В Омск и обратно

Егору и Даниилу

Все совпадения имен, событий и географических названий — случайны

Я решил поехать в Омск. Вокруг только и слышно «Омск, Омск!» Дай, думаю, съезжу, посмотрю сам, что к чему. Кроме того, лет сорок назад мой дед, тогда еще молодой, подающий надежды шофер, по заданию партии и правительства возил где-то там силос на сельскохозяйственных работах. Они с мужиками нашли на дороге брошенную пятисотлитровую цистерну спирта, пробили ее гвоздем и за неделю выпили до дна. Вот если и цистерну удастся найти, то будет просто замечательно — прикоснусь, так сказать, к легенде. Отбросив все сомнения, я покидал в дорожный чемодан зубные щетки, рубашки и галстуки, застегнулся на все пуговицы, запер квартиру и отправился в Омск.

Первое время путешествие мое протекало неловко и бездарно. Я весь без перерыва покрывался пылью и потной яростью. Но однажды мне удалось остановить какую-то машину, и когда я с бессильным отчаяньем в голосе спросил бородатого и длинноволосого водителя «В Омск?», он молча кивнул.

Я забрался на переднее сиденье, и мы поехали. В салоне пахло кошками и пивом. Водитель поначалу молчал, только изредка нахмыкивал себе под нос нечто неритмичное. Потом он пристально посмотрел на меня сквозь толстые стекла старых очков и многозначительно спросил:

 — В Омск?

Я кивнул, не понимая, чего ждать от него в следующий момент.

 — В Омск, значит, — пробормотал он, а потом, собравшись с мыслями, продолжил:

 — По делам, наверное?

 — Отнюдь, — хотел ответить я, но потом подумал, что слово «Отнюдь» будет звучать нелепо и глупо, поэтому сказал:

 — По делам… цистерну искать…

 — Да ну, — искренне удивился он. — Какую?

 — Из-под спирта… семейное предание не дает мне покоя.

 — Бывает, — согласился водитель. — У меня знакомые тоже вон всякое ищут.

Страшное подозрение закралось в мою мелочную и скользкую душонку.

 — Что ищут?! — истерично вскричал я.

Водитель пожал плечами, не отрывая близорукого взгляда от дороги:

 — Разное. Спокойствие, смысл жизни, некоторые даже на правду замахиваются. Без толку все.

 — Почему?

 — Да потому что все здесь! В себе, родимом! Себя любимого надо вскрывать, чтобы найти все, что ищешь...

 Я отмахнулся:

 — Ерунда это… если б так просто!

Он покачал головой:

 — Не просто. Это ж почти самоубийство — вскрывать себя!

 — Нет, — снова не согласился я. — А как же книги, философия, искусство всякое? Для чего?

Водила усмехнулся:

 — Дык это ж костыли все… или лучше сказать — мост. Но по мосту ты только на другой берег сможешь перейти, а дальше придется самому, пешком…

Мне в голову не пришло ничего, чем возможно было бы на это возразить, поэтому я замолчал и стал смотреть в окно, за которым, надо сказать, творилось черт знает что. На обочине здоровенные мужики в грязных рубахах танцевали нечто, похожее на канкан, чуть дальше огромный черный козел волок куда-то свирепо отбивающуюся девственницу, а на дорожном знаке сидел сморщенный старичок в милицейской фуражке и улыбался.

Решив, что для душевного здоровья полезней будет в окно не смотреть, я вновь обратился к хозяину автомобиля:

 — Долго еще до Омска?

Он почесал затылок:

 — Черт его знает. Думаю, к утру приедем. Я всегда к утру приезжаю…

 — В смысле?

 — Что «в смысле»? Говорю, к утру всегда приезжаю, в какое бы время не выехал, в Омске я всегда к утру.

Я устал от странностей, поэтому просто перестал говорить и стал глядеть на дорогу. Это оказалось весьма спокойно и легко, тем более что на дороге ничего необычного не происходило, только время от времени ее перед самыми колесами перебегали зайцы, лисицы и согнутые пополам бабушки с корзинками, полными грибов. Одну мы даже зацепили. Ну, как зацепили, наддали как следует — бабуля, не сказав ни слова, улетела в лесную чащу. Но это ничего страшного. Это нормально. Все лучше, чем, например, из окна вывалиться.

Тем временем начало темнеть. Солнце, на прощанье залив полнеба истерическим алым светом, провалилось за горизонт. Луны не было, все небо заволакивали густые тучи. Буквально через полчаса они сожрали красные остатки солнца, и мир провалился в непроглядную тьму. Но тут в бороде моего спутника засияли вдруг яркие звезды. И вроде ничего подобного я за ним раньше не замечал — борода как борода, русая… и вдруг такое. Свет был чистый и какой-то сказочный, былинный — так, наверное, мог светиться меч-кладенец, которого смертельно боялась всякая нечисть.

Сказать, что я был удивлен — значит, ничего не сказать. Я начал ожесточенно жестикулировать, издавать ртом нечленораздельные звуки, пытаясь привлечь внимание моего спутника к происходящему в его бороде. Но он, увидев мои ужимки, лукаво подмигнул и сказал:

 — Не боись, все по плану идет. Спи лучше.

И я уснул.

Разбудил меня какой-то высокий, приятно одетый гражданин с кейсом — причем, разбудил самым невежливым образом. Он об меня споткнулся. Я открыл глаза, и обнаружил, что лежу на неизвестной мне улице, мимо ходят люди, и, судя по положению солнца, уже давно полдень. Испугавшись и не понимая, что происходит, я схватил споткнувшегося гражданина за штанину и спросил:

 — Где я?

 — Пить надо меньше! — сурово заметил он и попытался вырвать у меня свою ногу.

Но я оказался не так плох, и ноги не выпустил, повторяя хриплым голосом:

 — Где я? Умоляю, скажите, где я?

 — Это улица Жукова.

 — Да какая, к едрене матери, улица! Какой, к едрене матери, Жуков! Что это за город?

 — Да Омск это, Омск, отвяжись, наконец!

Я выпустил его штанину и, счастливо улыбаясь, раскинулся на асфальте. Добрался! Отдохнув и осознав свое счастье, я поднялся, небрежно отряхнувшись, придал себе вид скучающего бездельника и отправился гулять по Омску. Как и полагается настоящему туристу, я не пропустил ни одной достопримечательности: побывал и в литературном музее имени Федора Михайловича, и в музее изобразительных искусств имени Михаила Александровича, прогулялся по Парку Победы и даже заглянул в ТЮЗ. Омский Драматический Театр произвел на меня странное впечатление — он был очень похож на драматический театр моего города, но только выкрашен в другой цвет. И все происходящее в нем оказалось выкрашено в другой цвет. Наверное, все драмтеатры мира похожи между собой, но выкрашены в разные цвета.

Придя к такому выводу, я легкой походкой направился на главную площадь — и то, что я там обнаружил, заставило сердце мое петь, а душу плясать. Ибо в самом центре площади, на огромном мраморном постаменте возвышалась она — та самая цистерна, пятисотлитровая громадина, пустая, как обещания, и величественная, как церковь. А рядом на чугунной цепи висел тот самый гвоздь. И все это гордо называлось «Памятник Трудовым Будням». Пораженный и воодушевленный, я простоял у памятника до темноты. А потом пришел милиционер и прогнал меня с площади резиновой дубинкой, приговаривая: «Развелось искусствоведов, вашу мать!»

Я отдал ему все деньги, он отдал мне честь и скрылся в темном переулке. Теперь ничего не оставалось, кроме как перейти мост через Иртыш и брести куда глаза глядят.

Через несколько минут чуть сзади раздался автомобильный гудок, я обернулся — и увидел вчерашнюю машину, из салона которой мне заговорщицки улыбался ее таинственный хозяин. В его бороде уже начали зажигаться звезды.

 — Простите, а вы случайно не?.. — начал, было, я, но он меня перебил:

 — Нет, ни в коем случае, это кто-то другой. Садись, давай!

Я сел, пожал ему руку и спросил:

 — В Омск?

Он усмехнулся:

 — В Омск, так в Омск…

И мы поехали.