-18
706
Тип публикации: Критика
Рубрика: критика

« Немощное, тупое воображение приводит к немедленному взрыву чувств, что, как известно, вырабатывает склонность к предрассудкам и фанатизму». С. Т. Кольридж

 

 

Разбирая Толстого.

                        Принуждая себя к чтению Толстого, а это занятие крайне утомительное, и больше того бесполезное,  невольно  я обратил внимание, что в его творчестве, помимо анархистских идей,  преобладают всевозможные нелепости, как относительно описания сопутствующих обстоятельств, так и самих героев в этих обстоятельствах. Кроме этого у меня  не раз возникло впечатление, что  старательно воплощая задуманные им образы писатель, возможно сам того не желая, лишал их  души. Так же вместо точного и убедительного описания события я видел изобилие мелочных, пустых подробностей;  прибавьте к этому то,  что он высказывал взгляды и идеи, основанные на абсурде. Сопоставляя сведения, собранные из разных источников с моими собственными размышлениями, я пришел к заключению, что крайняя бедность воображения лишали его возможности красиво и умно высказывать свои мысли в литературе, однако, всего больше сказывалась его ненормальность в том, что он придавал большое значение мелким и ничтожным фактам, которые всегда обобщал. Отсюда я решил исследовать занимавший меня вопрос о том, что Толстой страдал извращением чувств и перемежающимся помешательством, сопряженным с манией сомнений. Помешательство у него проявлялось, главным образом, нелепыми идеями  спасения рода человеческого, мало ему было этого, так он озаботился вопросом  помощи угнетенным,  и все это  венчалось несокрушимой верой в свою миссию.   Был ли его язык энергичным? Оказал ли он влияние на вкусы и мораль? Писал ли он, по меньшей мере, интересно? Отличались ли его рассуждения глубиной наблюдений? Волнует  ли нас то, о чем он пишет?  Демонстрирует ли он своей манерой благородство, ритм или блистательный стиль? На эти  и другие вопросы  в таком роде один ответ – нет. Кто его цитирует? Кто ему подражает?  Ответ – никто.  Читая Толстого можно легко проследить его отношение к читателю, а писал он в поучительной манере. Вот уж поистине великий учитель! Высокомерие его было так велико, что ему, как будто ничто не мешало считать себя  Покровителем Неба. Он даже в домашней обстановке рассуждал наставительным тоном.  Не будучи мастером слова, он, тем не менее, исходил желанием воспитывать вкусы, внушать правильные  (по его мнению) представления и делать критические замечания по самым ничтожным поводам. О достоинствах стихотворения или новеллы мы судим в зависимости от того, может ли литературное произведение доставить удовольствие при чтении.   Однако читая допустим « Войну и мир»  испытываешь нестерпимую скуку, к тому же можно пропустить десять - двадцать страниц без  какой-либо ощутимой потери для смысла. При всем при том, большой объем романа  и внушительная тема возбуждают у глупого читателя благоговение.  Характерную особенность произведений Толстого составляют, после  претензии на глубокомыслие,  длинные отвлеченные рассуждения, которые, по сути, являются скучным, иссушающим мозг противоречивым  повествованием. Мне могут возразить, что в истории различных народов есть душевнобольные гении, которые, среди прочего, имели склонность впадать в противоречия.  Взять хотя бы Свифта, будучи духовным лицом, он издевался над религией.  Он кроме сатир писал еще о мануфактурах в Ирландии, занимался теологией, политикой,  составил исторический очерк царствования королевы Анны. Непоследовательность в словах и действиях, что обозначается одним словом  - несообразность, указывает на метания души,  характерные для помешанных гениев.  Эдгар По не мог усидеть на  одном месте и путешествовал постоянно, он был поэтом, писателем, занимался физикой и математикой. У.Уитмен, создавший свое особое стихосложение без рифмы и размера, был типографщиком, учителем, солдатом, плотником и некоторое время даже – чиновником.  Ньютон помимо физики занимался теологией. Ампер с детства умевший рисовать и играть на скрипке, был в то же время натуралистом, физиком, лингвистом,  метафизиком. Гоголь искал себя в родах поэзии, но показал себя великим писателем. Руссо, щеголявший возвышенными чувствами, выказал полную неблагодарность к верной ему женщине, он бросил своих детей, трижды сделался вероотступником, часто клеветал на других и на самого себя. Шопенгауэр, будучи женским угодником, часто восставал против женщин. Но какой бы формой умопомешательства не страдал любой из них, душевная болезнь не умоляет значение их произведений, но добавляет им своеобразие. Читая Толстого удивляешься обилию неуместных и бесполезных описаний, пустых фраз, которые не придают многообразие  и дополнительный оттенок героям, а перегружают повествование. Что характерно для слабого, заурядного писателя, чем для талантливого.  Так же плохое впечатление производят диалоги. В них мало драматизма и совсем нет свежести. К тому же Толстой не умел заимствовать выражения из разговорного языка, поэтому его герои, будь то извозчик или крестьянин,  изъясняются литературными оборотами.  Великий роман производит на читателя если не ошеломляющее впечатление, то хотя бы яркое и сильное. Кое-кто числит роман « Война и мир» великим, но вынужденно соглашается, что чтение этого романа вызывает отупляющую скуку и совершенно изматывает. Лично меня поражает  способность Толстого сочетать путанные, тривиальные ассоциации с нагромождением произвольных размышлений, которые выносятся как мыльная пена на замутненную поверхность.  Богатое воображение, умение переносить свои чувства и впечатления в душу героя, непосредственность, чувствительность, возвышенные представления, редкое своеобразие и свежесть восприятия признаки гения,  а только незаурядный ум способен  изобразить обычные предметы так, чтобы пробудить в душе читателя чувства схожие с его собственными.  Кто может сказать без колебаний, что чтение Толстого вызывает почти чувственное удовольствие? И кто посмеет заявить, что Толстой тяготея к миру идеального, создал его? Никто.  Кто решится утверждать, что  Толстой мастер ну, если не  поэтических, то хотя бы драматических образов и что он умеет создавать вокруг события определенное настроение? Опять-таки никто.  В действительности  Толстой извлекает старые истины из глубин своего темного сознания и, стряхнув с них пыль, пытается в той или иной степени наполнить их смыслом и значением.  Но в его изложении они похожи на поблекший, утративший яркость красок и потускневший ковер. Разве можно сказать после этого, что он дал нам свидетельства восприимчивой души, благородной, чувствующей, страдающей?   Читая Толстого нельзя не заметить его назидательный тон, от которого видимо, трудно удержаться ему, ведь придав себе при жизни, вид гения он жаждал  не только протиснуться в круг самых достойных, но и занять там первое место.  Мы ценим вещи по их достоинствам, мы восхищаемся красотой и совершенством, за которыми, как правило,  стоят страдающая возвышенная душа и мятежный ум, всегда восстающий  против общих правил. Но как можно восхищаться трудами Толстого,  если его  романы – это плохо написанный текст: но  и только.  Не говоря уж о том, что своей  скучной манерой изложения и неудержимой страстью к нелепым обобщениям и перечислению,  он убивает интерес читателя к чтению. Толстой не был восприимчив к материальной красоте, а потому был не способен описать красоту предмета. Он так же не умел описывать природу, был абсолютно лишен чувства юмора, наблюдательности, ему было не свойственно  глубокое понимание человеческих переживаний и отношений. Пусть мне возразят, если это не так. 

Давайте возьмем произвольно любой отрывок из романа «Анна Каренина» и разберем его. К примеру, этот: « Увидев мужа, она опустила руку в ящик шифоньерки, будто отыскивая что-то, и оглянулась на него, только когда он совсем вплоть подошел к ней. Но лицо ее, которому она хотела придать строгое и решительное выражение, выражало потерянность и страдание.  – Долли! – сказал он тихим, робким голосом. Он втянул голову в плечи и хотел иметь жалкий и покорный вид, но он все-таки сиял свежестью и здоровьем. Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру.  «Да, он счастлив и доволен! – подумала она, - а я?! И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту», - подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица. – «Что вам нужно? – сказала она быстрым, не своим, грудным голосом». Женщина здесь совершает подряд массу  бестолковых действий; опускает руки в ящик, притворяется, что ищет что-то, оглядывается, хочет придать себе строгий и решительный вид, но при этом чувствует себя потерянной и страдающей. С чего бы? Затем она  быстро  оглядывает  мужчину, фигура которого каким-то образом сияет свежестью и здоровьем, успевает подумать, что он доволен, а она нет. При этом досадуя на его  противную доброту, думает, что ненавидит ее и тут рот ее сжимается, мускул щеки трясется (заметьте) именно на правой стороне не какого-нибудь, а бледного, нервного лица.  Мало вам этого, так она еще говорит быстро, не своим, но при этом грудным голосом. А что мужчина? Он тоже переживает быструю смену чувств  и состояний: тихий, робкий, притворство, желание казаться жалким и покорным, но все напрасно, ведь его фигура сияет свежестью.  А вот как Толстой описывает прибытие поезда: « Действительно, вдали уже свистел паровоз. Через несколько минут платформа задрожала, и, пыхтя сбиваемым книзу от мороза паром,  прокатился паровоз с медленно и мерно нагибающимся и растягивающимся рычагом среднего колеса и с кланяющимся, обвязанным, заиндевелым машинистом; а за тендером, все медленнее и более потрясая платформу, стал проходить вагон с багажом и визжащею собакой; наконец, подрагивая пред остановкой, подошли пассажирские вагоны».  Посмотрите сколько здесь глаголов: дрожит, пыхтит, сбивает, катит, нагибается, растягивается, кланяется, потрясает, проходит, визжит, дергается, подходит.  Тут вам и обвязанный заиндевелый машинист, который кланяется и визжащая собака, и сотрясающаяся платформа.  Трудно представить себе более бездарное и убогое описание прибытия поезда.               Но это еще куда не шло, вот вам абсолютный шедевр глупости;               « Она (то есть Анна) презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею.  Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки. Она чувствовала, что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что внутри что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайной яркостью поражают ее». Сколько ощущений и сиюминутных состояний переживает эта женщина сразу: усмехается презрительно, не понимает  решительно, что читает, ведет ножом по стеклу, прикладывает его к щеке, испытывает порыв засмеяться, с того ни с сего ею овладевает радость, но причина не ясна, одновременно со всем этим она чувствует что ее нервы, как струны натягиваются (представьте себе) на завинчивающиеся колышки, а глаза раскрываются на фоне шевелящихся пальцев на руках и ногах,  и все это сопровождается чувством внутреннего давления на дыхание, которому  каким-то образом сопутствуют  звуки  и образы, они поражают ее в полумраке, особенность которого в том, что он колеблется и излучает необычайно яркий свет.  Хуже писать просто нельзя. В этих и других попытках писателя описать душевное состояние героя или событие, пусть даже незначительное, вылезает чудовищная безвкусица и отчаянное бессилие скудного ума.

 

       Следовательно,  в его рассуждениях сколько-нибудь умные мысли составляют редкое исключение, в общем, это – собрание измышлений, пустая болтовня и сплошные противоречия.   Позволю себе процитировать здесь Кольриджа: « Занятые люди, живущие по большей части в больших городах, должны получать удовольствие от умения  писателя делать острые наблюдения над человеческими и общественными нравами и излагать их простым, но правильным и отточенным языком». Трудно не согласиться с этим. Получается, что у книг Толстого вообще нет достоинств? Может и так. За отсутствием композиции и стиля,  его книги содержат глупые мысли, одетые в философскую фразеологию,  обильное количество  незначительных, пустых и скучных описаний. Все соглашаются с тем, что Толстой писал скучные романы. Можно пройти мимо такого пассажа, но в его книгах полно других недостатков, которые демонстрируют убожество писателя. Ни один роман Толстого не  вызывает восхищения в чистом виде, но кое-кто все же говорит о могучем интеллекте писателя, но при этом не дает никаких доказательств тому.  Однако есть весомые доказательства писательской одержимости – 90 томов его наследия, которые содержат нудные, противоречивые, тупые и ошибочные суждения. Вполне очевидно, что  сочинения Толстого обладают теми вялыми свойствами, которые характерны для его индивидуальности. У всех графоманов есть одна особенность: они умеют в многочисленных словах заключать разные степени одного и того же понятия. Несомненно,  и то, что у них развита фантазия, а воображение тихо дремлет. Что далеко не одно и то же. Хотя некоторые полагают, что один из этих терминов является синонимом другого, то есть это одинаковые по значению слова. С этим разбираться не будем. Можно ли сравнить многословие Толстого с похожей манерой Виктора Гюго? Что-то общее между ними есть. Большой глупостью было бы поставить Толстого рядом с американским гением Эдгаром По, повести которого отличаются ясностью изложения и достоинством стиля, не смотря на то, что своеобразие  обоих писателей  именно в том, как они  пишут. По был мастером загадок и головоломок. В его изящных и легко написанных рассказах нет недостатков ни в композиции целого, ни в великолепной манере изложения материала.  Стало быть, тем, кому Толстой кажется утомительным, надо лишь решить, стоит ли тратить время на чтение, если нет желания.  До смешного нелепые статьи  по разным вопросам  составляют 90 томов наследия Толстого, он даже дает советы относительно того, как править лошадьми.  Здесь ему близок Вагнер, который ударившись в сочинительства, написал множество бесполезных трудов. Прочтя мои размышления, возможно,  после всего этого кто-то вправе спросить меня: «признаю ли  я в Толстом отсутствие всякого таланта»? Я скажу так, склонность к писательству не указывает на талант. И потом, если Толстой все же великий писатель, почему никто до сих пор не осмелился сказать, что его романы образец мастерства. Никто до сего дня  не назвался его последователем и благодарным читателем. Мне все говорит о том, что  он был лишен чувства прекрасного и таланта. Тут я слышу возражение: « Какое критическое суждение может быть критерием или мерилом оценки литературного мастерства»?  Ответить на это не составляет труда: « Мы судим по впечатлению». Неправомерная критика будет несправедливой по отношению к писателю лишь в том случае, если она не замечает достоинств сочинения, а перечисляет одни лишь недостатки в нем. Согласен. Но какие достоинства есть у романов Толстого? Может объем? Или тема?  Возьмите лучшие сочинения английских или американских писателей, чтение их доставляет истинное удовольствие, они к тому затмевают их менее удачные и частично интересные сочинения, и вы поймете, что никакой  недостаток не  очернит славу гения.  Даже у Байрона можно найти слабые места, но они не наносят вред его  романтической репутации в глазах того, кто восхищается талантом и блеском его ума; и хоть вялой строчкой он не прибавил  себе поэтичности, он все равно остается гением.  Мне скажут, что я не могу так зло судить о литературных способностях Толстого и вовсе не верить в то, что он велик и как вообще могу я чернить славу автора « Войны и мира»  и « Анны Карениной»? Но я не из тех читателей, которые долго размышляют над значением фразы, состоящей лишь из бессмысленных слов, а потому чтение  этих романов считаю для себя работой бесполезной.  Выдающийся немецкий ученый Макс Нордау, автор « Вырождения», потратил два года на изучение творчества Толстого. Он пришел к выводу, что Толстой графоман и маньяк, страдающий манией сомнений, а чтение его романов  «ничего не дает ни уму,  ни сердцу». Это его слова.  Графоманы обычно удивляют разнообразием и широтой своих интересов. Толстой, которого Нордау справедливо  числит графоманом, даже в своих лучших произведениях не написал ни строчки сверкающей фантазией и красотой, не выразил  внятно ни одной оригинальной мысли. Между тем ему нет равного ни в области утомительного и запутанного повествования, ни в области литературного высокомерия, с каким  Толстой старается поднять читателя на нравственную вершину, взобравшись на которую он сам взял на себя труд писать критические обзоры и эссе в таком неумеренно скучном и поучительном тоне, который убивает желание читать. Бернард Шоу с большим сомнением относился к литературным способностям  « гения русского духа», он превыше всего ставил фантазию, образность речи, умение работать с материалом и чувство красоты в вещах и формах. Все это как раз у Толстого отсутствует, все им написанное лишено не только возвышенности и гармоничности, но и смысла. Участвуя в дебатах, которые велись в лондонском литературном клубе, он  сказал о Толстом, что для него литература была погружением в темный мир словоблудия.  Здесь следует отдать должное интеллектуальным американцам, которые восхищаются Достоевским и остаются глухими к «достоинствам» Толстого. Принято думать, что романы Толстого составляют гордость русской литературы, а сам он великий писатель.  Вот только  никто до сих пор не сподобился дать должное объяснение, в чем собственно заключается его величие. Однако влияние Толстого на умы людей можно легко объяснить тем, что необразованные люди, а их большинство, находят умным и глубоким то, чего не понимают. Последнее обстоятельство  вполне может характеризовать одну из  особенностей  массового сознания.  Если у Толстого и есть свой стиль, то он вялый и бесцветный и в этом смысле представляет собой примитивное построение мысли. Обращает на себя внимание и его наклонность к коротким фразам, часто повторение одних и тех же слов, однообразие в рассуждениях и интерес к предметам совершенно бесполезным.   « Изобилие мелочных подробностей, циничность сюжета принадлежат уже к патологическим явлениям в области искусства»    писал Ч. Ламброзо. Есть места, где мысль выражена вполне ясно, но несколько хорошо написанных предложений сменяются пустой болтовней. Учитывая это и то, что романы его написаны не ровно, складывается впечатление, что в написании текстов участвовала женская рука. Это предположение тем более вероятно, что Толстому помогала писать его жена. Ламброзо, исходя из данных, полученных им из авторитетных источников, говорит, что если сумасшедшие преимущественно занимаются поэзией, у маттоидов-графоманов преобладает теология и философия.  Этим как раз и занимался Толстой.  Далее Ламброзо указывает на то, что заметное отличие маттоидов от преступников  и сумасшедших составляет их умеренность в пище, доходящая иногда до подвижничества чисто монастырского. Исследователи творчества Толстого объясняют его умеренность и аскетизм тем, что этот великий мыслитель был так поглощен размышлениями о судьбе человечества, что просто забывал о еде. Примечателен тот факт, что Толстой был довольно разумным в практической жизни  и показывал расчетливость в делах. Это делает его не похожим на гениальных людей; у них непрактичность и неумение устраивать свои дела всегда бывают прямо пропорциональны  их  большому таланту. Графоманы обыкновенно не умеют выражать свои мысли ясно, зато умеют справляться с объемами своих  псевдоинтеллектуальных  произведений, вследствие чего романы выходят у них огромные.  Ламброзо, у которого я кое-что заимствую по данному вопросу, писал о лицах страдающих неврозом, некоторые из них обладают только болезненными свойствами великих людей, преимущественно эксцентричностью, не имея, однако, выдающихся творческих  способностей. Графоманы как раз являются разновидностью этого типа.  Слава Толстого доказывает, какое значение они  приобретают в умах посредственных людей. Может быть, Толстой и не был сумасшедшим страдающим горделивым помешательством,  но все говорит о том, что он был интеллектуальным маттоидом, склонным к неудержимой болтовне.  Впечатлительность заменяла ему восприимчивость к красоте, а неприятие  многих вещей вызывало желание их улучшить, но Толстой не стал реформатором, все силы своего нездорового ума он направил на путь унылых, скудных, противоречивых  размышлений и долгое время, упражняясь в этом, стал видеть проблемы там, где их не было. Постепенно он превратился в отца всех людей. Ему не хватало проницательности понять, что вмешательство в эволюционный процесс  развития общества со стороны человека, приводит к последствиям, которые всегда направлены против него.  В его случае душевная болезнь мало способствовала развитию литературного таланта. У гениального Эдгара По под  влиянием  психоза эти способности усиливались с особенной силой. И еще одна вещь представляется несомненной: потребность  высказываться на бумаге у графоманов или людей с темпераментом помешанных,  возникает вследствие  смутного желания защитить себя таким способом от воображаемого преследования или для них это способ избавиться от тягостных сомнений. Наклонность к меланхолии почти всегда указывает на величие мятущейся души, вот только  величия  у Толстого не больше, чем у мыльного пузыря. Нельзя не увидеть в нем графомана в сомнениях, когда читаешь его сочинения, в которых он, в духе последнего, взявшись за изложение одной темы, мимоходом затрагивает социальные, религиозные, этические и другие вопросы,  примешивая политику и теологию. То обстоятельство, что его психическая деятельность была в высшей степени энергична, неуемна, имела размах и последствия, так же является болезненным признаком графомана.  Тому, кто  имеет узкое представление о сумасшедших такого рода, следует знать, какие разнообразные оттенки  принимает умопомешательство, смотря на жизненные условия и темперамент. Для него роман был предметом письменного выражения идей и мыслей, которые  в действительности обнаруживают  признаки слабоумия и доказывают скорее ограниченность грубого ума, чем его  высокое развитие.  Чтобы нарисовать образ он громоздил вокруг него ненужные конструкции, уснащал описание утомительными рассуждениями, которые только затемняли его.  Толстой не был гением. Очевидно, он принадлежал к промежуточной ступени, переходной от великого индивидуума к сумасшедшему графоману, ибо с этим последним сближает его бесполезность целей.  Тому, кто решится утверждать, что безумие питает гениальность, нужно доказать обратное. Теперь, будет уместно задать вопрос, что представляет собой графоман. Почти всегда умственный взор графомана бывает обращен на абстрактный предмет: его захватывает малоинтересная мысль и он тратит много общих слов, чтобы полно передать ее, но при этом он уснащает бесполезными и нудными добавлениями и без того усложненную мысль.  Фраза становится все длиннее и запутаннее,  делаясь от этого только хуже.  Он так строит свои суждения, что здоровый ум, занятый извлечением одной мысли  от других и расстановкой их сообразно логике, которой мы привыкли следовать, устает от этой работы. Следует так же знать, что графоман всегда главному предпочитает второстепенное, а его сочинение является настоящей квинтэссенцией глупости.  Толстой  отличался  не только сумасбродством и непоследовательностью, но и многословием, он оставил нам 90 томов один бессмысленнее другого. Он брался за любую тему, однако все сводилось к жалким суждениям, а топорный слог и бедность мысли, отягченная сомнением и  граничащая с нелепостью, ввергали его в  сплошные противоречия. В Италии у него была родственная душа, о существовании которой он, надо полагать, не знал. Это  себялюбивый и тщеславный мономаньяк    Бардье. Он издал брошюру, в которой, среди всего прочего,  учил землевладельцев, как получить вдвое большую жатву с полей, а моряков – как избегать противного ветра и дал ей такое заглавие « Покровитель атмосферы».  В заключение скажу,  возьмите любой роман Толстого и сравните его с картиной, в которой замечается полное отсутствие перспективы, нет колорита, света, тонов, объема и вы обязательно увидите сходство посредственной картины с его романом, в котором нет жизни, душевного тепла, юмора, красоты, энергии, убедительных и достоверных  образов, романтических  описаний видов природы, а лишь череда унылых,  обезличенных фигур лишенных плоти и крови.  Приведу изречение Гекарта: « Трудиться над созданием ни к чему непригодных вещей – занятие свойственное только сумасшедшим». 

Дата публикации: 29 февраля 2016 в 22:55