30
111
Тип публикации: Критика

-         Давно стоишь, служивый?

Парень с военной выправкой кивнул, не оборачиваясь.

-         Все занесло к чертям, – не унимался старик. – От дома к сортиру тропинку час расчищали, а тут вообще хоть на санях езжай.

Еще пара часов, и перекресток и впрямь будет, скорее, похож на лабиринт: снег аккуратно ложился холмами, но дорога оставалась чистой. Кому страшный сон, а какому дворнику, может, и чудо чудесное. Стойкий солдатик оловянно молчал, казалось, уже вмерзший по щиколотку в снег. У ног в свете луны поблескивали монетки. За какие сотворенные грехи здесь расплачивались? И расплатились ли? Солдатик скользил взглядом с одного блестящего кружка на другой.

Она носила монисто. Это он хорошо помнил. Многие помнили. Давно это было. Она была красива: смуглая, впитавшая солнце кожа, тугие, темные кудри густых волос, тонкая фигурка, не знавшие помады губы, карие глаза. Не просто красивая – завораживающая.

Он ждал. До самого конца ждал. Что-то должно было случиться, но нет. Она, столь верно служившая тому, в кого верила, стала пеплом. Монисто не разлетелось вдребезги, монеты не выжгли глаза толпе, не впились клеймом в лбы наблюдавших за костром. Чем она это заслужила?

Одноглазый старик притих. В бесцветном небе черными росчерками туши вырисовывалось будущее. В глазах юноши читалось что-то страшное, что-то новое. Оно уже оживало, копошилось. Холод – не помеха. Волк злобно зарычал, оскалив зубы у морщинистого лица, и скрылся в теле солдата – то ли хозяина, то ли жертвы.

-         Дался тебе этот снег, – вздохнул юноша. – Уходил бы. С глазом, без глаза – нес велика потеря.

На старческом лице заиграли желваки. Солдат попытался улыбнуться:

-         Не все ли равно тебе, Великому? – улыбки не получилось, вышла гримаса. Лицо старика исказила мстительная усмешка:

-         Зря ждешь ее. Сам знаешь, лая собак по ночам уже давно не слыхать.  

-         Я бы тоже сюда не поднялся в такую метель. Деревья сохнут, волки молчат. Забыли нас Боги. Хороший хозяин в такую погоду...

-         Тебе, может, и хозяин. Стоны слыхал ночью? Воет почище собак. Девка-лекарша в деревне разродиться не может. Третий день пошел. Ни туда, ни сюда.

-         А девчонку-то за что? Пусть кто за нее сходит помолиться что ли.

-         Какой там? – добить ее хочешь? Все изголовье кровати вязями исцарапано.

-         На здоровье?

-         На здоровье, милый, на здоровье, и на процветание, и на роды быстрые. Они ее и убьют теперь. И ребенка. Смешная шутка вышла.

-         Злой ты, старик. А лисицу ее не заметил? Не петляй, старик.

-         Все нынче петляют. Упетляла и лисица, да и остальные хранители ушли. То ли ушли, то ли еще чего шут их знает. Следы есть, а куда уводят, не поймешь. Как детенка, меня за нос полночи водили, а на утро снег опять чистый.

-         То-то волков не слышно.

-         Не страшно, парень, вот так же без следа пропасть?

Старик отвернулся, сплюнув под ноги. Да в эти глаза смотреть же невозможно: «Закрой, закрой», – шептал он, призывая былую силу. Все ни к черту. Когда сила была, до слов он не опускался. Парень смотрел вниз. Страх, не смыкающий глаз. Веки – створки дверей, а замок – да его и не сыскать. Сейчас не до этого.

Он боролся, правда, боролся. Ночью в слезах ползал по обледеневшему насту и чертил по снегу меловый круг. Хорошо, что хранители ушли. Одноглазый – пусть себе веселится, а зверь должен уважать хозяина до последнего, когда уже не за что, когда хозяин сам себя проклял. Содрал подушечки пальцев о лед, круг выходил грязно-красный. Даже соль насыпал от нечистого – хуже деревенской бабки-повитухи. К утру страх прошел, круг занесло снегом. В тумане вырисовывались рога. Сквозь снежную мглу за юношей следил неотступный взгляд. Странное лицо: слишком тонкое для человека, слишком красивое для зверя. Рогатый вежливо стоял в стороне. Он не требовал, не издевался и не угрожал – он предлагал. В мире, где все замерло, высокий брюнет с черными глазами казался воплощением жизни. Что он забыл здесь? Явился бы лучше тем, которые бредят Мессией. Сначала это была жалкая кучка. Они видели Его во снах. Потом постепенно все больше, и больше, и больше. Когда в них поселилась ярость? Когда запылали костры? Солдат не заметил. А она? Как же она? Неужели не чувствовала?

-         Просто скажи: «я принимаю условия». И сам у своей ведьмы спросишь.

Слишком пусто вокруг. Слишком похоже на сон. Солдат уже не понимал, откуда берутся слова. Тяжко. Потухшие свечи давно занесло снегом. Боги не откликались: столько ночей не откликались, ритуалы не помогали. Он ее больше не увидит, так и спятит на этом чертовом перекрестке.

-         Не хотят ответит своему ребенку. Странно, – перебил его мысли Рогатый.

Чем заслужила она? Чем не заслужил он? Почему толпа не прикончила его там же на месте? Власть уже была у них в руках, они не боясь рисовали на лицах кресты. Горизонтальная полоса над бровями, вертикальная по лбу и носу. Две линии - и на старом мире поставлен крест. Перекресток, перепутье. То, что было, завывало на костре. Обещанное являлось лишь во снах. Во снах приходил и Мессия, Он обещал любовь, сердца ждавших воспылали пламенем – и костры разгорались все ярче в ночи. Странно, что солдата не удавили там же кожаным ремешком, на котором на его шее, подобно маятнику, в такт последним замираниям мира качался Молот Тора.

-         Боги ничего не должны. Они ничего не обещали.

-         Ну и зачем же тогда взывать? – лучше со мной поговори. Я вот сам пришел.

Солдат молчал. Боги не обещали, но дарили урожай и хорошую охоту, лето и зиму, счастье и новорожденных детей. Дарили духов-защитников. Сейчас духи ушли. Дальше он думать себе запретил.

* * *

Душу он тогда все-таки продал: хотелось уйти. Очень хотелось уйти к ней. Куда бы то ни было.  Куда теперь запирают провинившихся, когда весь мир – перепутье?

Что дальше, его не волновало. Вспомнил только, что перед тем, как отправиться на перекресток, заглянул к роженице. Обезумевшая то ли от боли, то ли от страха, то ли от видений, лекарша расцарапала ему руку, впившись ногтями и повторяя: «Волк, волк, волк, он уже в тебе».

-         Мерещится тебе – успокойся, еще с дитем нянькаться.

-         Не будет ребенка, не будет! Волк не явится в мир. Убьёшь его и сам сгинешь. Убийца! Убийца!

Она гладила живот, прощаясь с младенцем, перемежая стоны с колыбельными. Та, что лечила и предупреждала о бурях, не пыталась облегчить свои страдания. Испачканные кровью пальцы не выводили рунических вязей, губы не шептали призывов. Для нее Боги ушли уже тогда. Только лисица еще шипела в углу, с визгом кидалась под ноги солдату.

-         Не верь ей, – Рогатый был спокоен и терпелив, как тот, кого ждет целый мир. – Да и себе не верь. Ох, уж эти деревенские ведьмы-кудесницы: то дождик накличут, то корову подлечат. Волк или нет – кого ты спасешь? Вернешь силы Одноглазому? А сам, может, и сгинешь. Великий волк не вспомнит девицу в монетках.

Парень вдохнул мороз – колкие иглы впились в легкие, с трудом разлепил губы, кожа треснула, потекла кровь. Когда-то в крови была сила – может, и сейчас? Солдат стоял на перекрестке и нес какую-то неясную службу, выпрашивая у Рогатого право на встречу с любимой – право на смерть.

Дата публикации: 07 апреля 2017 в 23:23