя ее. 

 — Вы слышали, что они там нашли? — спросила Элейн. 

 — О да, — ответил он. 

 Несмотря на некоторую близость, установившуюся между ними во время последней встречи, Элейн снова вспомнила первое впечатление: он казался человеком, не испытывающим никаких чувств. 

 — Теперь вам уже не получить тех камней, — сказала она. 

 — Похоже, вы правы, — отозвался он без всякого сожаления. 

 Ей хотелось рассказать ему, как она собственными глазами видела чумную яму. Она надеялась, что от такого известия его лицо просветлеет, но угол солнечной улицы не подходил для подобных разговоров. Кроме того, Кэвенаг, похоже, обо всем уже знал. Он так странно смотрел на Элейн, и от теплоты их предыдущей встречи не осталось и следа. 

 — Зачем вы вернулись сюда? — спросил он. 

 — Просто чтобы взглянуть. 

 — Я польщен. 

 — Польщены? 

 — Тем, что моя тяга к гробницам заразительна. 

 Он все смотрел на Элейн, и она ощутила, насколько холодны его глаза и как неподвижно они блестят. Будто стеклянные, подумала она, а кожа — как чехол, плотно обтягивающий череп. 

 — Мне пора идти, — проговорила она. 

 — По делам или просто так? 

 — Ни то ни другое. Кое-кто из моих друзей болен. 

 — Вот как… 

 Казалось, ему не терпится уйти, и только опасение показаться невежливым удерживает его от того, чтобы убежать. 

 — Может быть, еще увидимся, — сказала она, — Когда-нибудь. 

 — Не сомневаюсь, — с готовностью ответил Кэвенаг и пошел прочь. — А вашим друзьям — мои наилучшие пожелания. 

 

 Даже если бы она захотела передать эти пожелания Рубену и Соне, она не смогла бы этого сделать. До Гермионы она не дозвонилась, до остальных тоже. Ей удалось лишь оставить запись на автоответчике Рубена. 

 Ощущение легкости, которое она чувствовала днем, ближе к вечеру сменилось дремотой. Она еще раз поела, но странное заторможенное состояние не проходило. Чувствовала она себя хорошо, ощущение неуязвимости, пришедшее к ней раньше, оставалось таким же сильным. Но иногда она обнаруживала, что стоит на пороге комнаты и не понимает, как туда попала; или глядела на вечернюю улицу и не была уверена — то ли она наблюдает, то ли за ней. Впрочем, она была по-прежнему счастлива, как и мухи, все еще жужжавшие на кухне, несмотря на наступившие сумерки. 

 Около семи вечера она услышала звук подъезжающей машины, а затем звонок Она подошла к двери квартиры, но не вышла открывать в подъезд. Это, должно быть, опять Гермиона, а ей не хотелось снова заводить грустные разговоры. Не нужна ей ничья компания, разве что мушиная. 

 В дверь звонили все настойчивее, но чем больше звонили, тем тверже становилось ее решение не открывать. Элейн присела возле двери и начала вслушиваться в голоса на лестнице. Там была не Гермиона — какие-то незнакомцы. Теперь они последовательно обзванивали все квартиры на верхних этажах, пока мистер Прюдо не спустился из своей квартиры и не открыл им дверь, что-то бормоча на ходу. Из разговора она уловила только, что дело очень срочное, но ее возбужденный мозг не хотел вдаваться в детали. Они настояли, чтобы Прюдо впустил их в подъезд, подошли к квартире Элейн, тихонько постучали и позвали ее по имени. Она не отвечала. Они еще постучали, сетуя на свою неудачу. Интересно, подумала она, слышат ли они ее улыбку в темноте? Наконец — еще немного поговорив с Прюдо — они оставили Элейн в покое. 

 Она не знала, как долго просидела на корточках под дверью. Когда она поднялась, ее ноги затекли и проснулось чувство голода. Набросившись на еду, Элейн уничтожила почти все утренние запасы. Мухи, кажется, успели за это время принести потомство, они кружили над столом и ползали по одежде. Она их не трогала Им ведь тоже нужно жить. 

 В конце концов она решила немного прогуляться. Но как только она вышла из квартиры, бдительный Прюдо тут же показался на верхних ступеньках и окликнул ее. 

 — Мисс Райдер, подождите. У меня для вас записка. 

 Она уже собиралась захлопнуть перед ним дверь, но подумала, что он все равно не отстанет, пока не вручит ей послание. Он торопливо зашаркал вниз — этакая Кассандра в домашних тапочках. 

 — Приезжала полиция, — объявил он, еще не дойдя до нижней ступеньки. — Они искали вас. 

 — М-м… Они сказали, чего хотят? — спросила она. 

 — Хотят с вами поговорить. Срочно. Двое ваших друзей… 

 — Что с ними? 

 — Они умерли, — сказал он. — Сегодня. От какой-то болезни. 

 Он держал в руке листок из записной книжки. Передавая, на мгновение задержал его в руке: 

 — Они оставили вот этот номер. Вам следует связаться с ними как можно скорее. — И заковылял вверх по лестнице. 

 Элейн взглянула на листок с нацарапанными цифрами. Пока она пробежала глазами все семь, Прюдо уже скрылся. 

 Она вернулась в квартиру. Почему-то не Рубен и Соня занимали ее мысли, а Мэйбери. Он видел Смерть и, казалось, избежал ее, но та семенила за ним, как верный пес, ожидающий момента, чтобы встать на задние лапы и лизнуть хозяина в щеку. Элейн села возле телефона, разглядывая цифры на листке, потом пальцы, державшие листок, и руки, которым принадлежали пальцы. Может быть, прикосновение ее слабых пальцев несет смерть? Может, из-за этого и приходили сыщики, а друзья обязаны ей смертью? Если так, скольких же людей она коснулась за те дни, что прошли после посещения смертоносного склепа? На улице, в автобусе, в магазине, на работе, во время отдыха. Она вспомнила Бернис, распростертую на полу в туалете, и Гермиону, когда та соскребала ее поцелуй, как будто знала, что он принесет несчастье. И тут она поняла ясно, до мозга костей, что ее преследователи правы и все эти дни она вынашивала дитя Смерти. Отсюда и голод, и нынешняя расслабленная удовлетворенность. 

 Она отложила листок и, сидя в полутьме, попыталась установить, где в ней таится источник смерти. На кончиках пальцев? В животе? В глазах? Нет. Ее первое предположение было неверным Это не ребенок, она не вынашивала его в себе. Он был везде. Она и он — синонимы. Раз так, нельзя вырезать злокачественный участок, как вырезали опухоли вместе с пораженными тканями. Не то чтобы Элейн хотела скрыться; но ведь ее будут искать, и она вновь попадет в заточение стерильных комнат, лишенная собственного мнения и достоинства, в угоду их бездушным исследованиям. Эта мысль возмутила ее. Лучше умереть, корчась в агонии, как та женщина с каштановыми волосами в склепе, чем снова попасть им в руки. Элейн порвала листок на мелкие кусочки и швырнула на пол. 

 Теперь уже поздно что-либо менять. Рабочие вскрыли дверь, за которой их поджидала Смерть, жаждущая вырваться на свободу. Смерть сделала ее своим агентом, и — в своей мудрости — наделила неуязвимостью; дала ей силу и ввела в неизъяснимый экстаз; избавила от страха. Элейн же, в свою очередь, распространяла волю Смерти, сама того не замечая до сегодняшнего дня. Десятки, а может быть, сотни людей, зараженных ею за последние несколько дней, вернутся к своим семьям и друзьям, к работе и отдыху и понесут волю Смерти дальше. Они передадут ее своим детям, укладывая их в кроватку, своим любимым в минуты близости. Священники получат ее от прихожан на исповеди, хозяева магазинов — вместе с пятифунтовой банкнотой. 

 Думая обо всем этом — как мор вспыхивает всепожирающим огнем, — Элейн снова услышала звонок в дверь. Они вернулись за ней. И, как в прошлый раз, начали звонить в другие квартиры. Элейн слышала, как спускался по лестнице Прюдо. Теперь он знал, что она дома. И он им скажет. Они начнут стучать, и если она не ответит… 

 Пока Прюдо открывал парадную дверь, Элейн отомкнула черный ход. Выскользнув во двор, она услышала голоса, а затем стук в дверь и требования открыть. Она сняла засов с калитки и выбежала на темную аллею. Когда начали ломать дверь, она была уже далеко. 

 

 Больше всего ей хотелось пойти к церкви Всех Святых, но она понимала, что это навлечет на нее беду. Ее будут поджидать на этом пути, как преступника, которого всегда тянет к месту преступления. И все же ей как никогда хотелось взглянуть в лицо Смерти. Хотелось поговорить с ней. Обсудить ее стратегию. Их стратегию. Хотелось спросить, почему выбор пал именно на Элейн. 

 Стоя на дорожке аллеи, она смотрела, что происходит в доме. Там было не менее четырех человек, снующих туда и сюда. Чем они занимались? Рылись в ее белье и любовных письмах, разглядывали в лупу волосы на простыне, выискивали следы отражения в зеркале? Но если они даже перевернут квартиру вверх дном, обнюхивая каждую царапинку, они не найдут того, что ищут. Пусть стараются. Их подружка сбежала. Остались лишь следы ее слез да мухи вокруг лампочки, поющие ей дифирамбы. 

 

 Ночь была звездной, но по мере того, как Элейн подходила к центру города, рождественские гирлянды на деревьях и домах затмевали свет неба. Хотя большинство магазинов были уже давно закрыты, толпы зевак слонялись по тротуарам, разглядывая витрины. Впрочем, Элейн скоро наскучили все эти куклы и побрякушки и она свернула с центральной улицы на окраину. Здесь было темнее, что как раз соответствовало ее настроению. Смех и музыка вырывались из открытых дверей баров; в игорном заведении наверху раздавались возбужденные голоса, потом обмен ударами; любовники попирали общественную мораль прямо в подъезде; в другом подъезде какой-то бродяга мочился со смаком, как жеребец. 

 Только сейчас, в относительной тишине этого болота, Элейн поняла, что слышит сзади шаги. Кто-то шел за ней, держась на безопасном расстоянии, но не отставал. Погоня? Ее окружали, чтобы схватить и заключить в тесные объятия правосудия? Если так, бегство лишь, отсрочит неизбежное. Лучше встретить их здесь и показать им свою смертоносную силу. Она спряталась, дождалась, пока шаги приблизились, и вышла из укрытия. 

 Это оказались не стражи порядка, а Кэвенаг. Первоначальное замешательство сразу же сменилось недоумением — зачем он ее преследовал? Элейн внимательно посмотрела на него; бледный свет падал на лицо Кэвенага. Кожа на голове так плотно обтягивала череп, что, казалось, сквозь нее можно увидеть кости. 

 «Почему, — пронеслось у Элейн в голове, — я не узнала его раньше? Не поняла при самой первой встрече, когда он говорил о Смерти и ее чарах, что он говорит как ее творец?» 

 — Я шел за тобой, — сказал он. 

 — От самого дома? 

 Он кивнул. 

 — Что они говорили тебе? — спросил он. — Полицейские. Что они тебе сказали? 

 — Ничего такого, о чем бы я сама не догадывалась. 

 — Ты знала? 

 — Может, и так. Должно быть, где-то в глубине души. Помнишь наш первый разговор? 

 Он что-то утвердительно промычал. 

 — Все, что ты говорил о Смерти. Так самовлюбленно. 

 Внезапно он осклабился, обнажив еще больше костей. 

 — Да, — сказал он. — Так что же ты думаешь обо мне? 

 — Я уже тогда что-то поняла. Не знала только, откуда это. Не знала, что принесет будущее. 

 — И что же оно принесло? — спросил он вкрадчиво. 

 Она пожала плечами. 

 — Все это время меня ждала Смерть. Верно? 

 — О, конечно. 

 Кэвенаг был доволен взаимопониманием. Он подошел и дотронулся до ее щеки. 

 — Ты бесподобна, — сказал он. 

 — Не очень. 

 — Но ты так хладнокровна, так спокойно все переносишь. 

 — А чего бояться? — отозвалась она. 

 Он погладил ее по щеке. Ей казалось, что чехол его кожи вот-вот расползется, а мрамор глаз вывалится и разобьется вдребезги. Но для видимости он сохранял свой облик. 

 — Я хочу тебя, — сказал он. 

 — Да, — ответила она. 

 Конечно, это звучало в каждом его слове с самого начала, но она не сразу поняла. Всякая история любви в конечном счете есть история смерти, не о том ли твердят поэты? Почему такая правда хуже любой другой? 

 Им нельзя идти к нему домой, там может быть полиция, говорил он; ведь полицейские должны знать об их романе. К ней тоже, конечно, нельзя. Поэтому они сняли номер в небольшом отеле поблизости. Еще в тусклом лифте он стал гладить ее по волосам, а когда она отстранилась, положил ей руку на грудь. 

 Комната оказалась убогой, но огни с рождественской елки на улице немного украшали ее. Кэвенаг не сводил с Элейн глаз ни на секунду, как будто боялся, что из-за инцидента в лифте она может удрать и забиться в щель. Ему не стоило беспокоиться: она не придала этому значения. Его поцелуи были настойчивы, но не грубы; он раздевал ее несколько неумело (трогательный недостаток, подумала она), но нежно, ласково и торжественно. 

 Элейн удивилась тому, что он не знал о ее шраме: ей пришло в голову, что их близость началась еще на операционном столе, когда она дважды чуть не попала в руки Смерти и дважды хирурги отпугнули ее. Но, может быть, он не сентиментален и забыл об их первой встрече. Как бы то ни было, когда Элейн разделась, он выглядел разочарованным, и в какой-то момент ей показалось, что он готов от нее отказаться. Но это длилось недолго, и вскоре Кэвенаг уже гладил ее по животу и вдоль шрама. 

 — Он прекрасен, — сказал он. 

 Элейн была счастлива. 

 — Я чуть не умерла под анестезией. 

 — Это ерунда. — Он гладил ее тело и мял грудь. Это, казалось, возбуждало его, поскольку следующий вопрос он задал более вкрадчивым голосом: — Что они сказали тебе? 

 Теперь он гладил мягкую ямку между ключицами. За исключением стерильных рук хирурга, Элейн никто не трогал вот уже несколько месяцев, и от легких прикосновений по ее телу пробегала дрожь. Она так забылась в наслаждении, что не смогла ответить. Он снова спросил, лаская ее между ног: 

 — Что они сказали тебе? 

 Задыхаясь от нетерпения, она ответила: 

 — Они оставили мне телефон. Чтобы помочь в случае чего… 

 — Но ведь тебе не нужна помощь? 

 — Нет, — выдохнула она. — Зачем? 

 Элейн лишь смутно различала его улыбку, ей хотелось совсем закрыть глаза Его внешность не возбуждала, многое в его облике (например, абсурдный галстук-бабочка) казалось смешным Закрыв глаза, она могла забыть о таких мелочах, снять с него чехол и увидеть истинный облик. И тогда ее сознание уносилось далеко. 

 Кэвенаг вдруг отстранился, и Элейн открыла глаза. Он торопливо застегивал брюки. На улице слышались раздраженные голоса. Он резко повернул голову в сторону окна, его тело напряглось. Неожиданное беспокойство удивило ее. 

 — Все в порядке, — проговорила она. 

 Он подался вперед и положил руку ей на горло. 

 — Ни слова, — приказал он. 

 Она взглянула на его лицо, покрывающееся испариной. Разговоры на улице продолжались еще несколько минут: там расставались два полуночных игрока. Теперь он успокоился. 

 — Мне показалось, я слышал… 

 — Что? 

 — Что они назвали меня по имени. 

 — Ну кто это может быть? — Она пыталась его успокоить. — Никто не знает, что мы здесь. 

 Он отвел взгляд от окна. После внезапного страха вся его целеустремленность исчезла, лицо обрюзгло, и выглядел он довольно глупо. 

 — Они близко, — сказал он. — Но им никогда не найти меня. 

 — Близко? 

 — Они шли за тобой. — Он снова положил руки ей на грудь. — Они очень близко. 

 Элейн слышала, как в висках бьется пульс. 

 — Но я быстр, — бормотал он, — и невидим. 

 Его рука вновь скользнула к ее шраму и ниже. 

 — И всегда аккуратен, — добавил он. 

 Она прерывисто дышала. 

 — Уверен, они восхищаются мной. Как ты думаешь, они должны мной восхищаться? Тем, что я так точен? 

 Ей вспомнился хаос, царивший в склепе, непристойность и беспорядок. 

 — Не всегда… — промолвила она. 

 Он перестал ее гладить. 

 — Ах да, — сказал он. — Я никогда не проливаю кровь. Это мое правило. Никогда не проливаю кровь. 

 Она улыбнулась его похвальбе. Сейчас она расскажет ему — хотя он и так все знает — о своем посещении склепа и о том, что он там устроил. 

 — Иногда даже ты не в силах остановить кровь, — сказала она. — Но это тебе не в упрек. 

 Он вдруг задрожал. 

 — Что они сказали тебе? Какую ложь? 

 — Ничего, — ответила она, немного смущенная его реакцией. — Что они могут знать? 

 — Я профессионал. — Он снова дотронулся до ее лица. 

 Элейн вновь почувствовала его желание. Кэвенаг навалился на нее всем телом. 

 — Я не хочу, чтобы они лгали обо мне, — заявил он, — Не хочу. — Он поднял голову с ее груди и посмотрел ей в глаза: — Все, что я должен сделать, — это остановить барабанщика. 

 — Барабанщика? 

 — Я должен раз и навсегда остановить его. 

 Рождественские гирлянды с улицы окрашивали его лицо то красным, то зеленым, то желтым — неразбавленные цвета, как в детской коробке с красками. 

 — Я не хочу, чтобы обо мне лгали, — повторил он, — будто я проливаю кровь. 

 — Они ничего не говорили,— уверила она. 

 Он совсем отодвинул подушку и теперь раздвигал ноги Элейн. Его руки дрожали от возбуждения. 

 — Хочешь, покажу тебе, как чисто я работаю? Как легко я останавливаю барабанщика? 

 Не дав ей ответить, он крепко схватил ее за шею. Элейн не успела даже вскрикнуть. Большими пальцами он быстро нащупал дыхательное горло и с силой надавил. Она слышала, как барабанщик бьет все чаще и чаще у нее в ушах. 

 — Это быстро и чисто, — говорил он. Его лицо окрашивалось все в те же цвета: красный, зеленый, желтый; красный, зеленый, желтый. 

 Это ошибка, думала она, ужасное недоразумение, которое она никак не может постичь. Она пыталась найти хоть какое-то объяснение. 

 — Я не понимаю, — хотела она сказать, но сдавленное горло издало лишь бульканье. 

 — Извиняться поздно, — ответил он, тряся головой. — Ты ведь сама ко мне пришла, помнишь? Ты хотела остановить барабанщика. Ведь ты за этим приходила? 

 Его хватка стала еще сильнее. Элейн казалось, что ее лицо разбухло и кровь вот-вот брызнет у нее из глаз. 

 — Разве ты не поняла, что они приходили предостеречь тебя? — выкрикивал. Кэвенаг. — Они хотели разлучить нас, сказав, что я проливаю кровь. 

 — Нет, — пыталась она произнести, но он лишь сильнее сжимал ее горло. 

 Барабанщик оглушительно бил ей в уши. Кэвенаг еще что-то говорил, но Элейн уже ничего не слышала. Да это и не имело значения. Только теперь она поняла: Кэвенаг не был ни Смертью, ни ее костлявым привратником В безумии Элейн отдалась в руки обычного убийцы, Каина с большой дороги. Ей захотелось плюнуть ему в глаза, но сознание уже покидало ее: комната, цветные сполохи, его лицо тонули в грохоте барабана. А потом все кончилось. 

 Она посмотрела сверху на кровать. Ее тело лежало поперек, безжизненная рука все еще хваталась за простыню. Язык вывалился, на синих губах пена. Но (как он и обещал.) крови не было. 

 Она парила, не всколыхнув даже паутинку под потолком, и наблюдала, как Кэвенаг довершает злодеяние. Он склонился над ее телом, перекатывал его по смятой простыне и что-то нашептывал на ухо. Затем он расстегнулся и обнажил ту свою косточку, возбуждение которой было неподдельным до умиления. Дальнейшее было комичным в своем бесстыдстве. Комичным было ее тело со шрамами и теми местами, где оставил отметины возраст. Как посторонний наблюдатель, она взирала на безуспешные попытки Кэвенага к соитию. Его бледные ягодицы носили отпечатки нижнего белья; двигая ими, он напоминал механическую игрушку. 

 Он целовал ее, глотал заразу вместе с ее слюной. Его руки соскребали чумные клетки с ее тела, как песок. Этого он, конечно, не знал, доверчиво обнимаясь со смертельной язвой, вбирая ее в себя с каждым толчком. 

 Наконец он кончил Не было ни метаний, ни стонов. Он просто остановил свой механизм и встал с нее, обтерся о край простыни и застегнулся. 

 Провожатые уже звали ее. Ей предстоял путь и возрождение в конце. Но она не хотела идти, по крайней мере сейчас. Ее душа заняла удобную позицию и смотрела на Кэвенага, на его лицо. Взглядом (или по крайней мере той способностью видеть, какая была ей дана) она проникала вглубь, где за хитросплетением мускулов проглядывали кости. О, эти кости. Он, конечно, не был Смертью; и все же он был ею. Ведь у него есть лицо? И однажды, по благословению разложения, он покажет его. Как жаль, что сейчас наслоение плоти прячет его. 

 Пора в путь, настаивали голоса. Элейн знала, что они не будут долго ждать. Среди голосов она услышала чей-то знакомый. 

 — Еще немного, — умоляла она, — пожалуйста, еще немного. 

 Кэвенаг закончил свое грязное дело. Он поправил одежду перед зеркалом и вышел. Она последовала за ним, заинтригованная поразительно банальным выражением его лица. Скользнув в ночной коридор и вниз по лестнице, он дождался, пока портье отвлечется, и вышел на улицу. Небо было светлым — то ли уже утро, то ли рождественская иллюминация. Элейн наблюдала за Кэвенагом из угла комнаты дольше, чем думала, — теперь часы для нее летели как мгновения. И лишь в самый последний момент она получила награду за свою настойчивость, пробежав взглядом по его лицу. Голод! Он был голоден. Он не умрет от чумы, как не умерла она. Чума впиталась в него: кожа заблестела и в животе родилось новое ощущение голода. 

 Он вошел в нее маленьким убийцей, а вышел Большой Смертью. Элейн рассмеялась при виде того, каким неожиданным образом оправдались ее догадки. На мгновение его шаги замедлились, как будто он мог слышать ее. Но нет — он слушал барабанщика, который все сильнее бил у него в ушах, при каждом его шаге требуя новой смертоносной силы. 

Дата создания: 19 декабря 2017 в 17:01
Автор рассказа: Клайв Баркер
Автор: dostoevskygovno