(Пер.с англ. Н. Волковой) 

 

 

 

 Некогда он был плотью. Человеческой плотью, кровью и амбициями. Но это было давно или так казалось, и память о том блистательном состоянии быстро испарилась. 

 Ясная картина прошлого исчезла, оставались лишь отдельные мазки красок — самых значимых для него, самых тревожных и мучительных. Из них вырисовывались лица: те, что он любил когда-то и ненавидел. Он видел эти лица ярко и отчетливо. Он помнил ласковый прощальный свет в глазах его детей. И тот же прощальный свет — только не ласковый — в глазах тех, кого он убил. 

 Он бы заплакал, если бы из полотняных глаз могли течь слезы. Заплакал бы от жалости к ним, к себе. Впрочем, слишком поздно о чем-то жалеть. Жалость — роскошь для живых, для тех, кто способен дышать и действовать, у кого есть силы и время. 

 Он был лишен всего этого — он, малыш Ронни, как называла его мать. Он умер три недели назад. Слишком поздно о чем-то жалеть. 

 Он хотел исправить свои ошибки. Он сделал для этого все возможное и невозможное. Он сумел продлить отведенный ему отрезок времени, связать воедино оборванные нити своего существования. Им двигало одно желание — воплотить задуманное. Выполнить свой план точно и аккуратно. Недаром он так любил бухгалтерию. Получить несколько пенсов из груды цифр — это была его любимая игра. Он чувствовал удовлетворение, когда баланс сходился. 

 К сожалению, жизнь не так совершенна, как цифры. Теперь он знал это. Он сделал все, что мог. Теперь осталось лишь исповедаться, чтобы спокойно и уверенно чувствовать себя в Судный день. 

 Эта мысль жила в нем, когда его тело, как скатерть, накрыло собой скамью исповедальни собора Святой Марии Магдалины. Тело, казавшееся сейчас пугающе ненадежным Он стремился хотя бы отчасти сохранить прежний вид. Необходимо продержаться и не утратить форму прежде, чем изольется тяжесть его грехов, мучительная для сотканного из полотна сердца. Он сосредоточился, усилием воли скрепил душу и тело, собрал их воедино ради этих нескольких минут. Последних в его странной жизни. 

 Сейчас войдет отец Руни. Они останутся вдвоем, разделенные решеткой исповедальни. Священник произнесет слова понимания и прощения. И тогда, в последние мгновения украденной жизни, Ронни расскажет священнику свою историю. 

 Начнет он с того, что отвергнет главное обвинение, пятно на его репутации: обвинения в порнографии. 

 Это абсурд чистой воды. Даже в мыслях у Ронни этого не могло быть. Это подтвердит каждый, кто знал его все тридцать два года его жизни. Боже, даже особого интереса к сексу у Ронни не было! В этом и заключалась ирония: он был почти праведником среди грешников. Соблазны обрушивались на людей, как гром среди ясного неба, как автомобильная авария. Скрытый голос плоти вторгался в их жизнь и звучал пронзительно и неумолимо, звал за собой. Ронни знал об этом. Что же из того? С ним вряд ли могло такое приключиться. Секс для него был сродни бешеной тряске и изнуряющему действию «американских горок»: один раз можно позволить себе прокатиться, дважды — кое-как вынесешь, но трижды — непременно затошнит. И кого удивит, что у доброго католика, женатого на доброй католичке, после девяти лет брака родилось лишь двое детей? 

 Он был любящим мужем, далеким от похоти, и жена Бернадетт разделяла его безразличие к сексу Его ленивый и безразличный член никогда не становился причиной супружеских ссор. Дети радовали их: Саманта казалась образцом хорошего воспитания, а у Имоджен (ей не исполнилось и двух) была улыбка ее матери. 

 Что ж, жизнь в небольшом доме в зеленом предместье Южного Лондона была прекрасна. Небольшой сад стал для Ронни воскресным приютом, радостью для души. Идеальная жизнь, безупречная и свободная от всякой грязи. 

 И она оставалась бы такой, если б не червь жадности в душе Ронни. Этот червь разрушил его, без сомнений. 

 Если бы не жадность, он подумал бы дважды, прежде чем принять предложение этого Магвайра. Проигнорировал бы его, вместо того чтобы ухватиться обеими руками. Скользнул бы взглядом по неприметной и прокуренной конторе, что взгромоздилась на плечи магазина венгерских кондитерских изделий в Сохо, и пошел бы прочь. Но жажда наживы оказалась тогда сильнее. Она лишила его осторожности, внушила доверие к этим людям, к их бизнесу, и он решил, что это хороший шанс применить свой опыт в бухгалтерии. Его работа, таким образом, способствовала разложению и разврату. В душе он понимал все. Увертки и болтовня Магвайра с легкостью выдавали ничтожество этого типа — ни его разглагольствования о переосмыслении морали, ни его нежность к детям Ронни, ни его увлечение искусством бонсай не могли обмануть. Магвайр был низким человеком. Но Ронни было наплевать на это — он просто хотел заработать. Нужен бухгалтер? Да, он согласен. Тем более Магвайр был щедр не только на слова. Слова ничего не значат, зато предложение весьма выгодное. Ронни даже начали нравиться эти люди и сам хозяин. Он приспособился, вернее, привык к их виду и пристрастиям: к грузно двигающейся туше Дэниса Люцатти по прозвищу Бугай, к крошкам от пирожных на его пухлых губах; к трехпалому коротышке Генри Б. Генри, к его карточным и прочим фокусам Так, обычная компания. Не цвет общества, конечно, не самые изысканные разговоры, но ведь ему не в теннисный клуб с ними ходить. Серые безобидные люди. Серые безобидные лица. 

 Его ожидало огромное, ужасное потрясение, когда пелена спала с глаз и он увидел их настоящие лица — звериные морды. 

 Прозрение пришло к нему совершенно случайно. 

 Однажды он задержался в конторе дольше обычного. Новая работа — новые расчеты. Что-то не сходилось, и пришлось засидеться допоздна. Ронни вызвал такси и заспешил к помещениям склада Он хотел застать Магвайра и передать ему бумаги лично в руки. Ронни не бывал здесь раньше и в глаза не видел этого склада, хотя о нем частенько упоминали в разговорах новые компаньоны. Судя по всему, Магвайр арендовал помещение для хранения поступающих книг — кулинарных книг из Европы, как понял Ронни. Когда он добрался до цели, была уже глубокая ночь. Последняя ночь чистоты, открывшая правду во всем разнообразии ее цветов. 

 Магвайра он нашел в одном из отсеков склада, в выложенной кирпичом комнате, загроможденной коробками и ящиками. На лампочке, свисавшей с потолка, не было плафона. Она разливала вокруг себя розовый свет, отражавшийся на лысине Магвайра, словно его голый череп тоже светился. Здесь же оказался и Бугай, поглощавший очередное пирожное. И Генри Б. Генри — он раскладывал пасьянс. Теперь Ронни мог разглядеть это трио поближе: они восседали среди тысяч журналов с глянцевыми обложками, напоминавшими блестящую кожу. Магвайр поднял глаза на подошедшего Ронни. 

 — Гласси, — произнес он. 

 Магвайр всегда называл его так. 

 Ронни стоял неподвижно, пытаясь понять, что это за журналы. Он буквально вперил в них взгляд. И постепенно начал догадываться. 

 — Можешь полистать, все к твоим услугам, — предложил Генри Б. Генри. — Славно развлечешься. 

 — Да что с тобой? Расслабься, — ласково сказал Магвайр. — Ничего особенного. Просто товар. 

 Оцепеневший от ужаса Ронни зачем-то подошел к горе блестящих журналов и взял один сверху. 

 «Суперэротика, — прочитал он. — Цветные порноснимки для понимающих взрослых. Текст на английском, немецком и французском». 

 Ронни стал листать страницы, не в силах удержаться. Покраснев от смущения, он почти не слышал шуточек и скабрезностей Магвайра. 

 Непристойные изображения полились мутным потоком Ничего подобного он в жизни не видел. Возможно, эти совокупления совершались взрослыми людьми по взаимному согласию. Людьми, которые не возражали против того, чтоб их забавы запечатлелись здесь во всех подробностях и деталях. Проявляя акробатическую ловкость, они улыбались — одними губами. Глаза их остекленели, словно в них затвердела затопившая страницы голая похоть. Она была видна в каждом контуре и изгибе, в каждой кожной складке, в каждой темной прожилке и морщине. Это делало наготу безобразной, доводило ее до предела, ниже которого не пасть. Ронни почувствовал рвотные спазмы в желудке. 

 Он захлопнул журнал, испытывая почти физическое отвращение. Потом взглянул на другие обложки: те же яростные совокупления на любой вкус. Здесь были и «странные женщины в цепях», и «пленник резиновых одежд», и «любовник-лабрадор». 

 Тут раздался прокуренный голос Магвайра: он словно пытался успокоить Ронни, но в действительности насмехался над его простодушием. 

 Магвайр говорил: 

 — Все равно рано или поздно ты бы все понял И чем скорее, тем лучше. Никакого вреда. Но много веселья. 

 Ронни встряхнулся, пытаясь избавиться от кошмара, от устрашающих образов, застывших перед глазами. Увиденные картины ожили — они дышали и множились. Они стремились прорваться вглубь его мозга и отвоевать эту невинную территорию. В воображении Ронни возникли лабрадоры — они рвались с привязи и лизали тела скованных шлюх. Ронни не мог заставить эту сцену исчезнуть, и она становилась все более отвратительной. Он чувствовал, что видения задушат его, если он что-то не предпримет. 

 — Это ужасно, — смог выговорить он. — Ужасно. Ужасно. Ужасно. 

 Он столкнул пачку со «странными женщинами в цепях» на грязный пол, и она разлетелась, будто карточный домик, сложившись в сомнительную мозаику. 

 — Н-не надо этого делать, — произнес Магвайр с ледяным спокойствием. 

 — Ужасно, — снова повторил Ронни. — Они ужасны! 

 — Правда? А у нас с ними большая дружба: они — наше дело. 

 — Но не мое! — выкрикнул Ронни. 

 — Чем же они тебе не приглянулись? Слышишь, Бугай, они ему не по нраву! 

 Толстяк спросил, вытирая носовым платком свои вымазанные в креме пальцы: 

 — И отчего ясе? 

 — Наверное, для него это слишком пошло. 

 — Ужасно, — все повторял Ронни. 

 — Но ты увяз в этом по горло, мой мальчик, — спокойно сказал. Магвайр. Для Ронни это был голос дьявола. — Больно, но вынести придется. Ничего, стерпишь. 

 — Стерпишь и вынесешь, — мерзко захихикал Бугай. 

 Ронни посмотрел на Магвайра, и лицо этого человека показалось ему одряхлевшим, сморщенным, изможденным. Куда более старым, чем сам Магвайр. Оно вдруг вообще перестало быть лицом: капельки пота, усики над губами — все это превратилось в бесстыдную задницу одной из журнальных шлюх. Задница и произнесла эти страшные слова: 

 — Мы все здесь негодяи и мошенники, и если нас сцапают — терять нам нечего. 

 — Нечего, — подтвердил Бугай. 

 — А ты, сопливый специалист, — букашка у нас под ногами. Посмей только пикнуть — окажешься в навозной куче вместе со своей репутацией честного бухгалтера Уж я позабочусь об этом. Ни одна тварь не предложит тебе работу. Ты понял? 

 Ронни затрясся от возмущения, и ему захотелось ударить Магвайра. Так он и сделал. Ронни размахнулся, и его кулак врезался в зубы противника, и это ощущение понравилось Ронни. Кровь хлынула из разбитых губ Магвайра Ронни проявил воинственность второй раз в жизни; после школы он ни разу не дрался. Гнев лишил его бдительности, и ответный удар застал врасплох. Ронни рухнул на пол, посреди безразличных к его боли «странных женщин». Тяжелая нога Бугая помешала ему подняться и сломала нос. Укрощенный самым грубым образом, Ронни был снова поставлен на ноги, ошеломленный, но не побежденный. Его поддерживал Бутай, стоявший сзади. Унизанная кольцами рука Магвайра сжала пальцы в кулак. Мерзавец видел перед собой не Ронни, а боксерскую грушу. Магвайр долго колотил ее. Боксеры на тренировках вряд ли выполняли это упражнение: начать бить ниже пояса и медленно продвигаться все выше и выше. 

 Боль, которую испытывал Ронни, действовала странно: силы постепенно восстанавливались, душа излечилась от чувства вины. Когда Бугай выбросил его в темноту ночи, искалеченного и избитого, на сердце Ронни стало легко. Он не чувствовал ни возмущения, ни злобы — только потребность завершить очищение, начатое рукой Магвайра. 

 Бернадетт он сказал, что на него напали сзади. Побили. Хотели ограбить. Открыть ей правду? Нет, правда касается лишь его одного. Ему было неприятно обманывать жену. Она трогательно заботилась о нем, Ронни же не чувствовал себя достойным этого. Две ночи он провел без сна. Он недвижно лежал на кровати, всего в нескольких фугах от своей доверчивой жены, пытаясь собраться с мыслями и объяснить свои ощущения. Он предчувствовал, что рано или поздно правда откроется. Что он мог для этого сделать? Пойти в полицию? Это требовало смелости, но ее не оказалось в его задумчивом и ослабшем сердце. Ронни не нашел ее в себе ни в пятницу, ни в субботу. Синяки почти исчезли. Беспорядок и волнения в душе улеглись. 

 И тогда, в воскресенье, случилось самое мерзкое. 

 Все бульварные газеты вышли с заголовками на первой странице: «Империи секса Рональда Гласса», — не позабыв взять на вооружение его фотографии. Она была и внутри, где Ронни, снятый в самых невинных обыденных обстоятельствах, производил отнюдь не благопристойное впечатление. Он то защищал лицо от наведенной камеры, то был застигнут ею врасплох. Все видели его смущение. Кожа на щеках и подбородке, никогда не остававшаяся после бритья гладкой, казалась заросшей недельной щетиной. Ежик коротко стриженных волос имел весьма уголовный вид. Прищур близоруких глаз превратился в похотливую гримасу. 

 Ронни изучал свое же лицо на странице новостей и чувствовал приближение своего личного апокалипсиса. Потрясенный, он решил испить чашу до дна. 

 Кто-то — Ронни так и не узнал, кто это, — постарался сочинить целую историю. Подробно описал тайный мир извращенца: порнография, публичные дома, секс-шопы, кинотеатры. Имя Магвайра не упоминалось нигде. Как и имена его помощников. Везде, во всем лишь один Гласс, порнограф и растлитель детей. 

 Ронни вернулся домой. Бернадетт сидела с детьми. Какая-то скотина, наверняка забрызгавшая слюной свою телефонную трубку, не погнушалась пересказать ей газетные сказки. 

 Ронни стоял на кухне около накрытого стола Он понимал, что воскресного обеда не будет. Никто не сядет за этот стол. Никто не притронется к этой еде. Он заплакал. Слезы не лились ручьями — их вытекло ровно столько, сколько нужно, чтобы излить горечь и скорбь. Он сел и, как всякий приличный человек, загнанный в угол, разработал план убийства. 

 В его положении раздобыть оружие было непросто. Пришлось пустить в ход всю свою осторожность, несколько ласковых слов и много денег. Полтора дня ушло у Ронни на подготовку. За это время ему удалось выяснить, где купить подходящее оружие и как им пользоваться. 

 Наступило его время, и Ронни приступил к делу. 

 Первым умер Генри Б. Он был застрелен в Айлингтоне, в собственном доме, на кухне из соснового дерева, где он наслаждался крепким кофе, сжимая в трехпалой руке маленькую чашку. Его лицо вдруг исказила гримаса жалкого ужаса. Но о пощаде не могло быть и речи. Первый выстрел продырявил Генри бок. В рану вжался отстреленный клочок рубашки. Крови было мало. Слишком мало даже по сравнению с той, что вытекла когда-то из Ронни. Тот выстрелил еще — уже более уверенно и метко. Пуля не подвела и попала в шею. Безмолвный Генри Б. медленно подался вперед, словно актер немого кино. Уродливая рука не желала расставаться с чашкой бодрящего напитка до тех пор, пока тело не распростерлось вниз лицом на полу. Завертевшаяся волчком чашка остановилась. 

 Ронни сделал шаг вперед и выпустил еще одну пулю в заднюю сторону шеи. Она вошла в уже выбитое им отверстие. Быстрая и аккуратная работа. Ронни пробежал через двор и скрылся за задними воротами, пораженный прежде всего тем, что совершить убийство не так уж сложно. У него было ощущение, будто он раздавил крысу в собственном винном погребе: неприятное, но необходимое дело. 

 Это чувство длилось пять минут. Потом его вырвало. 

 Так или иначе, он убил Генри. Одним «фокусником» меньше. 

 Смерть Бугая была куда интереснее. На собачьих бегах тот сделал верную ставку и, показывая Ронни выигравший билет, вдруг почувствовал, как между его четвертым и пятым ребрами вонзился нож. 

 Он не мог поверить, что кто-то вздумал убить его сейчас, когда в его руках билет с выигрышем Он с удивлением вертел головой в разные стороны, смотрел на публику, делающую ставки, словно ожидал от нее дружного смеха и признания в том, что над ним хотели немного подшутить. Разыграть по случаю приближающегося дня рождения. 

 Ронни провернул нож в ране (он читал, что это неминуемо приводит к летальному исходу). Бугай уже понял, что выигравший билет ему ни к чему. День для него был определенно несчастливым. 

 Толпа сжала тяжелую тушу и протащила труп до вертящегося турникета у выхода. Только там кто-то заметил кровь и закричал. 

 Ронни уже и след простыл. 

 Довольный и очищенный, он возвращался домой. Бернадетт собирала одежду и любимые безделушки. Ронни хотелось сказать: «Возьми все — для меня теперь это ровным счетом ничего не значит», но жена быстро выскользнула из дома. Посуда стояла на кухонном столе с того воскресенья. Приборы покрылись пылью. Особенно много пыли было на маленьких детских чашечках. Расплывшееся масло распространяло прогорклый запах. Ронни просидел неподвижно всю ночь до следующего утра. Он чувствовал, как в нем концентрировалась сила — власть над жизнью и смертью. Наконец он лег на кровать и заснул, не сняв одежды и не заботясь о том, что она может помяться. Никогда еще он не спал так крепко. 

 Магвайру нетрудно было догадаться, кто убил Бугая и Генри Б. Генри, хотя он вовсе не ожидал такого от Ронни. Преступный мир, к мнению которого Магвайр прислушивался, был, конечно, в восторге от грязной инсинуации в газете. Но никто в нем, включая и самого Магвайра, не думал, что жертва станет безжалостным карателем. Некоторые даже приветствовали поступок Ронни за его кровожадность и бессмысленность. Но другие полагали, что он зашел слишком далеко и необходимо укротить его, чтобы он не спутал их карты. 

 Дни, оставшиеся у Ронни, могли быть пересчитаны на трехпалой руке Генри Б. 

 Его взяли в субботу днем. Быстро схватили, не дав воспользоваться оружием, и конвоировали на склад салями и мяса. Там, среди обледенелого спокойствия камеры, они нанизали Ронни на крюк и начали пытать. Любой, кто хоть как-то был затронут судьбами Бугая и Генри Б. Генри, получил возможность изобразить на его теле свои огорчение и ярость — ножом, молотком, ацетиленовой горелкой — всем, что оказалось под рукой. Кости плеч и колени были искрошены в порошок. Мучители разорвали ему барабанные перепонки, содрали кожу со ступней. 

 Где-то около одиннадцати вечера им это наскучило. Их манили другие развлечения: открывались клубы, игральные дома. Пора расходиться. 

 Но тут явился сам Микки Магвайр, одетый в лучший костюм. Ронни понимал, что он здесь. Лишенный почти всех органов чувств, он все же разглядел в обволакивающем его тумане пистолет, поднесенный к голове. Послышался выстрел, сотрясший неподвижный затхлый воздух импровизированной камеры пыток. В мозг Ронни вошла одна-единственная пуля, пробив аккуратную дырочку во лбу — в самом центре. На изуродованном лице она казалась третьим глазом. Тело Ронни дернулось в последний раз и затихло. 

 Палачи отреагировали на это событие бурными аплодисментами — похвала Магвайру, так точно и изящно завершившему дело. Он принял ее с достоинством, непринужденно произнес слова благодарности и удалился играть в карты. Тело засунули в черный пластиковый пакет и бросили на окраине Эппингского леса. Было раннее утро. Солнечные лучи дрожали в кронах ясеней и платанов. Казалось, все закончено. На самом деле все только начиналось. 

 

 Тело Ронни обнаружил человек, совершавший вечернюю пробежку вдоль опушки. Его остановил неприятный запах начавшего разлагаться трупа. 

 Вскоре тело было передано патологоанатому. Тот без эмоций наблюдал за работой двух ассистентов, освободивших тело от одежды и разложивших ее по специальным пакетам. Патологоанатом терпеливо ждал, пока в комнату не вошла вдова. Глаза ее опухли от частых слез, лицо побледнело и казалось постаревшим Она посмотрела на мужа без проблеска любви, не вздрогнула и не поморщилась. Патологоанатом мог представить себе непростые отношения между секс-королем и его супругой: постылый брак, бесконечная ругань, обвинения супруги, ее разочарование, его жестокость… Как она, должно быть, рада возможности освободиться от кошмара и самой определять свою дальнейшую жизнь. Жизнь, в которой не будет этого негодяя. Патологоанатом подумал, не поинтересоваться ли адресом вдовушки? Она показалась ему обольстительной в своем безразличии к страданиям покойника. 

 Ронни чувствовал, что Бернадетт только что была рядом, а сейчас ушла. Он ощущал присутствие других людей, совершенно посторонних, заскочивших сюда, чтобы посмотреть на секс-короля. И после смерти он не перестал вызывать интерес. Ронни мог предвидеть это, но по его холодным жилам все же прокатилась волна ужаса. Он был узником, способным слышать и чувствовать окружающий мир, но бессильным действовать в нем. 

 Ему не удавалось освободиться из этого плена. По-видимому, он обречен вечно сидеть здесь, в своем мертвом черепе, не способный ни возвратиться в мир людей, ни отправиться на небеса, пока в нем кипит жажда мести. Именно она заставила отложить окончательную смерть, с магической легкостью заставив сознание примириться с идеей выполнения последнего земного плана. Нет, Ронни не уйдет из этого мира, пока жив Магвайр. 

 Круглые костяные стены его темницы начали сотрясаться. Хотелось знать, что происходит. Он собрал свою волю и попробовал сделать движение. 

 Патологоанатом колдовал над трупом Ронни с усердием разделывающего рыбу повара. Он выпотрошил тело по всем правилам, долго копался в месиве на месте плеч и коленей. Ронни этот человек не понравился. Настоящий мастер своего дела не позволил бы себе так смотреть на женщин и работать так топорно. По мнению Ронни, он не был профессионалом — скорее мясником. Ронни не терпелось показать этому садисту, как правильно препарировать трупы. Одной воли оказалось для этого недостаточно. Если только сфокусировать ее на чем-то, что приведет к освобождению… Но на чем? 

 Закончив возню с телом, патологоанатом небрежно зашил его толстыми нитками. Стянув с руки блестящую перчатку, он бросил ее вместе с испачканными кровью и слизью инструментами на роликовую тележку, где стояли склянки со спиртом. Потом он вышел, оставив тело с ассистентами. 

 Ронни слышал, как раздвижные двери ударились друг о друга. Кажется, он остался в одиночестве. Где-то вытекала вода, громко падали капли. Звук раздражал Ронни. 

 Оказалось, что он не один. Рядом с трупом стояли ассистенты патологоанатома и обсуждали его ботинки. Это было так смешно и пошло. Какая-то неприятная для Ронни примитивность, враждебная самой идее жизни. 

 — Помнишь те подошвы, Ленни? У моих коричневых башмаков? Редкая дрянь. 

 — Так я и думал. 

 — Выложить кучу денег, чтобы… Вот гляди. Нет, ты только посмотри: стерлись в ноль за какой-нибудь месяц. 

 — Тонкие, как бумага. 

 — Да, черт их возьми, Ленни, как бумага. Надо отнести их обратно. 

 — Я бы так и сделал. 

 — Значит, стоит отнести? 

 — Я бы на твоем месте отнес. 

 Бессмысленная трепотня. После часов пыток, после смерти, после открытия другого бытия — как это можно вынести? 

 Дух Ронни заметался по своей темной тюрьме: от стенки к стенке, из начала в конец, из конца в начало. 

 И снова по кругу. Жужжа, словно пчела, попавшаяся в западню перевернутой банки с джемом и стремящаяся выбраться… И жалить. 

 Из начала в конец, из конца в начало. Снова по кругу. Как их разговор. 

 — Как бумага, чтоб ее. 

 — Тогда ничего удивительного. 

 — Иностранцы, чтоб их. Не наши подошвы… Сделано в вонючей Корее. 

 — В Корее? 

 — Ну да Неудивительно, что они бумажные. 

 Неискоренима глупость этих людей, их жизнь, вялая и ленивая. Они могут так существовать. Они могут говорить, действовать и быть, в то время как Ронни мечется в жужжащем вращении в поисках выхода и не находит его. Разве это честно? 

 — Здорово прострелили, да, Ленни? 

 — Что? 

 — Этого закостенелого. Труп, бывший когда-то секс-королем. Прямо в середину лба, видал? 

 Приятель Ленни не выказал, никакого интереса Скорее всего, его переполняли навязчивые мысли о башмаках. Ленни отогнул край покрывала: 

 — Посмотри-ка сюда. 

 Помощник обвел взглядом лицо мертвеца. Рана была вычищена усилиями патологоанатома. Белесый контур входного отверстия слегка оттопыривался. 

 — А я думал, что в сердце. Так чаще всего убивают. 

 — Его не убивали на улице. Его казнили, — сказал Ленни, погрузив в рану свой тонкий палец. — Потрясающим выстрелом. Прямо в середину лба. Словно хотели сделать ему третий глаз. 

 — Да… 

 Покрывало вернулось на свое место. Пчела продолжала беспокойно жужжать. Из начала… в начало… по кругу… 

 — Ты слышал про третий глаз? 

 — А ты? 

 — Кажется, Стелла мне что-то о нем читала: он вроде бы расположен в центре тела. 

 — Ну там же пупок. Или, по-твоему, лоб находится на животе? 

 — Н-нет, но… 

 — Пупок, и ничто другое. 

 — Может быть, она имела в виду духовное тело, а не физическое… 

 Собеседник ничего не ответил. 

 — Он как раз здесь — где дырка от пули, — сказал Ленни, восхищаясь убийцей, застрелившим Ронни так красиво. 

 Пчела перестала жужжать. Она слушала Дырка у Ронни была не только в голове. Она была в его доме, покинутом женой и детьми. Дырки были на лицах, смотрящих со страниц журналов. Они были всюду… Вот если бы знать, какая из них ведет на свободу. Для этого нужно отыскать свою рану. 

 Дух Ронни не был больше маленькой жужжащей пчелкой. Он расслаивался, расползался, стремясь вытянуться вдоль поверхности лба Он продвигался медленно, дрожа от предвкушения. Впереди вдруг что-то замерцало, маня, словно свет в конце длинного туннеля. Свет, которым была наполнена материя покрывала. Движения стали уверенными и легкими — направление найдено. Свет сделался ярче, голоса громче. Дух Ронни, никем не видимый и никому не слышный, вырвался на свободу. Годный лишь к сожжению кусок разлагающегося мяса и спекшейся крови был покинут навсегда. 

 Ронни Гласс воскрес в новом мире — в незнакомом мире белой льняной ткани. 

 Ронни стал собственным саваном. 

 Рассеянность снова привела патологоанатома в покойницкую. Он забыл здесь записную книжку с адресом и телефоном вдовы Гласс. Отыскать ее оказалось нелегко. Он ворошил бумаги, переставлял вещи и не знал, какую совершил ошибку, зайдя сюда. 

 — Что это такое? Вы с ним еще не закончили? — рявкнул он на ассистентов. 

 Те лишь бормотали невнятные оправдания. 

 Их черепашья медлительность всегда становилась поводом выплеснуть раздражение, накопившееся к концу рабочего дня. 

 — Поторопитесь-ка. — Он сорвал с тела саван и в ярости швырнул его на пол. — Пока этот паскудник не ушел отсюда сам. Удивительно, что он еще здесь. Или вам наплевать на репутацию нашего скромного отеля? 

 — Да, сэр. В смысле, нет, сэр. 

 — Что ясе вы стоите? Сложите все в полиэтилен. Вдова хочет, чтобы тело сожгли побыстрее, а вы прохлаждаетесь. Да и мне оно тут ни к чему. Я уже насмотрелся на него. 

 Ронни лег на пол смятой громадой. Он лежал на полу, постепенно свыкаясь с новыми ощущениями. Обрести тело не так уж плохо, будь оно даже прямоугольным и пропахшим дезинфекцией. Вскоре Ронни обрел полный контроль над саваном. 

 Вначале саван сопротивлялся. В самой его материи были заложены пассивность и мертвенность — ее суть отвергала жизнь и не хотела подчиняться вселившимся духам. Но Ронни не сдавался. Сила его желания, поправ естественные законы, наполнила переплетения волокон энергией и заставила их совершить первое самостоятельное движение. 

 Саван медленно расправился и встал вертикально. Патологоанатом засовывал на ходу найденную наконец черную записную книжечку в карман, когда на его пути неожиданно возник белый занавес. Саван слегка прогнулся назад, словно желая потянуться, как человек, очнувшийся от глубокого сна. 

 Ронни попытался говорить, но не издал ни звука, кроме шороха своего нового тела. Тихий шелест белья, обдуваемого легким ветерком Звук был слишком тонким и прозрачным — перепуганные люди вряд ли его слышали. Их оглушали бешено бьющиеся от страха сердца. Патологоанатом бросился к телефонному аппарату, чтобы позвать на помощь. Но нигде никого не было. Ленни с напарником ринулись к раздвижным дверям, во все горло заклиная силы небесные помочь им. Патологоанатом застыл на месте от потрясения. 

 — Сгинь с глаз моих, — произнес он. 

 Ронни лишь обнял его. Крепко обнял. 

 — Помогите, — вымолвил бледный патологоанатом. 

 Обращался он, по-видимому, к себе самому. Те, кто могли ему помочь, неслись сейчас по коридорам с бессвязными криками. Они бежали, не желая видеть этот ужас, появившийся в покойницкой. Патологоанатом остался один — завернутый в накрахмаленную материю савана, бормочущий слова, что могли, по его мнению, послужить спасению. 

 — Прости меня, кем бы ты ни был. Кто бы ты ни был. Прости. 

 Ярость, владевшая Ронни, не знала милосердия. Никакой пощады, приговор не подлежит обжалованию. Этот подонок с рыбьими глазенками, ублюдок со скальпелем, позволил себе резать его тело и ковыряться в нем, словно в телячьем боку. Нельзя простить его ледяное отношение к жизни, к смерти, к Бернадетт. Ему придется умереть. Здесь. Среди останков, над которыми орудовали его бездушные пальцы. 

 Из уголков савана начали формироваться руки — от Ронни требовалось лишь представить себе эти орудия возмездия. Он понял, что стоит, наверное, придать себе прежний внешний вид. Начал он с рук. Вскоре удалось вырастить на них пальцы. Большие, правда, оказались немного меньше прежних. Он напоминал Адама, которого Творец создавал из белой ткани. 

 Творение на время прекратилось: руки обхватили шею патологоанатома. Они не чувствовали ее упругих мышц. Никакого сопротивления. Невозможно было рассчитать усилие, с каким нужно сжать пульсирующее горло. Ронни просто держался за него, решив, что надавил достаточно сильно. Лицо жертвы почернело, фиолетовый язык выскочил изо рта, словно его выплюнули. Ронни старался. Шея хрустнула, и голова откинулась назад под углом к туловищу. 

 Ронни заставил труп упасть на пол, натертый ногами жертвы. Он посмотрел на свои новые руки новыми глазами — двумя крохотными, словно следы булавочных уколов, дырочками. 

 Он почувствовал себя уверенно в новом теле. Какая в нем была сила: не напрягаясь, сломать шею человеку! Растворившись в бескровном куске материи, он стал свободнее, чем в оковах человеческого тела. Он жил, несмотря на то что внутри него все было наполнено воздухом, беспрепятственно протекавшим сквозь новую плоть. Можно свободно парить над миром, движимым ветрами, словно планирующий лист бумаги. Можно стать страшным орудием и поставить этот мир на колени. Казалось, возможностям нет предела. 

 И все же… он чувствовал, что это тело не останется у него надолго. Рано или поздно саван вновь захочет лежать неподвижно, вернув себе привычную жизнь. И если пока он позволяет духу Ронни жить в себе, необходимо мудро воспользоваться его щедростью и всеми удивительными свойствами, чтобы совершить месть. Прежде всего убрать Магвайра. А потом, если срок аренды тела не истечет, взглянуть на детей. Однако вряд ли разумно наносить визиты в качестве савана Это более естественно для человека. Значит, нужно создать его иллюзию. 

 Он видел, какие изображения и лица рождаются из складок на смятой подушке или на фалдах пиджака, висящего на дверном крючке. Самое удивительное из подобных явлений — чудо Туринской плащаницы, что высветила лицо и тело Иисуса Бернадетт однажды прислала ему открытку с изображением этого покрова, где была видна каждая рана от терний и гвоздей. Почему бы не совершиться еще одному чуду? Почему бы и Ронни не воскреснуть? 

 Подойдя к раковине, он перекрыл воду, потом посмотрел в зеркало, чтобы видеть свое превращение. По белой поверхности савана бежали воздушные волны. Ваятелю пришлось нелегко. Сначала очертилась глыбообразная голова Вышло подобие снежной бабы: две ямки вместо глаз, грузный и обвисший нос. От создателя требовалось изменить сам материал, изменить его свойства Он сосредоточился. Он хотел этого изменения. Непостижимо, но ему все удалось! Материал сдался: нитки заскрипели, но поддались усилию, загибаясь в ободки ноздрей, накапливаясь в тонких веках, переплетаясь в выпуклостях губ. Словно созерцая утраченный любимый образ, его память выносила из прошлого все черты, все мельчайшие подробности творимого лица, воплощая его в белой ткани. Вырос столбик шеи: он казался полой изящной подставкой для только что созданного. Он был наполнен воздухом, но прочно держал форму. Ниже саван скрутился в мускулистый торс. Руки уже были, ноги свернулись быстро. Готово. 

 Адам сотворен заново. Ронни предстал в привычном виде. Иллюзия была соткана из белой материи — вся, если не принимать во внимание нескольких пятен. Это делало ее не вполне совершенной: плоть, имевшая вид одежды. Черты лица казались шедевром кубиста, немного грубоватым. Им не хватало малой толики реализма, о чем свидетельствовало отсутствие волос и ногтей. Однако шедевр был завершен, получив право на существование в этом мире. 

 Пришло время показать его публике. 

 — Твой расклад бьет, Микки. 

 Магвайр редко проигрывал, в покер. Он был слишком умен и не поддавался эмоциям. Усталые глаза не выдавали никаких намеков на чувства. Он побеждал, никогда не жульничал — это был контракт, подписанный им с самим собой. К тому же от нечестной игры не получить полноценного удовольствия. Это удел малолетних преступников. Солидному человеку не к лицу. 

 За два часа в его карманах осела приличная сумма. Все шло гладко. Дела с полицией давно налажены: щедро вознагражденная, она занималась поисками убийцы Бугая и Генри Б. Генри, игнорируя все приказы, исходящие от собственного начальства, не жалея средств и времени. Как-то раз инспектор Уолл, давний приятель Магвайра — они ходили в один паб, — показал тому повинную какого-то бывшего убийцы. Псих исчез без следа, подписав эти строки. Магвайр был весьма доволен таким оборотом дела. 

 Было три часа ночи. Всем плохим девочкам и мальчикам давно пора мечтать о завтрашних преступлениях, забравшись в постельки. Магвайр встал из-за стола, обозначив этим, что игра окончена. Он застегнул пуговицы жилета. Элегантно подтянул узел шелкового галстука. 

 — Повторим через недельку? — предложил он. 

 Проигравшие кивнули. Для них выигрыш босса был привычным исходом партии, но никаких обид не возникало. Все они испытывали огорчение от того, что потеряли Бугая и Генри Б. Генри. Субботние игры служили утешением и отдушиной. Сейчас за столом воцарилось молчание. 

 Первым поднялся Перлгут, оставив сигару в заполненной окурками пепельнице. 

 — До скорого, Мик. 

 — До скорого, Фрэнк. Поцелуй своих малышей от дяди Мика. 

 — Идет. 

 Он зашаркал прочь, потянув за собой своего братца-заику. 

 — Д-д-д-до скорого. 

 — До скорого, Эрнст. 

 Братья зашагали вниз по грохочущей лестнице. 

 Нортон, как обычно, ушел последним. 

 — Погрузка завтра? — спросил он. 

 — Завтра воскресенье, — ответил Магвайр. 

 По воскресеньям он не работал никогда. Этот день был для семьи. 

 — Нет, сегодня воскресенье, — произнес Нортон, не слишком вежливо. 

 — Да, да. 

 — Погрузка в понедельник? 

 — Надеюсь, что так. 

 — Вы собираетесь на склад? 

 — Возможно. 

 — Тогда я к вам заскочу, вместе пойдем. 

 — Хорошо. 

 Неплохой малый этот Нортон. Без капли юмора, но надежный. 

 — Тогда до завтра. 

 Стальные подковы на подошвах зацокали по лестнице, словно дамские каблучки. Хлопнула нижняя дверь. 

 Магвайр подсчитал прибыль, допил остатки вина и потушил свет в комнате. Во мраке едко пахло сигарным дымом. Завтра он попросит кого-нибудь подняться сюда и открыть окна. Пусть впустят свежие ароматы Сохо: запах кофейных зерен и салями, коммерции и тонких одежд. Он любил их. Страстно, как младенец материнскую грудь. 

 Спускаясь вниз в дремлющую темноту секс-шопа, он слышал доносившиеся с улицы краткие слова прощания, негромкие хлопки дверец автомобилей, ворчание моторов дорогих лимузинов. Чудесная ночь, проведенная среди хороших друзей, — чего еще желать мужчине? 

 В самом низу лестницы он на минутку задержался. Мигающая подсветка дорожных знаков вырвала из мрака расставленные в ряд журналы. Пластиковые обложки сверкали. Голые груди и ягодицы казались перезревшими фруктами. Лица, увлажненные косметикой, предлагали все для одинокого удовлетворения. Все, что только можно отразить на бумаге. Но он был неподвижен — давно ушли те времена, когда эта чушь его интересовала. Теперь важно лишь то, что она приносит деньги, содержание же абсолютно ничего не значит. Оно не отталкивает и не привлекает. В конце концов, он счастливый мужчина, женатый на женщине, чья фантазия не выходит за пределы второй страницы «Камасутры». А его дети получают пощечины всякий раз, когда произносят сомнительные слова. 

 В углу магазина, где располагались аксессуары для порабощения и подчинения, что-то выросло из пола Что это такое, трудно разглядеть в мигающем свете. Красном, синем… Нет, там стоял не Нортон. И не один из братьев Перлгут. 

 И все же лицо, чья улыбка застыла на фоне «связанных и насилуемых», было ему знакомо. Он понял: это Гласс. Абсолютно белый, несмотря на цветную иллюминацию. Живой, несмотря ни на что. 

 Магвайр решил не терять времени на догадки. Он запахнул плащ и кинулся прочь. 

 Дверь была заперта, в связке болталось два десятка ключей. Боже мой, почему же их столько? От дверей складов, от дверей игровой комнаты, от дверей девочек. Как побыстрее отыскать нужный? И еще этот свет: красный, синий, красный, синий. 

 Он начал лихорадочно перебирать ключи, но счастливый случай сразу помог ему. Ключ с легкостью проскользнул в замок. Дверь открылась. Впереди улица. 

 Но Гласс, бесшумно крадущийся сзади, был уже рядом Лицо Магвайра запеленала странная одежда, не дав сделать и шага, окружив запахом лекарств и дезинфекции. Магвайр хотел крикнуть, но сверток материи сильно сдавил горло. Он закупорил голосовые связки, заставив их содрогнуться в защитном рвотном движении. Коварный убийца усилил давление. 

 На противоположной стороне улицы за происходящим наблюдала девушка. Магвайр знал ее как Натали («модель, готовая принять любую позу и подчиниться строгой дисциплине»). На ее лице застыл одурманенный взгляд. Раз или два она уже была свидетелем убийства. Об изнасилованиях и говорить не приходится. Было поздно, и ее тело болело. Она повернулась и пошла в освещенную розовым светом подворотню, оставив сцену без внимания. Магвайр отметил про себя, что с девчонкой следует разобраться в ближайшие дни. Если он, конечно, до них доживет, что не было сейчас очевидным Красное уже не сменялось синим Мозг, лишенный воздуха, не воспринимал, света Руки, пытавшиеся ослабить хватку противника, лишь беспомощно скользили. 

 Послышался чей-то голос. Не позади него, не голос убийцы, а на противоположной стороне улицы. Нортон. Это он! Господи, возлюби его душу! Он вылезает из машины в каких-нибудь десяти ярдах, громко выкрикивая имя Магвайра. 

 Железная хватка ослабла, и Магвайр тяжело рухнул на тротуар. Мир кружился в глазах. Лицо побагровело, охваченное жаром. 

 Нортон стоял напротив своего босса, доставая пистолет из кармана Убийца не стал вступать с ним в борьбу, он отступал, быстро перемещаясь по улице. Он показался Нортону членом ку-клукс-клана: колпак, плащ, мантия. Нортон опустился на колено и, приняв позицию для стрельбы с двух рук, спустил курок. Результат выстрела ошеломил его. Фигура вздулась, словно наполнявшийся воздухом воздушный шар, тело потеряло форму и превратилось в трепещущую на ветру белую материю. На ней сохранился барельеф лица. Звук, сопровождавший это превращение, напоминал громкое шуршание расправляемой простыни, слипшейся после обработки в прачечной. Такие звуки вряд ли звучали на этой чумазой улочке. Обескураженный Нортон не смог ничего предпринять: белая накидка вдруг воспарила, растворившись в темном воздухе. 

 У ног Нортона ползал Магвайр, не в силах подняться с колен. Он говорил что-то сквозь стоны, но распухшая гортань искажала звучание слов. Нортон нагнулся, чтобы понять, что они значат. От Магвайра пахло рвотой и страхом. 

 — Гласс, — хотел, по-видимому, сказать он. 

 Этого было достаточно. Нортон быстро кивнул головой и попросил Магвайра молчать. Да, это его лицо он видел на простыне — лицо Гласса. Бухгалтера, проявившего неуравновешенность. Нортон видел, как его пытали. Он помнил, как поджаривались пятки. Помнил весь жуткий ритуал, который не пришелся ему по вкусу. Что же, ясно, у Ронни были и другие друзья. И сейчас они не прочь за него отомстить. 

 Нортон посмотрел наверх, на небо. Но ветер уже унес призрак. 

 

 Это была неудача. В первый раз ему пришлось испытать горечь поражения. Ронни лежал на ступенях заброшенной фабрики, смотревших прямо на реку, и обдумывал события этой ночи. Хаотическое переплетение ткани постепенно исчезло. Что случилось бы, если бы он потерял контроль над своей устрашающей оболочкой? Нужно все просчитать. Учесть все варианты и возможности. Нельзя ослаблять контроль. Он чувствовал, что какая-то часть энергии все же покинула саван: реконструкция тела удалась с большим трудом. Для новых ошибок времени не оставалось. Ничего, в следующий раз он встретит этого человека в таком укромном месте, где никто и ничто не поможет ему спастись. 

 

 Полиция много времени провела в морге, но расследование не сдвинулось с мертвой точки. Допрос Ленни затянулся до поздней ночи. Инспектор Уолл перепробовал все известные ему приемы дознания: мягкие слова, грубые слова, обещания, угрозы, обольщение, затягивание в логические ловушки и даже брань. Но Ленни неизменно твердил одно и то же, повторял свою глупую историю и убеждал их в том, что его напарник, очнувшись от комы, вызванной нервным истощением, не расскажет ничего нового. Инспектор никак не мог принять его рассказ всерьез. Саван встал и пошел? Как можно занести такое в протокол? Ему нужны факты поконкретнее, пусть даже они окажутся ложью. 

 — Можно мне закурить? — спросил Ленни, задававший этот вопрос уже бессчетное число раз. Уолл снова отрицательно покачал головой. 

 — Эй, Фреско, — обратился он к человеку справа от себя, Алу Кинсаду. — Думаю, тебе пора опять немного поучить этого парня. 

 Ленни знал, что за этим последует — его снова будут бить. 

 Поставят к стене, ноги расставят, руки за голову… Внутри Ленни все содрогнулось. 

 — Послушайте… — произнес он, умоляя. 

 — Что, Ленни? 

 — Это сделал не я. 

 — Это сделал ты, — сказал Уолл, гордо вздернув нос — Нам хотелось бы узнать почему? Тебе не нравился старый развратник? Небось он отпускал грязные шуточки в адрес твоих подружек, не так ли? За ним водился такой грешок, не секрет. 

 Ал Фреско ухмыльнулся. 

 — Может быть, ты застал его с одной из них? 

 — Ради всего святого, — вырвалось у Ленни. — Стал бы я рассказывать вам эту херовую историю, если б не видел эту дрянь своими долбаными глазами. 

 — Повежливее, — прошипел Фреско с оттенком приказа в голосе. 

 — Саваны не летают,— убежденно сказал Уолл. 

 — Тогда где же он? — спросил Ленни. 

 — Ты сжег его в крематории, ты его съел… Откуда мне это знать, твою мать? 

 — Повежливее, — произнес Ленни. 

 Фреско, собравшийся его ударить, отвлекся на телефонный звонок. Он поднял трубку и вскоре передал аппарат Уоллу. Затем он все-таки ударил Ленни. Легонько — появилась лишь узкая струйка крови. 

 — Слушай-ка. — Фреско придвинулся к Ленни так близко, словно хотел высосать из его легких воздух. — Мы знаем, что это сделал ты, понимаешь? Ты был единственным в морге живым и способным на это, понимаешь? Вот нам и хочется узнать почему? И все. Только почему? 

 — Фреско. 

 Уолл показал трубку мускулистому атлету. 

 — Да, сэр. 

 — Это господин Магвайр. 

 — Господин Магвайр? 

 — Микки Магвайр. 

 Фреско кивнул. 

 — Он очень обеспокоен. 

 — Да что вы. И чем ясе? 

 — Он говорит, что на него напал человек из морга. Этот порнографический воротила. 

 — Гласс, — подсказал Ленни. — Ронни Гласс. 

 — Это же смешно, — отозвался Фреско. 

 — И все же нам надо помнить о желаниях уважаемых членов общества. Сходи-ка в морг, чтобы убедиться… 

 — Чтобы убедиться? 

 — Что мерзавец все еще там. 

 — Ну и ну. 

 Немного смущенный Фреско покорно вышел. 

 Ленни не мог взять в толк: каким боком все это касается его? Он опустил левую руку в карман и, используя дырочку в нем, начал играть сам с собой в «бильярд». Уолл глянул на него с презрением. 

 — Прекрати, — сказал он. — У тебя еще будет время позабавиться, когда окажешься в теплой уютной камере. 

 Ленни медленно кивнул головой, неохотно соглашаясь, и вынул руку. Сегодня он себе не хозяин. 

 Фреско вернулся мрачный. 

 — Он там, — сказал он. 

 — Конечно же, он там. 

 — Дохлый, как Додо, — добавил Фреско. 

 — Что такое Додо? — поинтересовался Ленни. 

 Лицо Фреско озадачилось. 

 — Такое выражение, — процедил он раздраженно. 

 Уолл продолжал говорить с Магвайром. Там, на другом конце провода, голос звучал призрачно тихо. Уолл был уверен, что его убеждения подействовали. 

 — Микки, он там и в том же положении. Ты, наверное, ошибся. 

 Ему показалось, что электрический разряд ударил его в ухо, вырвавшись из трубки. Охваченный ужасом голос Магвайра прокричал: 

 — Я же видел его, черт бы вас побрал! 

 — Но он лежит там с дыркой в голове, Микки. Как ты мог его видеть? 

 — Я не знаю. 

 — Ну что ж. 

 — Слушай… Если выкроишь время — загляни ко мне. Тут возможно одно дело. Тебе найдется неплохая работа. 

 Уолл, не любивший обсуждать дела по телефону, почувствовал себя неловко. 

 — Позже, Микки. 

 — Ладно. Только ты позвони. 

 — Конечно. 

 — Обещаешь? 

 — Да. 

 Опустив трубку на рычаг, Уолл поднял глаз на Ленни. Тот продолжал свою липкую игру. Маленькое неуважительное животное. Но Уолл знал, как с ним поступить. 

 — Фреско. — Он придал голосу мягкость. — Потрудись-ка немного, поучи эту обезьянку правилам поведения в присутствии офицеров полиции. 

 

 Магвайр плакал, от ужаса, укрывшись за стенами своей крепости в Ричмонде. 

 Сомнений не было: он видел Гласса. Уверения Уолла, будто тело лежит в морге, не могли его успокоить. Гласса там нет — он на свободе, вольный, как птица, несмотря на то что ему продырявили голову. Магвайр верил в жизнь после смерти, но никогда не задавался вопросом, в чем она выражается. Никогда, пока не произошло вот это. Теперь у него был ответ: после смерти приходит озабоченным местью мерзавец, заполненный воздухом. От этого он и рыдал. Страшно жить, страшно умереть. 

 Заря была прекрасна, воскресное утро рождалось в тихом великолепии. Ничто не в силах потревожить покой этого утра… 

 Здесь, в Понлеросе — его замке, выстроенном после стольких лет не совсем честных, но и не очень-то легких трудов, — здесь с ним был вооруженный до зубов Нортон. Все ворота охранялись собаками. Ни живой, ни мертвый не осмелится бросить ему вызов, пока он на своей территории. Пока он окружен портретами своих кумиров: Луи Б. Майера[7], Диллинджера, Черчилля. 

 Пока с ним его семья, его хороший вкус, его деньги, его произведения искусства. Пока он чувствует себя дома. И если убийца придет сюда, у него ничего не выйдет, призрак этот Гласс или нет. 

 В конце концов, разве он не Майкл Роско Магвайр, создатель собственной империи? Рожденный в нищете, победивший судьбу собственными силами. У него всегда было невозмутимое выражение лица и независимый характер. Лишь однажды он позволил низменным инстинктам выплеснуться наружу — на казни Гласса. От своего небольшого представления, от своей скромной в нем роли он получил тогда подлинное удовольствие. Его тогдашний поступок стал жестом милосердия, спасшим несчастного от мучений. Им двигала жалость. Теперь все изменилось, насилие осталось в прошлом. Он обычный буржуа, имеющий право укрыться в своем доме-крепости. 

 Где-то около восьми проснулась Ракель. Она сразу же занялась приготовлением завтрака. 

 — Хочешь чего-нибудь съесть? — спросила она Магвайра. 

 Он лишь покачал головой — у него сильно болело горло. 

 — Только кофе? 

 — Да. 

 — Я принесу сюда, хорошо? 

 Он кивнул. Ему нравилось сидеть у окна, из которого открывался вид на зеленый газон и оранжерею. Великолепный день: пухлые, словно шерстяные, громады облаков вздымались ветром, отбрасывая на зеленый ковер причудливо движущийся узор теней. Наверное, стоит научиться рисовать, думал он, как Уинстон когда-то. Он перенес бы на холст то, что любил, — свой сад, например. Или обнаженную Ракель — тогда ее грудь никогда не потеряет форму. 

 Она уже стояла рядом с чашкой кофе. 

 — У тебя все хорошо? — тихо промурлыкала Ракель ему на ухо. 

 Тупая сука. Конечно же, у него далеко не все хорошо. 

 — Да, — ответил он. 

 — А у тебя гости. 

 — Что? — Он выпрямился в кожаном кресле. — Кто? 

 — Трейси, — последовал ответ. — Она хочет обнять своего папулю. 

 Магвайр отвел рукой ее волосы, едва ли не попавшие в рот. Да, тупая сука. 

 — Ты ведь хочешь увидеть Трейси? — спросила она. 

 — Да. 

 Маленькое несчастье — так он называл любимую дочь — стояла у двери. Все еще в ночной рубашонке. 

 — Привет, папуля. 

 — Здравствуй, золотце. 

 Она направилась к нему. Красивая походка — в точности ее мама в молодости. 

 — Мамуля говорит, что ты заболел. 

 — Я уже почти поправился. 

 — Я очень рада. 

 — И я тоже. 

 — Пойдем сегодня гулять? 

 — Может быть. 

 — Сходим на выставку? 

 — Может быть. 

 Ее губки надулись — такая милая гримаска должна вызывать у него умиление. Вылитая Ракель. Только бы не выросла дурой, как ее мамочка. 

 — Поглядим, — сказал он, стараясь, чтобы слова звучали как согласие. Хотя они означали отказ. 

 Дочь забралась к нему на колени и стала болтать о своих пятилетних проделках, пока он не отослал ее одеваться. От разговоров горло ныло сильнее. Ему уже не хотелось быть сегодня любящим отцом. 

 Оставшись в одиночестве, он долго смотрел на вальсирующие по газону тени. 

 

 Сразу же после одиннадцати послышался лай собак. Затем вновь стало тихо. Нортон на кухне помогал Трейси складывать паззл из двух тысяч тоненьких кусочков. К ним подошел Магвайр: 

 — Что там случилось? 

 — Не знаю, босс. 

 — Так узнай же, черт возьми! 

 В присутствии дочери он редко ругался, но сейчас был готов застрелить Нортона у нее на глазах. Тот отреагировал молниеносно, почувствовав настроение босса, — подскочил к задней двери и быстро открыл ее. Магвайр ощутил свежий воздух хорошего дня. Ему захотелось выйти, прогуляться и просто подышать. Но лай собак все еще отдавался в голове тяжелыми ударами, он не позволил поддаться порыву. По телу вновь побежали мурашки. Трейси съежилась над пазлом в ожидании отцовского гнева. Но Магвайр, не сказав ни слова, вернулся к своему креслу у окна. 

 Оттуда он увидел Нортона, размашистым шагом пересекавшего лужайку. Собаки не издавали ни звука. Нортон исчез из поля зрения, зайдя за оранжерею. Он не появлялся долго; Магвайр ждал… Терпение его достигло предела, когда Нортон появился снова — он смотрел на Магвайра и что-то кричал, пожимая плечами. Магвайр открыл дверь и, скользнув в просвет, оказался во внутреннем дворике. День окружил его исцеляющим благоуханием. 

 — Что ты говоришь? — крикнул он Нортону. 

 — Собаки в порядке, — отозвался тот. 

 Магвайр ощутил, как по телу разлились волны успокоения. Ну конечно, они в порядке. Почему бы им не лаять — ведь они созданы именно для этого. Чего он испугался? Он кивнул Нортону и зашагал по направлению к лужайке. Чудесный день, подумал он и убыстрил шаг. Он торопился в оранжерею, к своим любимым деревьям-бонсай. Нортон ждал хозяина у дверей, деловито нащупывая в карманах мятные конфеты. 

 — Я могу помочь вам здесь, сэр? 

 — Нет. 

 — Вы уверены? 

 — Абсолютно, — произнес Магвайр великодушно. — Иди-ка ты домой и развлеки малышку. 

 Нортон кивнул. 

 — Собаки в порядке, — повторил он. 

 — Ну да. 

 — Должно быть, ветер их встревожил. 

 И правда, было ветрено. Сильные теплые порывы сгибали стебли красного бука, обозначавшие границу сада Они дрожали, показывая небу бледную внутреннюю сторону своих листьев. Словно умоляли его остановить стихию. 

 Магвайр отпер дверь оранжереи и вошел под ее высокий потолок. 

 Потолок, казавшийся небом над раем, где росли его экзотические любимцы: сарджентский можжевельник, выживший в суровом климате горы Исизути, айва, карликовая елочка йеддо (Picea Jesoensis), которую непросто было уговорить зацепиться слабыми корнями за гладкую поверхность камня… 

 Умиротворенный, он бродил среди своего волшебного мира. Он забыл о том, что рядом существует другой. 

 

 Собаки встретили Ронни озлобленно — он был для них странной игрушкой с незнакомым запахом, которую можно рвать, кусать и забрызгивать слюной. Спрятавшись в стенной нише, он не мог от них избавиться до тех пор, пока вошедший Нортон не отвлек их. 

 Материя в нескольких местах была порвана. Ронни волновало лишь то, сможет ли он сохранить форму. Хватит ли у него сил. Он стоял в нише и старался сконцентрироваться. Он не знал, что Нортон рядом и лишь по счастливой случайности не заметил его. 

 Оставаться здесь было опасно, и он покинул убежище. Его иллюзорная материальность пострадала от схватки с собаками: на животе зияла большая дыра; саван то и дело распахивался, выпуская управляющую им энергию, тело забрызгали собачьи испражнения и слюна. 

 Но его воля была сильнее всего этого. Мог ли он, приблизившись к долгожданной цели, позволить силам природы остановить его? Он, само существование которого было мятежом против этих сил? Сейчас, впервые в жизни — и в смерти, — он чувствовал свою избранность, отвергающую оковы банального здравого смысла. Разве это плохо? Он умер и воскрес в куске запачканной материи. Он заляпан слюной и дерьмом, он выглядит абсурдно. Но все-таки он есть! И пока его желание быть не умерло, никто и ничто не властно над ним. Только эту мысль он мог противопоставить ослепшему и оглохшему миру, который он не хотел покидать. Он знал, что Магвайр в оранжерее. Он уже долго наблюдал за ним: враг полностью поглощен возней с растениями. Он насвистывал что-то, когда наклонялся над очередным цветком. Тихо и нежно… 

 Магвайр не слышал шелеста полотна в окне, пока Ронни не надавил лицом на стекло так, что черты его расплющились и изуродовались. Раздался скрипучий звук… Вздрогнувший Магвайр уронил елочку йеддо. Она соскочила со своего ненадежного фундамента и упала на пол, ее ветки обломились. 

 Магвайр хотел закричать, но голосовые связки издали какой-то сдавленный визг. Он бросился к двери как раз в тот момент, когда стекло треснуло под нажимом Ронни. Что произошло дальше, Магвайру трудно было понять. 

 Ему показалось, что нечто стремительное и невесомое скользнуло внутрь через выломанный проход и предстало перед ним в виде человека. 

 Нет, вряд ли можно было назвать это человеком Больше походило на жертву жесточайшего избиения: обвисший правый бок, оплывшее бледное лицо. Половинки порванной ноги шевелились, словно жабры рыбы, когда существо переносило на нее центр тяжести. 

 Магвайр распахнул дверь, открыв путь к отступлению. Потом побежал. Странное существо последовало за ним, протягивая к нему руки, пытаясь заговорить. 

 — Магвайр… — Имя прозвучало так тихо, словно ему почудилось? Нет: — Ты узнал меня, Магвайр? 

 Как его не узнать, хоть он и был теперь лишь пузырящейся на ветру оборванной фигурой? 

 — Гласс, — прошептал Магвайр. 

 — Да, — ответил призрак. 

 — Я не хочу… — Магвайр вдруг осекся. Чего он не хотел? Разговаривать с этим кошмаром? Знать о его существовании? Или… 

 — Я не хочу умирать. 

 — Но ты умрешь, — сказал призрак. 

 Белая материя набросилась на его лицо: словно ветер подхватил бестелесное существо и швырнул его на Магвайра. 

 Снова этот жутковатый запах эфира и дезинфекции. Запах смерти. Объятия полотняных рук становились крепче. Оплывшее лицо тесно прижалось к его щеке, словно ожидая поцелуя. 

 Руки Магвайра в защитной лихорадке царапали ткань савана. Они нащупали прореху, проделанную собаками. Уцепившись за ее край, Магвайр начал тянуть. Материя издала громкий стон — треск рвущейся ткани. 

 Саван брыкался в руках, скривив рот в едва слышном Магвайру вопле. 

 Ронни забился в судорогах. Он не чувствовал уже почти ничего. Только боль, боль, боль… Он вырвался, взревев так громко, как только мог. 

 Магвайр бросился от него прочь, в дом. Не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, он бежал вперед с обезумевшими глазами. Он был близок к сумасшествию. Но этого недостаточно: Ронни обещал себе убить негодяя — и еще не отрекался от этого решения. 

 Боль не стихала, но увлеченный погоней Ронни не замечал ее. Лишь оказавшись у самого дома, он осознал свою страшную слабость перед ветром — его теперешним врагом. Ветер разрывал его тело и свистел в лохмотьях внутренностей. Казалось, Ронни стал продырявленным боевым знаменем, покрытым пороховой пылью, пропитанным смрадом битв и горечью поражений. Знаменем, которое пора спустить. 

 Если бы… Если бы ему не предстояло еще одно сражение. 

 Вбежав в дом, Магвайр хлопнул дверью. Кусок материи смешно трепетал в окне, скребя слабыми руками стекло. В почти стершихся чертах лица читалась жажда мести. 

 — Впусти меня, — говорил Ронни. — Ведь я все равно приду к тебе. 

 Магвайр, оступаясь, понесся в прихожую. 

 — Ракель! — Где же эта женщина? — Ракель? Ракель… 

 На кухне ее не оказалось. Из темноты лились мягкие звуки. Это Трейси. Она тихо напевала. Магвайр увидел, что малышка сидела одна. Она увлеклась песенкой, игравшей в надетых на голову наушниках. 

 — Где мамуля? — еле слышно спросил он. 

 — Она наверху, — ответила дочка, не снимая наушников. 

 Наверху… На середине лестницы он снова услышал лай собак в глубине сада. Что он может означать? Что эта мерзость там сделала? 

 — Ракель. 

 Он вряд ли слышал свой собственный голос. Ему показалось, что теперь он сам — одинокий призрак. 

 Вокруг стояла тишина Спотыкаясь, он вбежал в ванную. Ему всегда нравилось смотреть в ее зеркало: мягкое освещение стирало с лица отпечатки лет. Но сейчас оно отказалось лгать. Он увидел отражение старого, измученного человека. 

 Он открыл боковой шкафчик и начал прощупывать полотенца, одно за другим. Он искал пистолет, припрятанный здесь на случай крайней необходимости. Вот он! Оружие немного успокоило его. Он проверил пистолет: все в полном порядке. Когда-то из этого ствола он застрелил Гласса. Почему бы ему не покончить и с новым воплощением ублюдка? 

 Он вошел в спальню. 

 — Ракель. 

 Ракель сидела на краю кровати, а Нортон расположился между ее ног. Они оба не раздевались, лишь одна грудь Ракели была обнажена, и Нортон ласкал ее ртом Ракель оглянулась — тупо, как обычно, не понимая, что делает. 

 Магвайр выстрелил, не раздумывая. 

 Пуля вошла в ее открытый рот, и Ракель рухнула на кровать с внушительной дыркой в шее. Нортон, видимо чуждый некрофилии, бросился к окну. Вряд ли он понимал, зачем это делает, — ведь он не умел летать. 

 Пуля прошила его насквозь, пробив и оконное стекло. 

 Магвайр взглянул на распростертую жену: измена, окровавленное тело, потерянная любовь — все, что творилось в его душе, — это не имело теперь никакого значения. Он уже не способен переживать. 

 Пистолет выпал у него из рук. 

 Собаки больше не лаяли. 

 Выскользнув из комнаты, он тихо, чтобы не потревожить дочь, прикрыл за собой дверь. 

 Только бы не напугать девочку… Поднимаясь по лестнице, он увидел, что ее милое личико глядит на него снизу. 

 — Папуля. 

 Он пристально смотрел в ее глаза, не зная, как поступить. 

 — Там был кто-то у двери, — продолжала Трейси. — Я сама видела, как он проскочил за окном. 

 На нетвердых ногах он спускался вниз. 

 — Я открыла дверь, но там никого не оказалось. 

 Уолл. Должно быть, это Уолл. Уж он-то знает, как следует действовать. 

 — Он был высокий? 

 — Я не разглядела его. Я запомнила только лицо: оно еще бледнее, чем ты. 

 Дверь! Черт побери! Дверь! Если она не закрыла ее… Но было поздно. 

 Незваный гость уже стоял в прихожей. Его лицо кривилось в улыбке. Магвайр подумал, что ничего хуже в жизни не видел. 

 Это не Уолл. 

 Уолл был из плоти и крови — посетитель казался разорванной куклой. Уолл был угрюм — этот тип улыбался. Уолл означал жизнь, закон и порядок. Пришелец — совсем другое. 

 Сомнений нет, это Гласс. 

 Магвайр потряс головой. Девочка, которая не видела колеблющуюся на сквозняке фигуру, недоуменно спросила: 

 — Я что-то сделала не так, папа? 

 Ее слова еще звучали в воздухе, когда Ронни бросился в атаку. Он взлетел вверх по лестнице с неуловимостью тени. Он теперь и был тенью, окруженной трепетавшими языками рваной одежды. У Магвайра не осталось шанса на спасение. Инстинктивно защищаясь, он пытался найти слова оправдания, но рука Ронни — у савана осталась только одна рука, — обернутая полотном материи, схватила его за горло. Магвайр рефлекторно перехватил ее. Тщетно: рука быстрой змейкой проникла в сотрясаемую судорогами гортань и, разрывая пищевод, поползла к желудку. Магвайр чувствовал ее там: она вызывала ощущение чудовищной полноты, словно от сильнейшего переедания. Рука сотрясала стенки желудка, стремясь нащупать трубку кишечника. Магвайр был еще жив. Он не умер от удушья — так быстро все произошло. Он не понимал, чего добивался Ронни, а лишь чувствовал, как тот проникает в его внутренности — все глубже, все ниже. Наконец саван мертвой хваткой вцепился в основание прямой кишки. Крепко ухватив все, что можно было удержать, Ронни вытащил руку. 

 Он проделал это быстро, но Магвайру этот миг показался бесконечным. Он стенал от страшной боли рвущихся внутренностей, выходящих из горла. Весь мир, скрытый в его теле, оказался теперь снаружи. Он был покрыт смесью желудочного сока, кофе, крови и желчи. 

 Ронни потащил его за собой. Наверх. Еще выше. Опустевший живот прилипал к спине. Притянутый за хвост собственных внутренностей к верхней ступеньке, Магвайр был сброшен вниз. Он оказался там, где все еще стояла его дочь. Голова мертвого Магвайра была обмотана его кишками. 

 Ребенка, казалось, эта сцена ничуть не встревожила. Но Ронни знал, что дети скрывают свои чувства. 

 Дело сделано. Дрожа при каждом шаге, он начал спуск вниз. Малышку все ясе надо успокоить, если это возможно. Он попытался размотать закрутившуюся руку, чтобы коснуться девочки. Он дотронулся до руки ребенка. Трейси молчала… Теперь ему оставалось только уйти с надеждой, что она забудет этот кошмар. 

 Трейси осталась одна. Она поднялась наверх, чтобы найти мать. Ракель не откликалась, и человек, лежавший на ковре у окна, тоже. Но у него имелась одна штука, которая привлекла девочку: толстая красная змейка, выглянувшая из его штанов. Трейси засмеялась — такая глупая смешная штука. 

 Она смеялась долго. Не умолкала даже тогда, когда в доме появился инспектор Уолл, как обычно не успевший вовремя. Смертельные танцы в доме Магвайра уже закончились, и Уолл радовался, что опоздал на эту вечеринку. 

 Саван Ронни Гласса все еще находился в исповедальне собора Святой Марии Магдалины, истрепанный до неузнаваемости. Ронни не чувствовал — ни в нем, ни в себе — никаких других желаний, кроме одного: покинуть это раненое тело. Покинуть его навсегда Он больше не в силах оживлять мертвую материю. Он хотел исповедаться. Он страстно желал этого: рассказать Отцу, Сыну и Святому Духу обо всех своих грехах: тех, что он совершил или держал когда-либо в мыслях. Но отец Руни все не шел, и Ронни решил сам найти его. 

 Он открыл дверь исповедальни. Собор был почти пуст. Кто пойдет сюда в такой поздний час, когда можно готовить еду, покупать любовь и жить в свое удовольствие? Лишь молившийся в углу за своего сына грек-цветочник видел белую фигуру: пошатываясь, она приближалась к ризнице. Грек принял саван за наглого подростка, набросившего на голову грязную простыню, чтобы изобразить нищего бродягу. Цветочник, не терпевший неуважительного отношения к церкви, собрался отучить бездельника от глупых игр. 

 — Эй! — громко крикнул он. 

 Саван повернулся и взглянул на человека впавшими глазами, похожими на огромные дырки в теплом тесте. Грек застыл в немом оцепенении — столько скорби было в этом взгляде. 

 Ронни попробовал открыть дверь ризницы. Заперта. Он бился в нее изо всех сил, но никто не отворял. 

 — Кто там? — послышался испуганный голос священника. 

 Ронни молчал. Он не знал, что ответить на этот вопрос. Ему оставалось лишь стучать в дверь. 

 — Кто там? — В голосе отца Руни теперь звучала тревога. 

 «Исповедуйте меня! — хотел сказать Ронни. — Исповедуйте, ибо я согрешил». 

 Отец Руни занимался фотографиями для личной коллекции. С ним была его недавняя знакомая — Натали. Избалованная и легкомысленная девица, как ему говорили, но отец Руни не нашел ничего похожего. Чистый ангел, сама невинность… Четки на шее волнообразно окаймляли ее полные груди. Эта девушка словно лишь недавно покинула монастырь. 

 Ручка двери перестала дергаться. «Ну вот и хорошо, — подумал Руни. — Придут попозже, если я им нужен. В мире нет ничего неотложного. Кроме…» 

 Ронни, пошатываясь, пошел к алтарю. Наконец-то он смог преклонить перед ним колени. 

 Цветочник поднялся на ноги в негодовании: безусловно, этот парень пьян. Но его не остановит жуткая маска этого хулигана. Бормоча под нос гневные слова на родном языке, грек подошел к склонившейся фигуре и схватил ее за грязную накидку. 

 Но под тканью не оказалось ничего. Абсолютно ничего. 

 Цветочник ощутил легкий трепет материи. Трепет жизни… Издав сдавленный крик, он отбросил саван и заметался в проходе. Наконец, оказавшись у дверей, он выскочил их церкви и убежал. 

 Саван лежал там, где его бросил грек. Неподвижный и скомканный. Ронни смотрел из глубины складок на алтарь, сиявший даже в полумраке храма, едва освещенного огнями свечей. Здесь, у его подножия, Ронни и решил оставить последнюю иллюзию жизни. Без исповеди, но со спокойной душой, не страшась осуждения, его дух покинул измученное тело. 

 

 Час спустя отец Руни вышел из ризницы в сопровождении целомудренной Натали. Он выпустил ее из храма и прикрыл главную дверь. Глянул украдкой на помещение исповедальни — там было пусто. Пусто, и церковь пуста Святая Мария Магдалина не слишком популярна. 

 Возвращаясь обратно в приподнятом настроении, он заметил у алтаря саван Ронни Гласса. Покрывало распростерлось на ступенях — кусок грязной материи. «Отлично, — подумал он. — Надо подобрать эту тряпку, чтоб пока прикрыть кое-какие лишние пятна на полу в ризнице». 

 Он поднес саван к лицу и сделал глубокий вдох. Сколько запахов: эфир, пот, собаки, человеческие внутренности, кровь, дезинфекция, пустые комнаты, разбитые сердца, цветы и потери. Восхитительно. «Это как трепет темной жизни Сохо», — подумал он. — Каждый день что-то новое. Бесчисленные преступления — не хватит океана святой воды, чтобы отмыть их. Любые пороки продаются на каждом углу, надо только знать, куда смотреть. 

 Он поднял саван. 

 — Бьюсь об заклад, тебе тоже есть что рассказать, — произнес он, гася свечи. 

 Его пальцы не чувствовали жара, они были объяты другим пламенем. 

Дата создания: 19 декабря 2017 в 17:17
Автор рассказа: Клайв Баркер
Автор: dostoevskygovno