0
107
Тип публикации: Публикация

Братья Плосковы - ambrothers@yandex.ru

 

 

ГЛАВА 1

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЯППУ!

 

Межзвёздный лайнер «Гаргапан» совершает посадку на космодроме Материка, единственного материка Яппы. Конечной точкой маршрута корабля является планета Бир-Бур, куда и держит путь подавляющая часть пассажиров в количестве 328 человек, летящая на Ветоломские курорты отдохнуть на морских берегах и на время быстро проходящего отпуска позабыть о рабочих буднях.

Не подавляющая часть, в количестве 22 человек, собрала вещички и готовится сойти с трапа. Эти люди, за исключением двух землян, востребованные на Яппе специалисты различных профилей и направлений. Они прошли полагающиеся конкурсы и отборы, подписали контракты и получили высокооплачиваемые места, чем весьма гордятся и желают поскорее облачиться в серо-сливовую форму сотрудников космодрома или же надеть комбинезоны строителей и приступить к своим обязанностям. Так же 328 туристов желают поскорее загореть в лучах оранжевого бир-бурского солнца, окунуться в зелёные и фиолетовые морские воды Ветоломских курортов, попробовать местной кухни и накупить кучу безделушек на сувениры.

Два землянина, собравших вещички и готовых сойти с трапа, не были сотрудниками космодрома, а туристами были разве что отчасти и между делом. И если говорить прямо, то и находились они на борту «Гаргапан» не совсем легально, так как Яппа имела тогда статус закрытой планеты. Дипломатическая миссия Земли вела переговоры с Министерством Яппы о том, что нужно, можно и нельзя, и рядовому землянину просто так попасть на Яппу было невозможно, да и незачем: Яппа и Земля пока не договорились обо всех нюансах будущих отношений и сотрудничества, комплексы для туристов продолжали строиться, а рабочих кадров вполне хватало за редким исключением. А если у кого и нашлась бы стоящая причина посетить Яппу, но при этом он не был ни членом дипломатической миссии, в которой и без того состояло больше тысячи человек, ни работником космодрома, ни строителем, то ему понадобились бы полезные связи и куча денег.

Улиту Тутли, одному из двух землян, 21 год, он среднего роста, имеет в меру упитанную фигуру и неплохо развит физически из-за семи лет регулярных занятий плаванием, верховой ездой и фехтованием на тростях. У него жёсткие вьющиеся рыжеватые волосы, карие глаза и нахмуренные светлые брови. В целом, он напоминает насупленного, словно чем-то недовольного, кучерявого хомячка человеческих размеров. «Хомяк» облачён в твидовый костюм, белую рубашку, коричневый галстук с бриллиантовой запонкой и обут в коричневые ботинки, начищенные до блеска. Голову Улита украшает котелок, правая рука сжимает трость и ручку кейса, а левая - лямку сумки.

Отец Улита, Ылит Тутли, один из известнейших и богатейших писателей Земли, сделал на зависть сногсшибательную карьеру только благодаря своему таланту, как любил говорить он сам в многочисленных интервью. На самом деле, поставить несколько литературных рекордов, получить множество наград и стать одним из самых продаваемых писателей Земли последних лет ему помогла дочь одного из помощников одного из заместителей министра по культуре одного из президентов Земли. Ну и талант, разумеется. Чего не отнять, так это того, что Ылит Тутли действительно одарённый писатель.

Женился он на Илине Еделинской, естественно, по любви. «Я полюбил её, а она меня», - как говорил Ылит Тутли в своих многочисленных интервью. Многие, конечно, поговаривали, что Ылит Тутли женился на Илине по расчету, так как подобный брак открывал перед писателем невиданные возможности. Ведь принято считать, что если кто-то женится на дочери высокопоставленного чиновника, то обязательно по расчету, а если дочь высокопоставленного чиновника выходит за кого-то замуж, то обязательно по любви. Хотя почему бы талантливому человеку не жениться по расчёту на дочери высокопоставленного чиновника и не открыть перед собой невиданные возможности? Так или иначе, Ылит Тутли и Илина Еделинская сыграли свадьбу, а через год Ылит, как писатель начал заметно прибавлять в весе и со временем стал одним из известнейших и богатейших писателей Земли. Если вы ещё не утратили интерес к отцу Улита Тутли, то прославился он фантастическими романами, основанными на исторических фактах.

Теперь, когда вы уже наверняка утратили к нему интерес, перейдём к его супруге, Илине Еделинской, и скажем о ней несколько слов. Во-первых, она была потомственной светской львицей. Во-вторых, именно она занималась воспитанием Улита, так как Ылиту, занятому выступлениями на радио, участием в телепередачах, написанием книг, продвижением написанных книг, а также рекламой чужой продукции, упоминавшейся в его книгах, было не до сына. Илина привила Улиту своё видение высокого искусства (чем оригинальнее и прогрессивнее, тем лучше), убеждение в том, что он всегда прав, аристократическое высокомерие и снисходительное отношение ко всему, что не облачено в дорогие материи, не сверкает платиной и алмазами и не имеет отношения к высокому искусству. Однако мать Улита постигла печальная судьба. На одной из вечеринок у 38-летней Илины вдруг закололо в груди и она скоропостижно скончалась в одной из лучших лондонских больниц. Занятой Ылит Тутли на похоронах супруги не присутствовал, отправив своего представителя с надлежащей доверенностью, который и скорбел публично вместо него.

В наследство Улит получил от матери Элитный Клуб Любителей Искусства, расположенный в Лондоне и всемирно известный своими экстравагантными выставками и аукционами для богачей. Илина основала ЭКЛИ, чтобы хоть чем-то себя занять, когда хотелось отдохнуть от светской жизни и воспитания сына. И в ЭКЛИ Улит и проводил большую часть своего времени. До одного прекрасного дня.

В один прекрасный день Ылит Тутли решил, что сыну, достигшему 20 лет, можно доверять важные поручения. И первым таким поручением было прочесть историю муслинов, жителей Материка, единственного материка Яппы. Историю эту записал немой муслинский учёный Слунц. Через несколько лет, когда министры Яппы и правительство Земли решат все нюансы, когда построят туристические комплексы, когда Яппу начнут усиленно рекламировать и когда она войдёт в моду, к тому моменту Ылит Тутли планировал написать и издать фантастическую трилогию о муслинах. Это был хорошо продуманный маркетинговый ход, вот только чрезвычайно занятой писатель не мог выкроить время на поездку на Яппу и чтение муслинской истории, поэтому доверил это дело Улиту, позвонив ему по телефону из Санкт-Петербурга, тогда как сам Улит находился в Лондоне. А более подробные инструкции передал через одного из своих доверенных представителей. Вот так и получилось, что Улит Тутли оказался на борту «Гаргапан» в компании своего спутника Верума Олди, давнего приятеля отца и владельца нескольких кинотеатров. Так как владельцев кинотеатров везде пруд пруди и их гораздо больше, чем известных талантливых писателей, их сыновей и прочих родственников, то Верум Олди представляется не такой значительной фигурой, поэтому и говорить о нём особенно не стоит. Стоит однако упомянуть, что он родился 2228 года, ему 37 лет и он был невысокого мнения о ныне покойной матери Улита Тутли, считая её циничной стервой. Впрочем, в семейную жизнь Тутли не лез и мнение свое держал при себе, хотя на правах друга семьи мог бы. Тем не менее, он не считал Ылита Тутли дураком и думал, что если уж тот женился на подобной стервознице, помешанной на себе собой, деньгах и современных направлениях искусства, то не без должной причины.

Пока представлялся Улит Тутли, его семья и его спутник Верум Олди, лайнер «Гаргапан» совершил посадку на космодроме Материка, а такую махину следует сажать тщательно и со всеми предосторожностями. Космодром начали строить сами люди спустя год после открытия планеты и налаживания контактов с муслинскими властями. Муслинам, коренному населению, космодромы были без надобности, так как их цивилизация ещё не развилась до изобретения летательных аппаратов. А могла бы, если бы поменьше воевала.

- Фиолетовые! Я сказал, фиолетовые, значит фиолетовые. Если ты забыл, то я...

- Улит, прошу, не начинай, - вздохнул Верум. – Но сушилки для рук сиреневые. У тебя плохая память на мелочи.

- Никогда не спорь со мной, - заявил Улит и раздражённо махнул тростью. – Ты здесь, чтобы приглядывать за мной, а не спорить. Я не виноват, если ты путаешь цвета. Это заболевание называется дальтонизм.

- С чего ты решил, что я дальтоник? – искренне удивился Верум.

- Если бы ты не страдал дальтонизмом, ты бы не утверждал, что сушилки сиреневые, тогда как они фиолетовые.

- Ладно, - сдался Верум, - пусть будут фиолетовыми.

- Ага! – самодовольно улыбнулся Улит и легонько стукнул Верума по ноге тростью. – И всё-таки я прав.

Стены коридора, ведущего к трапу, украшали картины, застеклённые и утопленные в обшивке из покрытого лаком дерева. Картины изображали панорамы Ветоломских курортов. В отличие от Бир-Бура на Яппе никаких курортов не имелось. Пока ещё.

- Прошу прощения, - обратился Улит к стоящей у трапа стюардессе в серебристой униформе гражданского космофлота, - я хотел бы узнать, какого цвета сушилки для рук в туалете?

- Простите?

- Какого цвета в туалете сушилки для рук? Здесь, на корабле.

- Сиреневые, - несколько удивлённо отозвалась стюардесса. – Все сушилки на «Гаргапане» сиреневые.

- Сиреневые?! – обиженно вскричал Улит и скорчил такую мину, словно ему отдавили ногу. - Все?

- Сиреневые. Во всех уборных, все сушилки для женщин, сушилки для мужчин, сушилки для детей и сушилки для инвалидов сиреневые. Все из одного комплекта. Могу ещё чем-то помочь?

Улит покачал головой и взглянул на бортпроводницу так, словно она нагло соврала.

- И всё-таки ты прав, - подколол Верум. – Только ты и только всегда.

Улит возмущённо засопел, но, не найдя встречных аргументов, сменил тему:

- И где нам искать начальника космодрома?

- Очевидно, где-нибудь в здании космодрома, - пожал плечами Верум.

- Сам знаю, - буркнул Улит.

- А если знаешь, чего спрашиваешь?

Улит махнул тростью, обозначив в воздухе дугу.

- Не придирайся. Ты вечно придираешься и споришь по любому поводу.

- Я придираюсь и спорю? – изумился Верум.

- Да, ты! - отрезал Улит.

И они ступили на эскалатор серебристого трапа.

Здание космодрома по форме напоминало гигантский гриб на подставке из восточного и западного крыльев. Ножку «гриба» окольцовывали две пристройки, и она переходила в куполообразную шляпу, в которой располагались диспетчерские кабины. Виднелись торчащие из купола и пристроек чёрные антенны со стальными поблескивающими шариками, которые оттенялись голубым небом и перистыми облаками.

Улит звонко чихнул, прикрыл рот рукой в белой перчатке и чихнул снова. Проходящая мимо одна из прибывших специалисток поспешно взяла левей, обходя Улита стороной.

- Ты простыл, - заметил Верум.

- Ты наблюдателен, - сказал Улит, сморкаясь в синий платок. При этом он умудрялся с крайним презрением смотреть в спину удаляющейся женщины.

Они пересекли небольшой, ограждённый металлической стеной участок взлётно-посадочного поля, прошли по туннелю и вместе с остальными прибывшими вошли в таможенный коридор. Двое таможенников в синей форме пропускали пассажиров по одному через комнату досмотра.

Когда подошла очередь Улита, он положил трость, кейс с сумкой на медленно движущуюся ленту, а сам прошёл под пискнувшей стальной рамой.

- Мобильники, планшеты, всё электронное и электрическое вынимаем, - привычно произнёс таможенник.

Улит отдал «всё электронное и электрическое» и опять прошёл под стальной рамой. Рама промолчала.

В завершение таможенник поводил вокруг Улита небольшим прибором, издающим слабое попискивание, и окликнул своего напарника:

- Эй, Гал, слушай, а бриллиантовые запонки разрешены?

- Детектор гудел? – откликнулся Гал, скрытый чёрной перегородкой. Он сканировал багаж Улита.

- Нет, не гудел.

- Значит, можно.

- Ну а если детектор ошибся?

- Детектор не может ошибиться.

- Почему не может?

- Не знаю, - сказал Гал. – Начальник сказал, что не может, значит не может, а начальство никогда не ошибается. И если так будешь думать, то рано или поздно тоже станешь начальником и тоже никогда не будешь ошибаться, ибо сказано умными людьми, поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.

- Начальник космодрома? – спросил Улит.

- Угу, - подтвердил невидимый Гал.

Документы, - потребовал его напарник.

Улит протянул документы.

- Мне к начальнику космодрома и нужно, - сказал он и, как учила мать, высокомерно добавил: – Вас должны были предупредить.

- Ничего не знаю, - безразлично протянул таможенник, открывая паспорт. – Никто никому ничего не должен… Улит Тутли…

Прочитав имя и фамилию, напарник Гала перечитал прочитанное, затем поднял взгляд на Улита.

- Так ты Улит Тутли?! – вопросил он.

«Сейчас он спросит, не сын ли я того самого Ылита Тутли? - подумал Улит. – Не я ли руководитель известного ЭКЛИ? И попросит где-нибудь расписаться на манер отца или сфотографироваться вместе, чтобы потом хвастаться, что обыскал сына самого Ылита Тутли, известного писателя Земли».

- Я… Улит Тутли, всё верно, - сдержанно, с эффектной паузой произнес он, привычно расплылся в кокетливо-смущенной улыбке и игриво махнул ручкой в белой перчатке. Он обожал, когда его случайно узнавали. - Так уж и быть, сфотографируюсь на память.

- С чего мне фотографироваться с тобой? – уставился на него таможенник. – Слышь, Гал, он хочет, чтобы я с ним сфотографировался.

- Так сфотографируйся, - ответил невидимый Гал, - если человек просит.

Кокетливость и смущение мгновенно слетели с Улита. Он покрылся маковым цветом.

- А зачем ты просишь фотографироваться со мной? - спросил таможенник.

- Я не просил фотографироваться! – запальчиво заявил Улит, задирая подбородок.

- Но ты же сейчас сам…

- Вышло досадное недоразумение. Я думал, что был узнан.

- Узнан? – переспросил таможенник.

- Я сын известного писателя Земли, Ылита Тутли.

- А, вот оно что... Я давно не был на Земле. На одной только Яппе три года провёл, да и книжками не особо увлекаюсь.

- Так чего ты уставился на меня и спросил: «Так ты Улит Тутли?!», словно узнал меня?

- Просто начальник велел известить его, как только Улит Тутли, то есть ты, пройдёт таможенный контроль. Ещё он велел закрыть глаза на отсутствие одной незначительной подписи и безграничной печати. Так...Вот, держи документы. Можешь проходить. Добро пожаловать на Яппу! Гал, всё в порядке, это тот Улит Тутли, о котором говорил начальник, пропускай багаж.

- А, жаль, что он, - донеслось из чёрной перегородки. – У него в кейсе такая куча денег, что мне и не снилось. Я хотел задать ему несколько каверзных вопросов и заставить заполнить декларации. Хотя бы штук пять. Придется ограничиться изъятием предметов земной цивилизации. Например, этой лазерной бритвы.

Улит сунул документы в карман.

- А больше ничего не велел ваш начальник? К примеру, проводить до его кабинета?

- Нет. Мы не можем покидать свой пост. Начальник сказал, что с Улитом Тутли, то есть с тобой, должен быть Верум Олди. Он с тобой?

- Да, он следующий.

- А следующим будет тот Верум Олди! - тут же был поставлен в известность Гал.

- А где начальник? – спросил Улит.

- В кабинете.

- В каком?

- В своём.

Улит поджал губы.

- А где кабинет?

- Восточное крыло, третий этаж, служебная секция, кабинет 42-ой. В здании есть информационные экраны, они подскажут.

Покинув комнату досмотра, Улит дождался Верума.

- Чего тебя так долго проверяли? – спросил Верум.

- Ничего, - буркнул Улит, раздосадованный тем, что таможенник ничего не слышал об его отце и не узнал его самого.

Они миновали коридор и вышли в центральный зал, стены которого покрывали леса. По деревянным и металлическим перекрытиям ходили рабочие в серо-сливовых робах и оранжевых касках. Всюду визжали электроинструменты, из дальнего угла, с самого верха сыпались красно-рыжие искры, а в воздух наполнял резкий запах краски и горячего сверла. В общем, здание космодрома ещё не совсем было готово к официальному открытию Яппы.

- А где муслины? – завертел Улит головой.

- А с чего бы им здесь быть? – резонно заметил Верум.

- Так это же их планета.

- Но космодром-то наш.

Улит поджал губы.

- Надо отыскать начальника космодрома, - напомнил он. – Мой отец так сказал.

Инфо-экраны на стойках, указывающие направление к зонам, отсекам, лифтам, лестницам и помещениям, равномерно располагались по всему зданию космодрома. На счастье, некоторые экраны даже работали, пусть и в тест-режиме. Все земные надписи дублировались по-муслински. Во время полёта на «Гаргапан» Улит и Верум с помощью лингвозера выучили язык муслинов.

- Что это за каракули? - Улит прищурил глаза.

- Те самые, знание которых лингвозер впихивал в твою голову почти две недели подряд.

- Дей-стви-я на слу-чай мете-о-рит-но-го дож-дя, - перевёл Улит с муслинского и испуганно посмотрел на Верума. - Тут бывают метеоритные дожди?

Верум прочитал оригинал на земном.

- Тут написано: «Действия на случай пожара». Хм… А, понял, вот это слово читается «килхыха», а ты прочитал «колхоха».

- Я правильно прочитал, - заупрямился Улит. – Просто лингвозер попался бракованный.

- Извилины у тебя бракованные… не слишком извилистые, - сказал Верум и закрыл тему: - Ладно, нам туда.

Они поднялись на третий этаж, направились в восточное крыло и отыскали нужный кабинет.

Начальник космодрома, полноватый мужчина лет пятидесяти с серыми глазами, жёсткими чертами лица, орлиным носом и проседью на висках, поднялся из-за стола и вышел навстречу Улиту и Веруму. Верум пожал начальнику руку, а Улит коротко кивнул.

- Привет, - сказал он и уселся в пластиковое кресло.

- И да, присаживайтесь, - запоздало пригласил Лерген, а именно так звали начальника космодрома. – Как Ылит? Всё так же занят? Когда продолжение «Поезда Вселенной» ждать?

- Хорошо поживает и очень занят, - ответил Улит. – Так занят, что даже на меня времени нет. Последний раз мы виделись около года назад. А так больше по телевизору мелькает. Продолжение «Поезда Вселенной» отец почти дописал. Он звонил недели три назад и упоминал, что ему осталось дописать «пару абзацев», так он сказал.

- Замечательно, надеюсь, что к середине года книга уже будет лежать на прилавках магазинов. У меня как раз отпуск намечается.

- Не волнуйтесь, будет, - заверил начальника космодрома Улит.

Лерген открыл один из ящичков стола, извлек оттуда две янтарные пластиковые карточки с магнитными полосками и протянул их гостям.

- Добро пожаловать на Яппу, - сказал он, - а это пропуска. Покажите их на КПП.

Верум и Улит приняли карточки, а Лерген уселся на краешке стола и сложил руки на бедре.

- Общее развитие цивилизации муслинов соответствует концу 19-го века европейской истории. Местное население потихоньку привыкает к нам… - начал он.

- Муслины, и правда, зелёного цвета и похожи на ящериц? – тут же перебил Улит, которому не терпелось увидеть живого муслина.

- Да, имеется явное сходство с рептилиями у муслинов мужчин, - согласился начальник космодрома. – Муслинки же более… симпатичны и лицевыми типажами более похожи на наших женщин, чем на… рептилий. Так вот, хочу предупредить, имеются некоторые проблемы с местным населением на Востоке Материка…

- Так они произошли от ящериц? – опять перебил Улит.

- Кто-то своей несдержанностью напоминает от кого произошли люди, - заметил Верум.

- Насколько мне известно, да, - сказал Лерген.

- Тогда продолжайте, - великодушно разрешил Улит.

- Так вот, жители восточной области Материка, так называемые востоковцы, относятся к нам предвзято и не одобряют наше присутствие на Яппе. Там свои политические нюансы, а в них сам чёрт ногу сломит.

- А оружие нам дадут? – выдал Улит.

- Вот кретин, - пробормотал Верум, прикрывая глаза рукой.

Казалось, и Лерган несколько стушевался от такого неожиданного вопроса.

- Нет, а зачем вам оружие? Муслины, за исключением востоковцев, относятся к землянам с подобающим уважением и почтением. Они прекрасно знают, что мы гораздо могущественнее их. А здесь, на Западе, востоковцы - редкость. Даже если вы и встретите кого-то с Востока, ничего страшного. По сути, кроме бубнежа под нос они ни на что не способны и уж точно не пойдут против Юга, Запада и Севера. Что-то меня занесло… В общем, в случае любых затруднений обращайтесь ко мне. Вы можете связаться со мной через посольство Земли в Язде. Поймите, вы здесь не совсем официально, на мой страх и риск, поэтому обращайтесь именно ко мне. Лишь из-за уважения к Ылиту Тутли я рискнул согласиться на это мероприятие.

- И из-за уважения к семизначной сумме, - не преминул добавить Улит. - К чему скрывать? Все свои.

Начальник космодрома сделал вид, что не расслышал слов Улита, и как бы рассеянно побарабанил пальцами по столешнице.

- Как добраться до Гимгилимов? – прервал молчание Верум.

- Отсюда до Гимгилимов далеко, часа три с половиной езды, но вот на чём вы поедете? Мои все заняты… Впрочем, езжайте через Язду. Вечером туда отправляется служебный автобус, - произнёс он. - А оттуда вы можете добраться до Гимгилимов на рейсовом.

- Так мы и поступим, - важно кивнул головой Улит.

«Как это у него получается? – невольно восхитился Верум. – Вроде обычно кивнул головой, а при этом выглядит напыщенным, как индюк. Влияние матушки, не иначе. Талантливая у него мать была, чего уж говорить, потомственная светская львица, клуб основала любителей искусства, элитный.»

- В Язде с ночёвкой проблем не будет. Город большой, гостиниц хватает. Могу дать карту с пометками.

- Во сколько автобус до Язды? – спросил Верум, принимая карту.

- В 19-30. Можете пока прогуляться по территории, на первом этаже имеется отличный бар-ресторан. Я бы составил компанию, но…

- Ничего страшно. – Улит покинул кресло и смахнул невидимую пылинку с брюк. – Я понимаю, ты занятой человек, как и мой отец.

- Но проводить вас до головомоечного кабинета у меня время найдётся.

- До головомоечного кабинета?

Лерген рассмеялся.

- Головомойкой зовётся аппарат, который обрабатывает мозг так, что при общении с муслином вы не сможете поведать ему о достижениях нашей цивилизации.

- Зачем подобные предосторожности? – спросил Улит.

- Зачем и таможня. Так решило правительство Земли, таков закон…

- А закону нужно подчиняться, - важно поддакнул Улит.

«Он даже поддакивает важно! - продолжал восхищаться Верум, который ещё на борту «Гаргапана» заметил за Улитом склонность придавать себе жутко умный и важный вид. – Неудивительно, что весь экипаж и пассажиры принимали его за сына профессора или премьер-министра».

Зазвонил телефон. Лерген взял трубку, коротко сказал «скоро буду» и положил трубку.

Головомоечный кабинет находился этажом ниже, в западном крыле. Лерген дёрнул дверную ручку и вошёл в помещение. Верум с Улитом последовали за ним. У большого окна, выходящего на взлётно-посадочное поле, сунув руки в карманы, стоял лысый человек в серо-сливовом халате. Правый дальний угол занимал аппарат, отдалённо напоминающий по размерам и внешнему виду бормашину. Человек обернулся.

- А, господин начальник! – приветствовал он.

- Хрег, обработай двоих, а я побежал - Земля специалистов прислала. Улит, как увидишь отца, привет ему от меня, удачи!

И Лерген исчез из дверного проёма.

«Долго же он стоял здесь и таращился в окно, не вынимая рук из карманов», - подумал Верум, пожимая скользкую и потную ладонь Хрега. Улиту было всё равно. Он пожал руку, не снимая белой перчатки.

- Присаживайтесь, - указал лысый.

Улит сел в кресло. Хрег чуть подвинул сиденье и надел на голову Улиту шлем, состоящий из забрала, стального обруча и наушников. От шлема к задней панели вился тонкий чёрный провод. Хрег нажал на несколько кнопок. Головомойка глухо и недовольно загудела и тут же утихла. Хрег снял шлем с головы Улита.

- Всё, - сказал он и обратился к Веруму: - Теперь ты.

- Всё? – изумился Улит. - Я даже ничего не почувствовал.

- А и не надо, - Хрег ухмыльнулся. – Теперь точно не проболтаешься. Надёжная штука. Вот попробуй рассказать на муслинском об устройстве танка.

- Не могу.

- Вот видишь, сработало!

- Но я никогда не интересовался танками! С чего бы мне знать их устройства?

Хрег хихикнул.

- Я пошутил. Слезай, уступи место своему приятелю. Будь спокоен, головомойка работает исправно.

Улиту ничего не осталось, как освободить сиденье Веруму.

После головомоечной процедуры Улит с Верумом в ожидании рейсового автобуса решили скоротать время в космодромском бар-ресторане и, следуя подсказкам инфо-экранов, спустились на первый этаж. В это послеобеденное время помещение почти пустовало. Лишь у стены занимали столик двое рабочих в серо-сливовых комбинезонах. Улит и Верум прошли к стойке и уселись на трёхногие табуреты. Высокий и стройный бармен в серо-сливовой рубашке, как и принято среди барменов, меланхолично протирал фирменной серо-сливовой тряпкой бокал и печально смотрел на экран телевизора, закреплённого под потолком. На Яппе не было своего телевидения, поэтому на космодроме крутили записи фильмов и передач. Бармена же заинтересовала запись футбольного матча.

Улит с Верумом заказали по чашке кофе и парочке бутербродов, чем ненадолго отвлекли бармена от матча и прервали процесс протирания чистой тряпкой чистого бокала. Стеклянная витрина, позволяющая увидеть кусок улицы, демонстрировала скамейки под навесом, дорогу, упирающуюся в гигантские ворота, ряд мусорных контейнеров и высоченную стальную стену, ограждающую территорию космодрома, жилого городка и отведённую под строительство площадь.

- Интересно было бы глянуть на местную природу, - сказал Верум, перестав созерцать мусорные бачки. – Надеюсь, будем проезжать мимо леса. Почему-то хочется полюбоваться именно местным лесом.

- Леса, пустыни, равнины, горы, какая разница чем любоваться? Мне нужно попасть в гимгилимскую библиотеку и отыскать книги по истории муслинов.

- Улит, тебя кроме книг, твоего клуба и отца вообще что-нибудь интересует?

- Отец является для меня примером для подражания. ЭКЛИ помогает развиваться духовно. Ещё я занимаюсь плаванием, верховой ездой и фехтованием на тростях, что помогает развиваться физически. Я за разностороннее и сбалансированное развитие, поэтому получаю от жизни всё. Главное, соблюдать расписание.

- Но другая планета – это всегда интересно, - заметил Верум, запивая кофе кусок бутерброда с ветчиной и сыром. – Другая флора, другая фауна.

- Как раз это и неважно. Вот на муслина посмотреть бы, на живого. Жаль, на таможне всё забрали, ни видео не снять, ни сфотографироваться. Ничего, скоро приедем в Язду.

- Не так уж и скоро, - ответил Верум, взглянув на стенные часы.

Улит тоже отпил кофе и скривился.

- Какая гадость! У нас в клубе во время собраний варят замечательный кофе, а это просто помои. Кстати, три месяца назад у нас проходила выставка одного известного скульптора, но ты его, конечно, не знаешь…

Теперь скривился Верум. За две недели полёта он по самое горло насытился рассказами Улита о клубе и, конечно, об отце. Верум дружил с Ылитом со школы, когда тот ещё не был таким занятым и известным, относился к нему с большой симпатией и уважал, как друга, но всему есть предел. И Улит явно достиг его.

А сын известного писателя рассказывал об известном скульпторе Ардее Попилли. Он прославился своей экстравагантной выставкой «Мировые задницы».

- Мировые… что? – Верум подумал, что ослышался.

- Задницы, - терпеливо повторил Улит, словно разговаривал с умственно отсталым. – Сначала, как поведал Ардей лично мне, он планировал назвать выставку «Крыша мира», а потом решил, что это название слишком банально, и назвал «Мировые задницы». Понимаешь, оттолкнулся от обратного. «Крыша мира» - «Задница мира», а там и до мировой задницы недалеко. Новаторство, понимаешь, да?

- Ничего не понимаю.

- Сейчас поймёшь. Ардей ведь гений. Знаешь, все его задницы сделаны из глины и без помощи рук.

- Это как? При помощи ног?

Улит наклонился к Веруму и громко прошептал:

- Он их вылизывал языком.

Верум запрокинул голову и громко расхохотался. Печальный бармен испуганно посмотрел в их сторону.

- Ты чего хохочешь, деревенщина?! – ощетинился Улит. – Выставка имела успех. Многие задницы были проданы на аукционе за большие деньги!

Отсмеявшись, Верум сказал:

- Да, нужно быть гением, чтобы суметь продать глиняные жопы за большие деньги.

Улит не уловил сарказма и рассказал об одной из прошлогодних выставок. На ней демонстрировались пудовые шары из грязи, блёсток и патоки. Впоследствии, вдохновлено продолжал Улит, каждый шар был продан по 50.000 водных.

- А ЭКЛИ точно означает Элитный Клуб Любителей Искусства? – спросил Верум.

- Именно искусства. В отличие от некоторых, мы, эклицы, способны ценить прекрасное, восхищаться прекрасным, а не всякими там деревьями, лугами и канавами. - Улит любовно погладил шарообразный деревянный набалдашник трости, прислонённой к стойке.

- И продавать прекрасные глиняные задницы.

- Одно другому не мешает.

- А, пополнение! Свежая кровь! Новички! – бодро воскликнул мужской голос.

Улит с Верумом обернулись. К стойке подошёл усатый подтянутый мужчина в серо-сливовой робе. Он подмигнул «новичкам», уселся на табурет и обратился к печальному бармену:

- Эр, приветствую!

- Здравствуй, Михудор, - равнодушно молвил печальный Эр.

- Эр, сегодня мне не помешает куриный суп, картошка со свининой, а особенно не помешает большая кружка крепчайшего и чернющего кофе.

- А компот?

- Компот?

- На кухне компот пропадает.

- Пускай пропадает, компот мне помешает.

- Всё?

- Да.

Эр кивнул, записал заказ на бумажке и ушёл в дверной проём позади. Михудор обратился к «новичкам»:

- Добро пожаловать на Яппу! С начальником космодрома уже виделись?

Мужчина ощерился, обнажая желтоватые зубы. Его ухмылка напоминала одновременно волчий и лисий оскалы. Потемневшая на солнце кожа, выступающие скулы, нагловато-весёлые глаза человека умеющего быть и обаятельным, и хамоватым. Веруму Михудор не понравился сразу.

«С этим усатым следует быть настороже», - подумал он.

- Обед с опозданием обычно ведёт к ужину с опозданием, - изрёк Михудор. - Эх, с утра одолел проклятущий инженер! Скопить бы денег поскорее, плюнуть в рожу этому засранцу и открыть своё дело.

- Мы не новички, - поправил заранее приосанившийся Улит. – Мы здесь с важным поручением.

Верум незаметно пнул ногой Улита по щиколотке, чтобы поменьше болтал. И также незаметно получил в ответ по лодыжке.

- И здесь не совсем официально, - чисто из вредности добавил Улит.

Веруму захотелось размозжить голову сына известного писателя чем-нибудь увесистым и массивным. Например, гранитной плитой, но таковых, к счастью Улита, поблизости не наблюдалось.

Вернувшийся Эр поставил перед Михудором поднос с заказом.

- Благодарю, - сказал Михудор и взялся за ложку с твёрдым намерением опустошить тарелки с первым и вторым и насладиться остывшим к тому времени крепким кофе. – С утра не жравши. Загонял проклятый инженер, до пены изо рта загонял.

И мужчина приступил к супу. Съев его, он вытер салфеткой рот и спросил наугад:

- Вам в Язду? Могу подбросить.

- Не стоит беспокоиться, - сказал Верум, - мы подождём рейсового автобуса.

- А зачем ждать до вечера, когда я могу освободиться через час? У меня машина, домчим быстрее любого автобуса!

- Действительно, Верум, зачем ждать до половины восьмого, когда можно выехать через час? – поддержал мужчину Улит таким тоном, словно Верум не мог понять очевидного, и добавил: – А так нам в Гимгилимы.

- В Гимгилимы? – обрадовался Михудор. – Могу и в Гимгилимы. Я знаю этот городишко и даже больше: пару месяцев я жил в Гимгилимах с одной мадам… Вы уж извините, жутко проголодался.

И Михудор сунул в рот полную ложку жаренного ломтями картофеля и аппетитно заработал челюстями.

- Так ты довезёшь до Гимгилимов? – спросил Улит.

Михудор прожевал.

- Довезу, вот только дайте несколько минут, - мужчина глотнул кофе, - и час вдобавок. Довершу начатое на работе и отпрошусь. С вас за поездку до Гимгилимов всего, - мужчина оценивающе окинул твидовый костюм Улита и явно недешёвые ботинки, - тысяча ерджи.

- Ерджи – муслинские деньги, - невпопад сказал Улит.

Верум вздохнул.

- Ну да, - сказал Михудор, - так вы согласны?

- Нет, - сказал Верум.

- Согласны, - сказал Улит. – Верум, не забывай, кто платит. Можешь ждать рейсового автобуса и добираться до Гимгилимов через Язду, а я поеду с Махадором. Мне не терпится увидеть муслинов и совсем не хочется торчать на космодроме до позднего вечера.

- Михудором, - поправил мужчина, доедая картошку.

«Упрямый самодовольный дурак, - вздохнул Верум, - не силком ведь удерживать. В конце концов, возможно, и я слишком нагнетаю. Мужик не упустил шанса подзаработать, чего тут такого?».

- А где здесь можно обменять деньги? – спросил Улит.

«Хорошо, на кейс не показал, хоть на это мозгов хватило», - подумал Верум.

- Мы с собой взяли немного наличных, - с хорошо уловимой ноткой хвастовства произнёс Улит и кивнул на кейс, лежащий возле его ног.

Верума прошиб холодный пот от такой легкомысленности, но, похоже, незнакомец слишком увлёкся поеданием свинины и пропустил кивок Улита. По мнению Верума, если человек назвал своё имя, это не значит, что он перешёл из разряда чужаков и незнакомцев в ряды тех, кому можно доверять.

- Могу проводить до банка, - предложил Михудор. – Мне как раз по пути.

- А космопочта работает? – спросил Улит.

- Вот с ней проблема, - сказал Михудор и залпом допил кофе, - пока каналы не налажены.

Они вышли из бар-ресторана и свернули направо. Отделение банка находилось неподалёку в трёхэтажном зелёном здании. Над входом висела табличка с надписью «Космобанк. Первый межпланетный банк». Михудор отправился дальше, а Улит с Верумом вошли в здание.

- Твой отец не хочет стать первым межпланетным писателем? – спросил Верум.

- Может и хочет, - задумался Улит, - но ему некогда. Из-за плотного графика он едва успевает за два года одну книгу написать. Поэтому иногда приходится писать в соавторстве. И замечу, что соавторы попадаются на редкость бездарные. Вечно приходится за ними всё исправлять.

Очередь, состоявшая из нескольких человек в серо-сливовом, быстро закончилась, и Улит вошёл в операторский кабинет. Верум остался с сумками в зале. За столом, перед монитором сидела шатенка в зеленоватой банковской форме.

- Здравствуйте, - сказала она.

- Здравствуйте, - сказал Улит и сел на стул перед женщиной. – Как вы прошли через таможню с компьютером?! Там ведь всё электронное отбирают.

И хихикнул, давая понять, что пошутил. «Ещё один оригинальный шутник, - подумала шатенка с лёгким оттенком ненависти к кучерявому клиенту. – За сегодня пятый».

- Я слушаю, - как можно суше сказала она.

- Вот, - сказал Улит, положил на стол кейс и открыл его.

Взору шатенки предстали пачки водных, земных денег, обтянутые полосками бело-розовой бумаги.

- Хотите открыть счёт?

- Нет, хочу обменять на ерджи.

- Всю сумму целиком?

- Да.

- Хм… - оператор с сомнением посмотрела на Улита, а потом на открытый кейс с деньгами. – Это очень крупная сумма. Если откроете счёт, то…

- Спасибо, нет. Я не намерен мотаться туда-сюда и тратить день на поездку к космодрому и обратно всякий раз, как у меня закончатся деньги. Я очень занятой и деловой человек.

- Если настаиваете. Документы, удостоверяющие личность?

Улит достал из кармана паспорт и подал оператору.

- У вас нет одной незначительной подписи и безграничной печати, - заметила женщина, листая паспорт, её рука сама собой потянулась к кнопке селектора. – Любопытно, как вы прошли таможню?

- Лерген и таможня в курсе. Позвоните начальнику космодрома.

- Я нахожусь в подчинении руководителя Яппинского отделения нашего банка, поэтому и звонить буду ему.

- Эээ… - протянул Улит и, скорее по привычке, машинально произнёс: - Я сын известного писателя…

- А я-то думаю, фамилия знакомая, - сказала женщина, удерживая палец на кнопке селектора, - точно, Ылит Тутли.

- Я его сын, - с воодушевлением подхватил Улит.

- Не выношу его. Одну книжонку как-то давно прочитала, до чего же бездарные описания.

Улит лишился дара речи.

- Да, - сурово сказал селектор.

- Господин руководитель, тут у меня клиент без одной незначительной подписи и безграничной печати. Некий Улит Тутли. Говорит, что господин Лерген в курсе.

- Да, он говорил мне об Улите Тутли и Веруме Олди, - отозвался селектор, - просто я забыл тебе сообщить.

- Так всё в порядке?

- Да, всё в порядке, - и селектор умолк.

Улит улыбнулся одними краешками губ и холодно посмотрел на оператора. Про себя он называл это выражение лица змеиным взглядом и решил, что змеиный взгляд очень идёт к его округлым щекам и кучерявым рыжеватым волосам, когда тренировался перед зеркалом.

«Что за идиот? Наркоман что ли, как и все сыночки богатеев?» - подумала шатенка, когда увидела змеиный взгляд.

- Вы жалки, - произнёс Улит.

- Я просто выполняю свои обязанности, а в них чтение книжек вашего отца не входит. Меняете всю сумму?

- Да, всю сумму. Вы многое теряете, не читая книг моего отца. Он великий писатель.

- Не сомневаюсь.

Оператор приступила к оформлению сделки.

Через пятнадцать минут Улит вышел из кабинета.

- Открыл счёт? – спросил Верум.

- Зачем? – удивился Улит. – Я обменял все деньги разом. Так намного удобнее.

- Ты собрался таскать с собой все деньги?

- А что такого? – Улит подёргал рукой с кейсом и хихикнул: – Вроде большого кошелька. Я даже двести ерджи предусмотрительно попросил дать мелочью.

И Улит похлопал себя по карману.

«Что за идиот?» - подумал Верум.

Со стороны взлётно-посадочного поля дул тёплый ветер. Перистые облака медленно плыли по бледно-голубому небу. А высоченная стена из металла, окружавшая территорию космодрома, не давала рассмотреть местные пейзажи. Тогда Улит высказал идею, что стоит подняться на третий ярус космодрома и посмотреть через большие окна, и они поднялись наверх.

За металлической стеной лежала равнина, покрытая зелёной травой, разбавленной белыми и жёлтыми пятнами цветов. На юг уходила широкая асфальтированная дорога, выглядевшая настолько по-земному, что Улит высказал мнение, что она и была проложена землянами. Верум согласился. Там же, на юге, через пару десятков километров, начинался лес.

- Видишь, лес как лес, - сказал Улит, - смотреть скучно. Вот искусно вылизанные глиняные задницы или шары из грязи, блёсток и патоки… Или на муслина поглядеть. Зелёная кожа – это так оригинально. Впрочем, что там за цветы белеют и желтеют? Надо попросить этого Мухожора остановить машину возле них. Я выйду и полюбуюсь на цветы вблизи.

- Михудора, - поправил Верум и поддел: - Какие цветы, что ты? У нас важное поручение!

- Ничего я не забыл. «Гаргапан» летел двенадцать суток, пара минут ничего не решит, а один цветок я сорву на память, если он будет достаточно оригинальным.

Поглазев на равнину и лес, Улит с Верумом вернулись в бар-ресторан и в ожидании Михудора перекусили.

- А что имеется из муслинской еды? - спросил Улит бармена.

- Ничего, - меланхолично ответил Эр.

- А ты сам, Эр, пробовал что-нибудь муслинское?

- Пробовал.

- Ну и как, есть можно?

- Вполне можно, - сказал Эр, - если ничего другого нет.

- Но, в целом, еда муслинов вполне съедобна? – спросил Верум.

- Вполне. Она несколько специфическая, но вполне съедобна.

- Что ты подразумеваешь под словом «специфическая»? – насторожился Улит.

- У них весьма популярны блюда из водорослей и червей.

- Из червей?! – Улита самопроизвольно скривило.

- Я несколько раз пробовал варёных червей, один раз ел живых. Есть особый вид, блянские черви, их едят живыми. Они толстые и сочные. Немного неприятно с непривычки, когда они во рту шевелятся.

- Замолкни! – перебил его Улит. – Меня сейчас вырвет. У них нет нормальной человеческой еды: фруктов, мяса, сладостей? Я люблю фрукты, мясо и сладости. У них есть сладости? Не мотаться же мне в этот бар-ресторан каждую неделю!

- У них есть мясоходы, животные вроде наших коров. Мясо вполне съедобное. И фрукты есть, и овощи, и сладкое. Всё вполне удобоваримое.

- А вот и я!

В дверях бар-ресторана стоял Михудор, успевший переодеться в тёплую фланелевую рубашку, галстук-шнурок, джинсовые штаны, чёрные туфли, а на голову он надел чёрный стетсон.

- Наконец-то, - проворчал Улит несмотря на то, что Михудор вернулся даже чуть раньше обещанного.

- Готовы? Тогда за мной, к моей красотке на колёсах! – позвал Михудор.

Подземная автостоянка находилась на цокольном этаже. Верум обратил внимание на непривычный облик автомобилей.

- Я так понимаю, земного транспорта здесь нет?

- Нет, - сказал Михудор, - за территорией космодрома они запрещены, а на территории космодрома не нужны - есть электрокары. Наш автобус и тот внешне переделали под муслинские стандарты. А вот и моя красотка на колёсах! Прошу любить.

«Красотка» Михудора представляла собой четырёхколёсную прямоугольную железную коробку с кабиной. На швах корпус держали потемневшие от старости заклёпки. Кабина состояла из железного каркаса и натянутого на него кожуха со вделанными спереди, по бокам и позади прямоугольниками стёкол, которое удерживали стальные полоски-рамы. Три сидения располагались в два ряда: одно спереди, для водителя, а два, пассажирских, позади.

Михудор открыл капот автомобиля, обнажая нечто помятое, с ржавой решёткой, обвитое пучками медной проволоки и красной пружиной, сжатой медной зацепкой. Он долго копался в чреве своей «красотки», после чего та брызнула чем-то из резиновой трубки, издала короткий всхлип, свистнула, затрещала, а затем и вовсе взревела. Из трубы, выведенной на крышу, повалил едкий угольный дым, устремившийся к закопчённому потолку. Улит опасливо покосился на выделения «красотки», отступил назад и зажал нос и с выражением крайней растерянности посмотрел на Верума.

- Ничего, тут отличная вентиляция! Сейчас разогреется и замурлычет, как котёнок! - гордо заверил Михудор.

- Как-то сей агрегат не вызывает доверия, - промямлил Улит и жалобно посмотрел на Верума. – Может, автобуса подождём?

- Ты сам настаивал на поездке с первым попавш… Михудором, - жёстко ответил Верум, открыл дверцу и положил сумку за пассажирские сидения.

Осознание того, что халявная тысяча ерджи готовится упорхнуть мимо заботливо приоткрытого кармана, заставило Михудора мгновенно подыскать «те самые слова»:

- С виду старая рухлядь, но понесёт, как молодая кобыла весной, уж мне можете верить!

- Уж тебе обязательно, - пробормотал Верум, влезая в кабину автомобиля.

Улит последовал за ним.

Тут «красотка» перестала выделять едкий дым, а тарахтение мотора стало заметно тише.

- Ну вот, я же говорил, - прокомментировал Михудор, усевшись на водительское сидение.

О вывел машину из подземной автостоянки, выехал на улицу, несколько раз свернул и дальше поехал по прямой. Улит вспомнил о цветах.

- Михудор, дальше, там, за стеной, растут белые и жёлтые цветы. Остановись рядом с ними, я хочу рассмотреть их вблизи.

- Цветы, - нахмурился Михудор. - А, это после проходной. С пропусками у вас, полагаю, порядок?

- Порядок, - отозвался Верум.

Михудор притормозил у охранной будки, напротив двухстворчатых ворот. Возле ворот стояли трое в военной форме. Двое с автоматами остались стоять, а третий, с красной повязкой на руке и пистолетом в приоткрытой коричневой кобуре на поясе, подошёл к ним. Он имел лошадиную физиономию, усыпанную вразнобой прыщами и веснушками, и крупную, выдающуюся челюсть. Глаза дежурного скрывали испанские очки.

- Приветствую, сержант! – Михудор коснулся ногтем большого пальца краешка своей ковбойской шляпы, забрал у Улита с Верумом пропуска и вместе со своим подал сержанту в испанских очках. Тот молча просмотрел документы, кивнул, вернул пропуска Михудору и двумя пальцами указал на ворота, которые тут же стали открываться.

Машина выехала за ворота, и Михудор сплюнул в открытое боковое окно.

- Редкостный болван этот сержант. Во-первых, физиономию мою усатую запомнить не может, а во-вторых, всё время молчит. Я ему привет, а он молчит… Конь очкастый.

- Цветы, - подал голос с заднего сиденья Улит.

- Точно, - сказал Михудор.

Он съехал на обочину и остановил «красотку». Улит выбрался из машины, подошёл к густо растущим белым цветам, присел на корточки, брезгливо ткнул тростью в лепестки, выпрямился и вернулся в машину.

- Посмотрел цветы? – поинтересовался Верум.

- Цветы как цветы, - буркнул Улит. – На Земле полно таких.

- А чего ты ожидал, – усмехнулся Верум, - лепестков из грязи, пыльцы из патоки, а тычинок и пестиков из блёсток?

- Вечно ты бред какой-то несёшь, бессмыслицу, чушь, ахинею, чепуху и прочую галиматью, свойственную тебе, - рассердился Улит и уставился в окно. – А побыстрее нельзя… эээ… как там тебя… Мажордом?

- Михудор, - весело поправил Михудор, вдавливая один из рычагов в деревянную панель управления, - побыстрее нельзя. Муслины ещё не додумались до более быстрых машин. Ха-ха! Думаю, сорок километров в час не так уж и медленно для Яппы!

- Лучше бы мы на автобусе поехали, - проворчал Улит.

- А я предлагал на автобусе, но ты всегда прав, - сказал Верум. – Только ты и только всегда.

- Заткнись! – злобно бросил Улит.

- Не ругайтесь, - миролюбиво произнёс Михудор, - плюсы поездки со мной очевидны: не пришлось шататься до вечера по космодрому, делать ненужный крюк в Язду и ночевать там. Я сегодня же доставлю вас в Гимгилимы.

- Давно на Яппе? – спросил Верум.

- Два года как. Подумал, может здесь достанется кусочек торта под названием успех. Не всё же другим его съедать. Мне тоже сладкого хочется! Ха-ха! Есть у меня одно соображеньице, мыслишка... Так вы по делу?

- Да, - ожил Улит при словах «так вы по делу», пока Верум обдумывал ответ. – По очень важному делу. Ты читал книги Ылита Тутли?

Излюбленной стратегией Улита было сходу бросаться на новых знакомых с громким именем своего отца.

- Слышал об Ылите Тутли, слышал. Он вроде как известная личность.

- Да, - приосанился Улит, – он очень известный и очень признанный писатель, а я его сын. Меня зовут Улит Тутли. А это мой спутник и друг моего отца Верум.

- Тоже известный писатель?

- Нет, просто Верум. – Улит помолчал и добавил: - И он не входит в сотню самых богатых людей Земли, а мой отец входит. Верум даже в сто тысяч-то самых богатых людей Земли не входит.

- Вы не знаете, где находится гимгилимская библиотека? – спросил Верум и убил сразу двух зайцев: заткнул Улита и направил разговор в русло более безопасное, чем денежная тема, которая рано или поздно могла коснуться содержимого кейса.

- Библиотека? - озадачился Михудор. - А там есть библиотека? Не, может и есть. Я не интересовался. Я не особо люблю книжки. Предпочитаю красоток и деньги. Ха-ха!

- А я вот собираю редкие книги с разных планет, - похвастался Улит. – Каждая книга оригинально оформлена, по-своему красива и стоит уйму денег.

- А, вот как значит… - Михудор задумался. – Это и есть ваше важное дело – редкие книги муслинов?

- Нет. По поручению отца я прилетел изучать историю муслинов.

- Вот оно как, - протянул Михудор, стараясь извлечь из Улита как можно больше сведений, которые могли бы пригодиться в дальнейшем. – А чего Ылит Тутли заинтересовался историей муслинов?

- Ему нужны факты для написания запланированной трилогии о муслинах.

И Улит, оседлав любимого конька - болтовню об отце, ЭКЛИ и своём исключительном положении сына известного писателя, - выдал на-гора полезных сведений. Полностью определившись с тем, кого он везёт, Михудор думал над тем, как бы заставить Улита профинансировать ту самую мыслишку, которая давно просилась воплотиться в жизнь. Воплощению мешало одно: отсутствие денег.

И тут «красотка» заглохла. Машина кашлянула и остановилась.

- Несколько минут! – бодро пообещал Михудор, вылезая из машины.

Он подошёл к капоту и поднял крышку.

- Что-то серьёзное? – спросил Верум, заглядывая через его плечо.

Улит продолжал сидеть в машине с уверенным видом идиота, словно точно знал, что автомобиль тронется с места самое большое через пятнадцать секунд.

- Пустяк! – заверил Михудор, задумчиво разглядывая разорванную красную пружину и потёки масла. – Красотка иногда любит показать свой норов. Она у меня с характером. Думаю, понадобится отвёртка с гаечным ключом, и я устраню поломку.

В процессе устранения пустяковой поломки отвёртка и гаечный ключ разрослись до куска потрёпанной мешковины, расстеленной под днищем "красотки", ящика запчастей, ящика инструментов и отборных ругательств водителя, ноги которого торчали из-под красотки большую часть тех четырёх часов, в которые разрослись несколько минут. Верум подавал детали и нужные инструменты потному и испачкавшемуся в мазуте и масле Михудору. Улит же все четыре часа проходил вокруг машины с задумчивой и недовольной физиономией и продремал на задних сидениях, подложив ладони под голову и поджав ноги.

Автомобиль с порядком вымотанными Верумом и Михудором и выспавшимся Улитом въехал в Гимгилимы без четверти 48 (муслинский час равен по продолжительности земным 30 минут). Редкие газовые фонари скупо освещали окутанные мраком пустые улицы, частично мощёные булыжником. Самые большие из домов, мимо которых проезжал Михудор, имели три этажа. В некоторых окнах горели слабые огоньки.

- Ну вот, я сдержал своё слово и доставил вас в Гимгилимы до полуночи, - невесело пошутил Михудор.

- Ничего страшного, - проворчал Верум, так как больше ничего на ум не пришло.

- У них нет электричества? – тревожно спросил Улит, вглядываясь в жёлтые пятна окон. – Не вижу неона.

- У них есть электричество, а вот неона как раз и нет, - успокоил его Михудор. – Не доросли они ещё до неона. Наши помогли оборудовать электрогенераторами и телефонными линиями такие городки, как Гимгилимы, сделали, так сказать, жест доброй воли. Но на ночь муслины свет обрубают. Мой приятель Гумбалдун говорил, что это как-то связано с тем, что их предки предпочитали темноту свету и вели преимущественно ночной образ жизни.

«Красотка» остановилась перед каменным трёхэтажным зданием лососевых тонов с плоской крышей. Крыльцо освещал один из уличных фонарей.

Михудор, не заглушая двигатель, вылез из машины, потянулся и подождал, пока Улит с Верумом выберутся сами и вытащат весь свой багаж.

- Вы ведь изучили муслинский язык? – спросил он.

- В лингвозерской «Гаргапана», - сказал Верум. - Вроде как он даже большинство мер измерений муслинов переводит на земные.

- Я вот тоже с помощью гаргапанского лингвозера изучал. Не знаю, как сейчас, но два года назад сей аппарат коверкал половину слов, а половину вовсе не знал или переводил неправильно. Пришлось практиковаться самостоятельно, но за два года наловчился чесать на муслинском, и теперь дам фору любому лингвозеристу. Кстати, по поводу библиотеки. Скорее всего, такого слова на их языке нет, но книга на муслинском звучит, как «хзыжначчача».

- Э… «написанная бумага»? – перевёл Верум.

- Что же, лингвозеры за два года значительно улучшились. Почти правильно. Исписанная бумага, так будет точнее, - поправил Михудор. – Ну-с, обещание своё я выполнил, до гостиницы сегодня довёз…

Улит намёк понял. Он вытащил из кармана вишнёвый бумажник и отсчитал тысячу ерджи. Михудор, ухмыльнувшись в полумраке своей волчьей ухмылкой, спрятал деньги в кошелёк.

- Хозяин гостиницы старый Чикфанил. Передайте ему, что за разбитое стекло Гумбалдун завтра расплатится. У него как раз пенсия. Ещё свидимся!

Из темноты, откуда-то дальше по улице, донеся протяжный сиплый вопль. Улит охнул и покрепче сжал трость. Верум удивлённо посмотрел на Михудора, тот рассмеялся.

- Ага, вот и Гумбалдун собственной персоной возвращается в свою берлогу из любимого им бара «Грибная слизь» или же наоборот, из своей берлоги возвращается в “Грибную слизь”. Думаю, трудностей в общении с Чикфанилом у вас не возникнет. Правда, по причине глубокой старости он иногда заговаривается и путается в реальности. Но это простительно. Как-никак, Чикфанилу в прошлом году стукнуло 117 лет.

- Экий долгожитель, - присвистнул Верум.

Попрощавшись, Михудор влез в «красотку», и машина, скрипнув покрышками по гравию и кашлянув дымом на Верума с Улитом, скрылась в ночи, а прибывшие подхватили сумки, кейс и трость, поднялись на крыльцо, вошли в холл и очутились в кромешной тьме. Если снаружи горели газовые фонари, слабые огоньки из окон, фары михудоровой «красотки», то внутри гостиницы ничего такого не было.

Как только дверь, слабо скрипнув, затворилась за ними, из тёмных глубин раздался тихий короткий перезвон.

- Эй, есть кто?! – крикнул Улит и спросил Верума: - Почему так темно?

- Михудор же говорил, что они на ночь электричество вырубают. Я так понял, что это дань уважения прошлому.

- Дурацкая какая-то дань уважения, - буркнул Улит и крикнул: - Эй, мы пришли, есть кто? Чукагекафил!

- Чикфанил, - поправил Верум. – И чего ты на земном разорался?

Улит поджал губы, но стал кричать по-муслински:

- Чикфанил, ты где?! У тебя важные гости!

- Тише, вроде идёт кто-то, - сказал Верум.

Улит умолк. Кто-то, старательно шаркая и кряхтя, направлялся к ним. Впереди справа скрипнула дверь, и мрак частично разогнал свет фонаря, возникшего в образовавшемся тёмном проёме. Фонарь держал зеленокожий лысый и согбенный старец в грязно-белом свалявшемся халате. Старец чем-то походил на дряхлую черепаху, которую в молодости извлекли из панциря и как следует обработали палками, уделяя особое внимание голове. С годами сплющенный череп оброс дополнительной защитой в виде складок кожи. У кожистого старца оказался на редкость скрипуче-скрежещущий голос, которым вполне могли бы говорить самые древние гостиничные двери.

- Иэх, – скрипел он, словно передвигался с помощью древних деревянных ходунков. – Иэх, иэх.

На девятый иэх он добрался до конторки, осветил припозднившихся гостей и поставил фонарь на верхнюю полку.

- Да вы земляне?! – изумлённо проскрипел старец. – Иэх!.. Как там учил господин горовождь… кхе-кхе… Добро пожаловать, уважаемые господа земляне, добро пожаловать! Я хозяин гостиницы Чикфанил Кич.

- Мы очень важные гости, - сказал Улит по-муслински, - особенно я. Я сын известного п и с а т е л я Земли, а это мой спутник и друг моего отца, Верум Олди. Любопытно, любопытно, а ведь весь зелёный. Можно потрогать?

И, не дожидаясь разрешения, ткнул старика пальцем в лоб. Лысая, складчатая голова Чикфанила отклонилась назад.

- Хе-хе, - захихикал Чикфанил, выпрямляясь и потирая лоб. – Вы, господа земляне, так здороваетесь?

И в ответ ткнул острым ногтем Улита в нос.

- Ай! – взвизгнул Улит и отпрыгнул назад, угрожающе выставив вперёд трость. – Ты что себе позволяешь, дегенерат?!

Верум фыркнул.

- А ты что себе позволяешь? – спросил он Улита.

- Ладно, все иногда позволяют себе лишнее, - философски изрёк Улит. – Чикаге… как там тебя?

- Чикфанил, - подсказал Верум.

- Чикфанил, нам бы два… Верум, как по-муслински «номер»? Не могу подыскать нужного слова.

- Хм… я тоже... Господин Чикфанил, нам бы две отдельные комнаты.

- Иэх! – проскрипел древний хозяин, доставая с нижней полки бумажный лист, исписанный мелкими, синими и нестройными строчками, и сверился с записями. – Есть свободная гостеквартира на две персоны на втором этаже под номером 22.

- Нет, вы не поняли, - сказал Верум. – Нам нужны две отдельные комнаты. Каждая должна быть на одну персону.

- Иэх? – спросил Чикфанил исписанную бумагу. – Но в наличии только одна гостеквартира на две персоны. Там имеется всё необходимое для двух жильцов: две отдельные спальни, два отдельных шкафа, два стола, два стула, два набора постелей. Душевые и умывальни на первом этаже. Всегда имеется горячая вода, чистые полотенца и три сорта мыла.

- Выбирать не приходится, пусть будет гостеквартира на две персоны.

Чикфанил порылся в ящике конторки и извлёк оттуда ключ. И тут глаза старца остекленели. Казалось, старец перестал дышать. Он так и застыл перед постояльцами с ключом в руке.

- Иэх! – опомнился он через несколько секунд, воззрился на землян, задумчиво пожевал губами и изумлённо проскрипел: - Да вы земляне! Как там учил горовождь… С приездом, уважаемые господа земляне! Меня зовут… иэх… как же меня зовут-то?.. А, Чикфанил Кич. Я хозяин этого сонодома… А действительно ли я хозяин этого сонодома?

Старец растерянно оглянулся.

- А действительно ли это сонодом? – задал он вопрос скорее самому себе. – И сколько мне лет? И лет ли? И мне ли?

- Вам 117 лет, - Верум попытался вернуть вменяемость Чикфанилу. – Ещё землянин Михудор просил передать, что Гумбалдун расплатится за разбитое стекло завтра. У него завтра пенсия.

- Или уже сегодня, - зевнул Улит. – Вроде и спал, а ещё бы не прочь вздремнуть.

- Иэх! – кожистое лицо Чикфанила просветлело. – Вспомнил, вы же новые жильцы! А я думаю, что у меня за ключ в руке? А Гумбалдун, скандалист и пьяница, пусть приходит, пусть платит за разбитое стекло. Дам вам совет, если вы когда-нибудь захотите содержать свой сонодом, никогда не допускайте, чтобы вам били стёкла и не платили за них, иначе быстро разоритесь. Я вот всё хочу изловчиться и придумать, как бы мне бить конкурентам стёкла и чтобы они платили мне за это, а? Хе-хе.

При свете фонаря взгляд Чикфанила казался вполне безумным.

- Похоже, Михудор прав, - прошептал на земном Улит. – У старика шарики за ролики частенько закатываются.

Старец сделал нужные записи, а Улит заплатил на месяц вперёд, или за три десятины, если считать муслинскими десятисуточными неделями. Десятины переходят в няши, состоящие из трёх десятин каждая, няши образуют четверти, трети круга и полукружья, то есть полугодия.

Всего вышло 1500 ерджи.

- Не хило тебя ободрал тот усатый, - заметил Верум. – Целую тысячу ерджи загнул. Не зря он с самого начала не понравился мне.

- Ты редкий зануда, Верум, - покачал головой Улит и посмотрел на своего товарища как на безнадёжного дурачка. – У меня ещё 497.000 ерджи, не считая мелочи.

- Всего-то? – присвистнул Верум. – А ведь сейчас будни. В выходные можно разгуляться и тратить по 50.000 ерджи за ночь. Айда в Язду, оторвёмся со шлюхами подороже!

- Умолкни, зануда! Тебе лишь бы со шлюхами отрываться.

- Ну да, угораздило же мне родиться мужчиной.

Они забрали у Чикфанила ключ от номера, зажженный фонарь со спичками, которые хозяин вынес нарочно для них, и поднялись на второй этаж. Открыв дверь в 22-ую гостеквартиру на две персоны, они вошли внутрь. Улит нащупал выключатель и нажал на клавишу. Свет не загорелся.

- Ах да, - с досадой сказал он, - дань уважения ночному прошлому.

И ушёл с фонарём в дальнюю комнату.

- Это будет моя комната! - крикнул он оттуда. – Вот только где кровать? У тебя есть кровать?

- Нет. У меня только шкаф, стол и стул.

- И меня только шкаф, стол и стул.

Улит с фонарём вернулся к Веруму. Верум открыл шкаф и заглянул внутрь.

- Этот Чикфанил говорил про постельные наборы, про кровати он и словом не обмолвился. Может, у муслинов принято спать на полу?

Верум вытащил и расстелил на полу крепко сбитый, но мягкий матрац, достал простыни, подушки и одеяло, сшитое из чьей-то шкуры с коричневой шерстью. Улит безмолвно наблюдал за ним. Портом развернулся и ушёл в свою комнату.

- Замечательно! - он раздраженно пнул свою сумку. - С приездом нас в варварскую страну, в которой все спят на полу!

 

ГЛАВА 2

ОСОБЕННОСТИ МУСЛИНСКИХ НРАВОВ

 

Улит, привычный к соблюдению режима дня и прочим расписаниям, несмотря на то, что давеча понежился пару часиков на задних сиденьях Михудоровой машины, отчаянно зевал и, постелив на полу и переодевшись в ночную сорочку, забрался под одеяло и мгновенно уснул, но проспал недолго. Разбудили его непонятные, громкие и, главное, непрекращающиеся звуки откуда-то снизу. Хлопая спросонок глазами, он прислушался.

Звуки эти походили на нечто среднее между заунывно-нарастающим и заунывно-стихающим, отчаянно вибрирующим стоном голодной кошки, пятый день запертой в чулане, и плавными и неторопливыми поглаживаниями бревна пилой с тупыми зубьями. Ещё звуки, нарушившие отдых Улита, отдалённо напоминали меланхоличную игру на расстроенной скрипке с порванной струной. Резкий взвизг и заунывный вой, набирающий, а затем сбавляющий обороты. Несколько мгновений тишина. Взвизг и заунывный стон. Опять короткая тишина. Взвизг и стон. Тишина. От этой мелодии, если её можно таковой назвать, веяло тоской, отчаянием и хотелось повеситься. Это в случае, если заранее проснуться и настроиться на нужный лад, а если подобная композиция в исполнении невесть кого невесть на чём и невесть зачем будит посреди ночи, то ничего кроме раздражения и ненависти не вызывает.

Улит выругался. Сначала он, приподнявшись на локте, испуганно вглядывался в темноту и прислушивался к доносящимся из неё неестественным визгам и совершенно мистическим завываниям. А потом, когда вспомнил, что находится на Яппе, среди зеленокожих варваров, жрущих водоросли и червей, спящих на полу и обладающих отсталой цивилизацией 19 века, осмелел и выругался, грязно и с чувством. Он нащупал на полу коробку спичек и зажёг фонарь, оставленный у изголовья. Не забыв прихватить трость, Улит прошёл в комнату Верума, опустился на колени и потряс его, спящего, за плечо.

- Верум, слышишь? - громко окликнул Улит. - Что за дьявольский шум внизу?

- А? – приподнял голову Верум и чуть не стукнулся лбом о железную решётку фонаря, который Улит сунул ему едва ли не в лицо. Верум сощурился на горящий фонарь и закрылся рукой. – Что такое, Улит? Чего вскочил?

- Верум, как ты можешь спать при таком гвалте?! – рассердился Улит. – Да что ты разлёгся! Надо узнать, что за жуткие стоны внизу! Выяснить, что творится в гостинице этого зеленокожего маразматика! Мы же здесь будем жить! – Улит сильнее потряс Верума и чихнул ему прямо в лицо. Верум утерся ладонью, перевернулся на бок и закрылся одеялом.

- А, чтоб тебя! – Улит поднялся на ноги и решил в одиночку спуститься вниз и выяснить, кто посмел, нарушая его покой, выть, визжать и стонать посреди ночи. – Ну и спи, инфантильный дурак!

И Улит в шлёпанцах и ночной сорочке, с фонарём и тростью покинул комнату.

Взвизг-стон. Тишина. Взвизг-стон. Тишина. Взвизг-стон. Тишина. Улит прошёл коридор и, держась за перила рукой, которой одновременно удерживал и трость, начал осторожно спускаться в холл. Понемногу землянин приближался к источнику стенаний, разгоняя темноту неверным огнём фонаря.

Посреди холла на табурете восседала избитая в молодости черепаха Чикфанил. Престарелый хозяин удерживал перед собой некий музыкальный инструмент, напоминающий размером и формами виолончель. Инструмент имел гриф, овальный корпус и единственную струну, по которой самозабвенно водил смычком владелец гостиницы, склонив голову набок и прикрыв глаза. От соприкосновения смычка со струной инструмент издавал визг, к тому же Чикфанил после дудел в трубочку в верхней части корпуса, и тогда раздавался заунывный вой. Каменные стены способствовали возникновению небольшого эха и в целом получалась приличная какофония.

Улит остолбенел, раскрыв рот и вытаращив глаза, а после, подавив желание обрушить масляный фонарь на лысину Чикфанила, подошел нему и крикнул на земном:

- Ты что, ненормальный?!

Потом опомнился и повторил фразу на муслинском.

Чикфанил открыл глаза, убрал губы с дуделки, опустил смычок и недоумённо посмотрел на Улита.

- Зачем вы кричите, господин землянин? - спросил он. - Все уже спят.

- Спят?! - Улит, которого едва не колотило от ярости, сдержался и ткнул трясущимся фонарём на виолончелеобразный инструмент, пристроившийся между коленями хозяина сонодома. Гриф струнно-духового упирался старцу в грудь. - Как кто-нибудь может спать вот под это?!

Чикфанил явно не понимал, чем так возмущён землянин. Он посмотрел на свой инструмент, потом снова на Улита.

- Господин Улит, вы чем-то недовольны? - спросил он, робко улыбнувшись. Улыбка получилась и робкой, и хищной. Так могла бы оскалиться черепаха, решившая напасть на проплывающую мимо рыбёху.

И сына известного писателя, несмотря на светско-материнское воспитание, прорвало.

- Недоволен?! - заорал он. - Да ты издеваешься надо мной, старик!

Позабыв о манерах и благородном происхождении, Улит бросил трость на пол, выхватил у Чикфанила смычок и хотел уже злобно переломать его (смычок, а не Чикфанила), как с лестницы раздалось весьма высокомерное:

- Ты ещё что за урод?

Улит тут же всучил Чикфанилу обратно его смычок, но не оттого, что испугался, а затем, чтобы подобрать трость, поставить фонарь, обернуться и принять боевую стойку, как на уроках фехтования тростью. По лестнице величаво спускался высокий, подтянутый муслин, укутанный в серую стёганную пижаму, опоясанную кушаком, с вытянутым надменным лицом и длинными тощими ногами, обутыми в резиновые тапки. Белоснежные волосы муслина были уложены под спальной позолоченной сеточкой. В руке он держал такой же, как у Улита, зажжённый фонарь. Сам же пухленький Улит с растрёпанными рыжими кудрями в белой сатиновой сорочке с пышными кружевами на воротнике и рукавах, с согнутыми в коленях и расставленными на ширине плеч ногами и с выставленной вперёд тростью выглядел не столь величаво. К тому же полы сорочки, явно не предназначавшейся для фехтования, тесно обтягивали крепкие, тренированные ноги Улита, готовясь подло сковать будущие движения.

- Ты что за урод? - спустившись лестницы, надменно повторил муслин в стёганной пижаме. - Чего разорался? Все спят уже.

Несколько лет занятий фехтованием на тростях дали о себе знать. Улит усмирил эмоции и полностью сосредоточился на приближающимся возможном противнике. Он холодно посмотрел на наглеца и улыбнулся одними кончиками губ. Однако змеиный взгляд не произвёл ожидаемого впечатления. Вернее, произвёл, но скорее обратное. Впоследствии Улит благоразумно вычеркнул змеиный взгляд из арсенала своих выражений-заготовок. Муслин подошёл вплотную и оглядел землянина с ног до головы. Его взгляд состоял из чистого, отборнейшего презрения.

- А, так ты один из хвалёных пришельцев? - высокий муслин сделал вид, что только сейчас признал в Улите землянина. - Думаешь, если твоя цивилизация более развита, чем наша, то это даёт тебе право орать ночью в холле и перебудить половину постояльцев и меня заодно?! Это одна из моих любимейших ночных мелодий! И если она тебе не нравится, спи на улице! Могу помочь принять верное решение!

Закончив со вступительной речью, он шагнул вперёд и попытался схватить Улита за руку. Улит, предугадав движение противника, отскочил назад, успев при этом ловко ударить самоуверенного муслина кончиком трости по кончику носа.

- Что, получил, зеленомордый? - воскликнул Улит, опустил трость и постучал ею по полу. - Не желаешь ли ещё, дурень?

Высокий муслин опешил и тряхнул головой. Из его глаз сами собой выступили слёзы, как всегда бывает, если больно стукнуть по самому кончику носа. Муслин поспешно вытер слёзы и оскалился:

- Ах, ты, жиротряс говорящий! - и швырнул в Улита фонарём.

Улит увернулся и повалил конторку Чикфанила. Пролетевший мимо фонарь врезался в пол, разбился и расплескал горящее масло по полу. А муслин, не теряя времени, бросился на Улита. От былого высокомерия и презрения не осталось и намёка. Его потемневшее от ярости лицо походило цветом на изумруд, пронзенный лучом солнца при пасмурной погоде, или пучок жухлого шпината.

Отпрыгивая вбок, Улит успел огреть нападавшего тростью по шее, но его подвела собственная сорочка, которая не давала особой свободы движения. Улит, не удержав равновесия, уселся задом на пол. Высокий муслин, скривившийся от болезненного удара по шее, воспользовался возникшей заминкой и прыгнул на сидящего Улита. В последний момент землянин успел перехватить муслина за грудки и дёрнуть так, что тот по инерции пролетел чуть дальше, чем предполагал, и грохнулся на пол, но тут же вскочил и снова напал на раскрасневшегося и озверевшего Улита. Они сцепились и, кряхтя и отдуваясь, стали кататься по полу. Муслин старался задушить Улита кушаком от халата, а Улит старался этого не допустить.

На крики и шум сбежались постояльцы и прислуга, живущая в гостинице. Вестибюль осветился дюжиной фонарей. В первых рядах явился Верум и первым бросился разнимать дерущихся. Ему помогли двое муслинов. Они удерживали своего земляка, пока Верум оттаскивал Улита, так и норовящего лягнуть напоследок ненавистного противника.

Верум силком усадил сына известного писателя на диван. Улит тяжело дышал, по подбородку размазалась кровь, сочившаяся из разбитой губы, щёки раскраснелись, а правое плечо оголилось - сорочка в этом месте разодралась. Всё это придавало Улиту сходство с образом гладиатора, оставшегося единственным живым в схватке тридцати воинов, двадцати обезьян с пращами, десяти бронированных крокодилов, пяти медведей с балалайками, трёх слонов с брёвнами, одного тигра с ядовитыми зубами и полсотни гигантских крыс, ничем особым не вооружённых. Подошёл Чикфанил, неизвестно где до этого прятавшийся.

- Как же неловко вышло, господа земляне, - промямлил старец и печально иэхнул.

- Да уж, неловко, - саркастически усмехнулся проходящий мимо высокий муслин, дёргая болтавшийся рукав пижамы. Рукав с треском оторвался, и муслин брезгливо отшвырнул его. - Явился на наши земли, занимает гостеквартиры в наших сонодомах, и музыка болот ему не нравится! Мой любимый инструментал из ночных, а ему не нравится. А сам белый, как высохшее дерьмо! Га-га-га!

И высокий муслин, гогоча, скрылся в умывальне.

Верум удержал хотевшего вскочить Улита.

- Так это ты скандал устроил? - спросил он.

Гостиничный повар вынес ведро воды и потушил разбитый фонарь. Уборщица подмела осколки и подняла конторку. Решив, что инцидент исчерпан, все начали понемногу расходиться. Кто-то из постояльцев подал Улиту трость, кто-то пару смоченных в воде салфеток.

- Спасибо, - сказал Верум.

А Улит схватил трость и ткнул ею в Чикфанила.

- Это старый хрен разбудил меня своими завываниями и взвизгами!

- Тише, успокойся, - сказал Верум, вытирая кровь с подбородка Улита, и обратился к владельцу гостиницы: - Господин Чикфанил, вы завывали и взвизгивали?

Чикфанил не успел ответить, потому что Улит соскочил с дивана, увернувшись от рук Верума. Он бросился к стоящему в углу струнно-духовому инструменту.

- Вот! - крикнул он. - Вот этим он визжал! Верум, я тебя будил, а ты не проснулся!

- Улит, чёрт бы тебя побрал, перестань истерить! - оборвал его Верум. - И вернись на диван, я вытру кровь.

Улит послушно вернулся, а Верум обтёр с его лица засохшую кровь.

- Господин хозяин, вы-то можете объяснить, что случилось, - попросил Верум Чикфанила.

- Я играл ночную музыку болот, - принялся рассказывать Чикфанил.

- Что за ночная музыка болот?

- Старинные народные мелодии - напоминания о былом. Когда мне не спится, я исполняю музыку болот для постояльцев, чтобы им спалось крепче.

- Понятно.

- А потом пришёл господин важный землянин Улит, принялся кричать, размахивать фонарём, и отобрал у меня смычок. Он явно был чем-то недоволен, но вот чем, я понять не могу. На крики господина важного землянина Улита спустился один из постояльцев, Уддок Док. Он что-то сказал господину Улиту, и они начали драться.

- Я так понимаю, Улита разбудили звуки инструмента, и он пришёл скандалить. А тому муслину, Уддоку Доку, что было нужно?

- В морду ему было нужно, - буркнул Улит. - Он меня уродом назвал и хотел выставить на улицу.

- А может ты и вел себя как урод? - поинтересовался Верум.

- Я не вёл себя как урод, я хотел спать, а сумасшедший маразматик издавал отвратительные стенания на этой железяке!

- Не было отвратительных стенаний, - поспешил заверить Чикфанил. - Я играл ночную музыку болот, ничего приятнее и полезнее для сна не бывает. Это каждому муслину известно. Я не понимаю, что так разозлило вас, господин Улит.

Улит открыл рот, собираясь высказать самое сокровенное и накипевшее, но Верум предупреждающе поднял кулак и сказал:

- Улит, возвращайся в постель, постарайся уснуть, нам завтра ещё библиотеку искать.

Улит, продолжая ворчать, поднялся в гостеквартиру.

Подождав, когда свет от фонаря Улита скроется, Верум сказал:

- Господин Чикфанил, я прошу прощения за несколько бурное поведение моего друга. Это какое-то недоразумение.

- Ничего, ничего, - пробормотал старик. - Сегодня уж играть не буду.

- Не недоразумение, - поправил Уддок, выходя из умывальни. В руке он держал свою спальную сеточку, а волосы обмотал полотенцем, – а обычное поведение зазнавшегося дегенерата, явившегося в наши земли и думающего, что ему всё дозволено только из-за того, что его цивилизация более развита, чем наша. Если бы я знал, что в этом доме живут земляне, я бы объехал грязный городишко и переночевал на какой-нибудь ферме.

- Если Улит вас чем-то оскорбил… - не совсем удачно начал Верум.

- Оскорбил? – Уддок издевательски расхохотался. – Он вывалял… уронил меня на грязный пол. Ещё разбудил меня и всех постояльцев, а мне пришлось оттирать пижаму и принимать душ посреди ночи.

Верум мысленно досчитал до пяти.

- Давайте успокоимся, подождём утра…

- А что утро? – искренне удивился Уддок. – Утром я собираю вещи и уезжаю. Засим всё, инопланетное ничтожество!

Уддок развернулся и с гордо поднятой головой стал подниматься по лестнице. Верум понадеялся на то, что Улит не устроил засаду с табуреткой в руках где-нибудь в темноте.

- Кто этот Уддок? – спросил Верум хозяина гостиницы.

- Он приехал десятину назад, - сказал Чикфанил. – Говорит, что хочет присмотреть землю или приобрести парочку ферм. Я раньше его не видел, но он с Востока. А востоковцы, - тут хозяин гостиницы понизил голос, - недолюбливают землян. Говорят, что…

И Чикфанил совсем замолчал, словно и так сказав лишнего.

- Что же вы замолчали? – подбодрил старика Верум. – Почему востоковцы недолюбливают землян?

- Боюсь, - промямлил старик, - это может вас оскорбить. Я бы не хотел ссориться с такими важными особами, как вы.

- Мы не важные особы, - поправил Верум, – просто Улит мастак в головологии, любит пускать пыль в глаза. Я не обижусь, говорите.

- Но только между нами. - Чикфанил склонился к самому лицу Верума и быстро зашептал: - На Востоке Материка вы, как бы сказать, не очень-то и популярны. Вам там совсем нет веры. Востоковцы думают, что вы хотите обмануть всех муслинов и поработить нас.

Верум кивнул.

- Я вас понял, Чикфанил, спасибо за разъяснения. Надеюсь, утром всё уладится.

Пожелав хозяину добрых остатков ночи, Верум вернулся в номер. Улит лежал в постели, будто и не покидал её.

- Утром извинись перед муслином, с которым вы сцепились, как два уличных кота, - сказал Верум. – Помнишь слова начальника космодрома о востоковцах? Не стоит его подставлять, а этот тип как раз с Востока. Мне Чикфанил сейчас сказал. Этот востоковец может шум поднять, своим министрам пожаловаться, или кто там у них. А если в нашем посольстве узнают о твоей выходке, то выкинут нас с тобой с Яппы пинком под зад ближайшим кораблём до Земли. Что отцу скажешь? Первое важное поручение тебе доверил...

Сын известного писателя хранил молчание.

Утром Верум, спросив у Чикфанила номер комнаты Уддока, постучался к востоковцу. Уддок крикнул, что кто бы там ни был, может убираться, так как он, Уддок, занят тем, что собирает вещи и намеревается покинуть этот насквозь провонявший землянами сонодом как можно скорее.

Поняв, что с Уддоком разговаривать бессмысленно, Верум спустился вниз и присоединился к Улиту, который умывался в душевых на первом этаже гостиницы.

- Я поднимался к тому типу, - сказал Верум, намыливая взбитым мылом подбородок, - он собирает вещи. Боюсь, он кому-нибудь нажалуется, и у нас могут быть неприятности, в том числе и у тебя с отцом. Ты бы поднялся к нему и постарался извиниться.

Улит продолжал плескаться водой в лицо и отфыркиваться, никак не реагируя на слова Верума. Он зловеще молчал. Похоже, и с ним разговаривать было бессмысленно.

Перекусив в гостиничной столовой вполне съедобным - может, несколько солоноватым - мясом и запив его местным - может, несколько кисловатым - чаем, Верум и Улит решили отыскать библиотеку методом расспроса местных, так как Чикфанил не имел понятия о том, где искать "библиотека". Вернее, решил Верум, а Улит отделался кивком головы, продолжая хранить суровое молчание.

Однако на улице их ожидал сюрприз. Метрах в тридцати от входа в гостиницу стояли дюжины две муслинов и все, как один, уставились на землян, стоило им только появиться на крыльце. У шестерых на лямке через шею висели какие-то приспособления. Один из муслинов высокий, похожий на миницистерну с толстыми руками и ногами и мясистым лицом с тремя подбородками, одетый во всё зелёное, под цвет муслинской кожи: нечто вроде мундира, брюки и боты, и стоявший впереди остальных, махнул рукой.

Трое муслинов с помощью своих аппаратов, судя по всему музыкальных инструментов, начали издавать на редкость отвратные звуки, заунывно-скрипучие и тоскливо-визжащие. А громче всех старательно сипел муслин, усиленно дувший в металлический жёлтый шар с дырочками снизу и мундштуком для рта сверху.

Три полные муслинки, извлекающие мерный скрип из железных жёлтых ящиков с крутящимися ручками наподобие шарманок, вдобавок ко всему громко и синхронно рычали. Трудно было поверить, что кто-то, тем более женщины, пусть и не земные, могут так громко и страшно рычать и иметь подходящие для этого глотки и лёгкие, которые должны были разорваться от столь громогласного рёва. Густые голоса муслинок, использующие на протяжении всего выступления, в основном, две тональности, с лёгкостью выделялись среди сопровождающей их своеобразной муслинской музыки. Возможно, их рычащее песнопение было самым приятным из всего, что обрушилось на барабанные перепонки бедных землян. Но в чём заключалась суть происходящего, Верум с Улитом не понимали.

- Вот! – мрачно произнёс молчавший до этого Улит, показывая пальцем на оркестр и певичек. – Теперь и ты слышишь это!

- Слышу, - согласился Верум, - только не истерю. И ты не истери. Не стоит развивать конфликт, хоть это пойми. Веди себя спокойно. Давай посмотрим, что будет дальше. А хорошо рычат, громко и с чувством.

Очередной взмах руки бочкоподобного муслина завершил минутное музыкальное представление. Музыканты и певички умолкли. Сам муслин о трёх подбородках шагнул вперед, выставил могучую грудь, незаметно переходящую в столь же могучий живот, и хорошо поставленным густым баритоном произнёс:

- Я, Трощ Орт, горовождь Гимгилимов, рад лично поприветствовать столь важных гостей с великой и важной планеты Земля! Обещаю, что время, проведённое в нашем замечательном городе, станет для вас незабываемым! Ыа-ыа-ыа!

«Ыа-ыа-ыа!» подхватила вся делегация, все двадцать с лишним муслинов. Улит устало и обречённо произнёс:

- Мы попали на планету дебилов. Отсталых зелёных дебилов. Ничего хуже я представить не могу.

- Успокойся, - ответил Верум. – Они, наверное, высказывают уважение к нам. Хотя… несколько непривычным для нас образом. Но это ли не приём, который заслужил сын известного писателя? А "горовождь", полагаю, означает "мэр".

Тем временем бочкоподобный Трощ Орт, горовождь Гимгилимов, стоял и гордо улыбался, как мог бы улыбаться варан, если бы обладал хоть каплей дружелюбности. Свита безмолвствовала. Улит сделал каменное лицо. Верум спустился с крыльца и подошёл к внушительных размеров мэру. Улит также сошёл с крыльца на землю.

- Благодарим за приветствие, уважаемый господин Трощ! - сказал Верум. - Меня зовут Верум Олди, это мой товарищ Улит Тутли. Нам очень приятно такое внимание.

- Не стоит, не стоит! - запричитал Трощ. - Это такая честь для нас!

Его прервал возглас Улита:

- А, за добавкой вышел?!

Муслинская делегация, горовождь Орт и Верум обратили взоры на крыльцо. Там с огромным коричневым саквояжем и растерянным выражением лица стоял Уддок. Улит поигрывал тростью.

- Ты набросился на меня ночью, - начал Улит, - назвал уродом...

- А ты и есть урод! - заявил Уддок.

Реакция мэра была мгновенной и жёсткой:

- Взять под стражу наглеца, посмевшего оскорбить важных землян! - приказал он.

Откуда-то из-за спин музыкантов и свиты горовождя выбежали трое в форме в чёрно-жёлтую полоску, схватили Уддока под мышки и поволокли к двум стоявшим поодаль фургонам такой же расцветки, как их форма. Третий забрал саквояж востоковца.

- Эй! - возмущённо вопил уволакиваемый Уддок, суча ногами по земле. - Совсем рехнулись?! Ради пришлых своих в тюрьмы бросаете?! Ничего, Восток покажет поганым пришельцам с Земли! Вы ещё услышите о нас! И обо мне тоже услышите!

Уддока бросили в один из фургонов. Двое залезли вместе с ним в крытый кузов, закрыли дверь, и машина укатила.

Улит криво и самодовольно ухмыльнулся, провожая взглядом удаляющуюся машину, и чихнул.

- Уважаемый господин горовождь, - сказал Верум, - тут какое-то недоразумение.

- Да, недоразумение, - согласился Трощ, - что этот наглец с Востока до сих пор разгуливал на свободе. Оскорбление столь почётных гостей - страшное преступление. Сейчас его поместят в тюрьму, а потом мы во всём разберёмся. Он понесёт заслуженное наказание.

"Пускай они варвары, но зато понимают, кто здесь важная персона и относятся ко мне с должным почётом", - подумал Улит. Теперь кошмарное музыкальное приветствие не казалось ему столь отвратительным.

- О чем это я? - опомнился Трощ. - Ах, да! В честь вашего прибытия я запланировал обед в вождедоме и совместную показательную прогулку по городу.

Но Улит имел другие планы, да и проводить время в обществе весьма странного мэра и его не менее странной свиты со странными музыкальными вкусами ему совершенно не хотелось.

- Господин Трощ, весьма благодарен, - ответил Улит, - но мне сейчас экстренно важно узнать, где находится б и б л и о т е к а.

- У нас нет библиотека, - растерялся Трощ. - Я о таком не слышал.

- Вы вообще знаете, что такое библиотека? - с подозрением спросил Улит.

- Нет, - ответил вождь. - Но если узнаю, я сделаю всё, чтобы найти библиотека!

Что за тугодум!”, - подумал Улит и максимально спокойно, как мог, пояснил:

- Библиотека, это место, где хранятся записи обо всём. Мне нужны записи по вашей истории.

Вождь, казалось, растерялся окончательно. Он оглянулся на свою свиту, но свита молчала. Улит процедил сквозь зубы Веруму:

- Планета зелёных дебилов, я же говорю.

- Нет, - вдруг вспомнил Верум слова Михудора, которые из-за ночного инцидента совершенно позабылись. - Это ты неправильно спрашиваешь. Господин горовождь, нам нужна исписанная бумага, возможно, у вас есть здание, где она хранится.

Трощ просиял:

- Конечно, есть! Дом исписанной бумаги Шафтит.

- До чего примитивный язык, - не преминул заметить Улит. - Да, мне нужен дом исписанной бумаги.

- Проводить уважаемого господина важного землянина до дома исписанной бумаги! - распорядился городской вождь и сам же подозвал околачивающегося возле паренька. – Эй, поди сюда! Вот ты и проводишь.

- Весьма благодарствую, - сказал Улит и показал тростью на Верума. – Ты составь компанию городскому мэру, раз он настаивает, а я отправлюсь в библиотеку разузнать, что у них с историей. Ну, показывай, куда идти.

- Вот сюда, господин землянин!

И Улит вместе с юным проводником зашагал по направлению к библиотеке, оставив Верума один на один с городским вождём, его свитой и оркестром.

По пути к дому исписанной бумаги Улит разглядывал окна и витрины зданий и читал вывески. Они прошли «Сладкую лавку Нечьет», «Стиральную Фигеля», «Грибную слизь Ашвин». Последнее название показалось Улиту знакомым, а потом он вспомнил, что "Грибную слизь" упоминал вчера Михудор. Сразу после «Грибной слизи» внимание Улита привлекло яркое, пурпурно-малиновое здание с надписью на вывеске «Королевы маток мадам Притёртеры».

- «Королева маток». Это что-то связанное с муравьями? – спросил Улит.

- Муравьями? – переспросил проводник.

- Это дом насекомых? – спросил Улит, пытаясь подобрать правильное словосочетание. – Здесь держат насекомых на продажу?

- О! – заулыбался проводник. – Только не насекомых, а маток, только не на продажу, а...

И прочертил руками в воздухе что-то вроде перевернутого треугольника.

- Маток? – теперь настала пора Улита недоумевать.

- Да, да, маток!

- И что с ними делают?

Проводник жестом показал, что с ними делают. Улит покраснел и решил впредь ничего не спрашивать у всезнающего подростка.

В этот момент дверные створки «Королевы маток» распахнулись настежь. Из них кубарем выкатился муслин. Когда он выпрямился, то в глаза бросалась явственная плешь и измождённое алкоголизмом лицо. Из одежды на выкатившимся муслине были лишь потрёпанные панталоны с отстёгивающим клапаном-форточкой в тыльной части и старая, некогда красная рубаха. Штаны муслин держал в руках, на ходу засовывая в них костлявую, поросшую седым пухом ногу. Ещё из борделя выскочили две зрелых лет муслинки в столь пикантных нарядах, что сын известного писателя стушевался и уставился на землю.

- Гумбалдун, гимгилимский тартыга, - гордо пояснил провожатый, указывая на старика. Произнес он это так, словно Гумбалдун был местной знаменитостью.

Одна из муслинок запустила в Гумбалдуна пустой бутылкой. Старик пригнулся, а сосуд черепками разлетелся по мостовой. Так и не успев натянуть вторую штанину, старик с молодецким задором ловко поскакал по улице прочь от разъярённых «маток», подгоняемый их гневными выкриками. Но продолжать погоню муслинки не стали. Они не спеша и совершенно не стесняясь своего откровенного вида, вернулись в «Королеву маток», о чём-то эмоционально переговариваясь между собой.

- Что это было? - сглотнув, спросил оторопевший Улит своего проводника.

- Это был Гумбалдун, - повторил тот.

- Эти...

- Матки, - подсказал проводник.

- Да, матки. Что они хотели от него? Я почти не разобрал слов.

- Они хотели оторвать ему причиндалы, и руки, и ноги на всякий случай, - без намека на шутку ответил проводник. - Ему повезло, что он убежал.

- И они бы это сделали? - искренне поразился Улит.

- Может быть, - сказал проводник.

- Что же он такого натворил? - спросил Улит, вдруг подумав, действительно ли он хочет знать ответ.

- Гумбалдун не заплатил им, он поимел их под пенсию.

«Что за приятель у Михудора? Окна бьет под пенсию, к шлюхам ходит под пенсию. Ну неужели Михудор, казалось бы, землянин, не брезгует компанией такого отвратительного существа? Может, это какой-то другой Гумбалдун?»

- Мерзость какая! - вздрогнул сын известного писателя, шокированный вопиющей безнравственностью местного населения.

- Вы правы, господин важный землянин, - согласился проводник. - Маткам обязательно нужно платить, у них тяжелая работа. Некоторые работают по три дня без перерыва, а некоторые и целую десятину, не смыкая ног...

- Заткнись! - прикрикнул на него Улит. - Я не хочу ничего об этом слышать!

Проводник послушно замолк. Оставшийся путь они проделали молча, только сын известного писателя время от времени высказывал вслух негодование по поводу безнравственности муслинов, а проводник, идущий впереди, опасливо оглядывался на рассерженного непонятно чем землянина.

- А вот и дом исписанной бумаги! – паренёк показал на белое здание.

- Всё, свободен! Дальше я сам, - Улит помахал рукой, словно отгонял назойливую мошку. – Брысь, кыш! Как там, чтобы ты понял… А, ты чаевых ждёшь? Вот, держи.

Улит наугад выгреб кучку мелочи из кармана и бросил её, как голубям бросают корм. Брошенные монеты со звоном ударились о мостовую и покатились по булыжникам. Паренёк же стоял столбом, таращился на Улита и несмело улыбался.

- Ну, чего ты? – спросил Улит и пальцами пощипал воздух, как обычно изображают гусей. – Беги, хватай. Это же деньги!.. Вот глупое создание... Ладно, возвращайся к своему городскому вождю и... свободен!

Улит открыл металлическую дверь с квадратами стекла и вошёл в библиотеку. Он не видел, как молодой муслин неспешно принялся собирать мелочь, а собрав все до единой монетки, пошёл по своим делам. Улит же оказался в небольшом помещении с белыми стенами и потолком, и полом из синих лакированных дощечек. Прохода дальше сын известного писателя не отыскал.

- Эй! – крикнул он. – Есть здесь кто?.. Проклятье, куда идти-то?

Пока Улит чесал в затылке и телился, часть белой стены отъехала, и из проёма выглянула муслинка. Она была одета в розовые хакамы - свободные штаны с манжетами-гармошками, - шёлковую розовую рубаху средней длины на выпуск и мокасины. Волосы цвета горького шоколада были собраны в конский хвост. Лицом и голубыми глазами она походила на миловидную девушку-европейку, только зеленокожую.

- Славных ночей! - девушка с интересом разглядывала землянина. - Я бумажница Шафтит Фаш.

- Я землянин Улит Тутли, сын известного п и с а т е л я Земли, и мне нужна история Слунца.

- Рада знакомству, господин землянин Улит, - сказала Шафтит и пригласила: - Проходите в бумажную комнату.

Вдоль стен бумажной комнаты тянулись высокие стеллажи, уставленные книгами. К каждой полке крепился ярлык с номером и тематическим названием отдела. В дальнем углу, у винтовой лестницы, обнимающей железный столб и ведущей наверх, стояли стол и стулья. В просторном помещении едва уловимо пахло старой бумагой. Улит прошел вдоль книжных полок.

- «Эффективные водогрядки», - шепотом проговаривал он названия томов. - «Эффективные мясофермы». «Увеличение урожая водорослей на эффективных водогрядках». «Увеличение поголовья мясоходов на эффективных мясофермах».

Надписи становились все длиннее, а буквы все мельче. Следующий заголовок вещал исключительно крошечным шрифтом: «Увеличение поголовья мясоходов на эффективных мясофермах методом откорма мясоходов водорослями, выращенными на...». Улит тряхнул головой. Ему сделалось дурно от такого длинного и сложного названия. Сын известного писателя обратился к другому стеллажу. «Обработка камня», - так назывался один из увесистых томов. «Обработка дерева», - назывался другой, не менее увесистый том. «Изготовление сельскохозяйственных инструментов». Когда Улит добрался до «Строительства сельскохозяйственных зданий при помощи сельскохозяйственных инструментов, изготовленных из дерева, обработанного инструментами, изготовленными из...» он оставил эту затею.

- Я бы хотел взглянуть на исписанную бумагу, где... которая... хм... - Улит осекся, не зная, как выразить свое желание.

- Я поняла, вас интересует история муслинов в изложении Слунца.

Бумажница направилась к дальнему стеллажу, приставила к нему лесенку и поднялась по ней до двенадцатой полки.

По информации, полученной от своего отца, которую сам Ылит получил от своего друга журналиста-межпланетника, который, в свою очередь, получил ее из первых рук - от немого историка Слунца, Улит знал, что на данный момент существовало всего три тома полнейшей и подробнейшей муслинской истории, а четвертый писался. Каждая из них была напечатана в нескольких экземплярах. Наладить массовую печать книги немой историк собирался лишь по завершению работы над всеми запланированными томами, а эти, что хранились в доме исписанной бумаги Шафтит, были данью уважения историка к родным Гимгилимам. Сыну известного писателя не терпелось поглядеть на книги, поскольку он питал безудержную страсть ко всему редкому, оригинальному, а ещё лучше - единичному, уникальному.

Шафтит вернулась с пугающе огромным томом.

- Вот, пожалуйста, - сказала она, - это первая часть.

Толстенная книга с гулким, похоронным стуком легла на стол.

Очевидно Улит, вяло листающий книгу, одно лишь оглавление которой разместилось на восьми страницах, выглядел не вполне довольным, поскольку бумажница обеспокоенно спросила:

- Это не то, что вы искали?

- Нет, - ответил Улит. - Вернее, да. Именно то, что я искал. Просто я не думал, что ваша история такая длинная и... толстая.

Бумажница, прикрыв рот рукой, хихикнула.

- Это правда. Слунц очень любит детальные описания и подробности.

- Не нужны мне его детальные подробности, - отмахнулся Улит. - Мне нужно только самое важное.

- А что самое важное?

- История развития вашего народа, видные государственные фигуры, кто кого победил, кто что открыл, кто кого закрыл, кто на ком женился и кого убил, даты, факты. Отец дал мне приблизительные инструкции. Все это он собирается использовать в своей... хм. В своей бумаге.

- Ваш отец хочет исписать бумагу о нашей истории? - удивилась Шафтит.

- Зачем ему исписывать бумагу вашей историей, если она уже исписана этим вашим Слунцем.

- Но вы же говорите, он хочет исписать...

- Я прекрасно знаю, что говорю, - перебил ее Улит. - Мой отец Ылит Тутли - один из самых известных и богатых... исписывателей бумаги на Земле.

- Чем же он тогда её исписывает?

- Он... - Улит устало вздохнул. - В вашем примитивном языке нет таких слов, чтобы описать то, чем занимается мой отец.

- Но вы сами сказали, что он исписывает...

- Ты будешь все время повторять мне то, что я говорю?! - взвился Улит. - Да, он, как вы это здесь называете, исписывает бумагу, но его бумага не имеет отношения к истории, фермам, обработке камня и прочей ерунде.

- Извините, господин землянин, - смущенно произнесла Шафтит. - Мне просто было интересно, чем занимается ваш отец и для чего ему нужна наша история.

- Ну, если интересно, - сменил гнев на милость сын известного писателя, который мог часами рассказывать о своем отце. - Я бы мог рассказа...

Раздался энергичный стук, а затем голос Михудора:

- Открыто?

Он вошел в бумажный зал, приподнял шляпу и поздоровался:

- Доброго дня!

- Славных ночей, - ответила Шафтит, удивленная вторым за сегодня визитом землянина. - Вас тоже интересует история Слунца?

- Нет, исписанная бумага меня не интересует. Мне бы с Улитом кое-что обсудить.

- У меня нет времени на сторонние беседы, - с достоинством, как учила мать, произнёс Улит, раздосадованный несвоевременным вмешательством Михудора.

Михудора это ничуть не смутило. Он уселся на стул против Улита, снял стетсон и положил шляпу рядом с первым томом исторических трудов Слунца. Закинул ногу на ногу, сплел на колене пальцы рук и заговорщицки посмотрел на сына известного писателя.

- А кто сказал, что беседа сторонняя? Ты, конечно, человек занятой, но если выделишь пять минут, я постараюсь тебя заинтересовать.

- Хорошо, - важно кивнул головой Улит, - только быстро.

Он отодвинул том Слунца и выжидающе поглядел на Михудора.

- Сразу к делу, это мне нравится! - воскликнул тот. - Помнишь, я говорил, что хочу начать своё дело и сколотить на нём состояние. Строителем-то много не заработаешь. Пораскинул я мозгами и решил открыть...

- Библиотеку? - спросил сын известного писателя.

- Да нет, на библиотеке состояние не сколотишь, да и одной здесь хватит, - засмеялся Михудор. - Я хочу открыть бар.

- Тогда причем здесь я? Меня не интересуют бары.

- Ты выслушай сперва. Баров здесь, конечно, пруд пруди, шибко не раскрутишься. Вот я и решил, нужно что-то этакое. О медьебнах ты, наверное, ничего не знаешь.

Улит отрицательно покачал головой.

- Не удивительно, - продолжил Михудор, - землянам они не интересны, а муслины относятся к ним с брезгливой опаской. Эти медьебны дикари дикарями, живут небольшими деревнями в лесной глуши, но...

- И кому нужны эти медведки? - Улит стал раздражаться. - Михудор, ты бесцельно тратишь мое время.

- Медьебны, - поправил тот. - Мне нужны. Эти дикари варят лучший самогон, который я только пробовал. Черт возьми, Улит, точно тебе говорю, лучше и моя бабуля не могла сварить. Если я добуду рецепт и стану варить по нему самогон, все местные пьяницы сползутся в мой бар.

- А что, другие не продают такой самогон?

- Нет, никто, кроме самих медьебнов, не знает рецепт. Муслины в большинстве своём при одном упоминании о медьебнах корчат брезгливые рожи. То ли заразы боятся, то ли еще что. Такие уж отношения между ними сложились.

- Тогда откуда ты узнал про этот самогон?

- Меня приятель угостил, Гумбалдун. Во время войны с гутами муслинские солдаты частенько наведывались к медьебнам за самогоном и плевать хотели на всякие предрассудки. Какие уж тут предрассудки, когда в горле пересохло, а каждый день может оказаться последним.

- Тот самый Гумбалдун, что орал истошным голосом посреди ночи?

- Он самый.

- И тот, что выскакивал сегодня из борделя в одних подштанниках, а за ним гнались проститутки и грозились его убить?

- Ха-ха-ха! - разразился смехом Михудор. - Судя по всему, он! Подобные выходки в его духе.

- Ты заводишь порочащие Землю знакомства, Михудор, - с укоризной сказал Улит. - Как ты можешь общаться с подобным типом?

- Да будет тебе. Гумбалдун нормальный мужик, неплохой друг, только выпить любит.

Улит фыркнул. Михудор спросил:

- Так что, как тебе идея?

- Наверное, идея хорошая, но какое отношение имею к ней я? Я похож на местного пьяницу?

- Спонсор мне нужен, чего уж там, - прямо сказал Михудор. - Я собираю экспедицию. Нужно снаряжение, провизия, да и проводник с помощником не помешают. В лесах всякое может произойти. Сам понимаешь, безопасность и комфорт денег стоят.

- И почему ты обратился ко мне? Я что, произвожу впечатление человека, которого интересуют бары, выпивка и медвежьи дикари?

- Во-первых, деньги нужны немалые. Я же не дурак и не слепой. Ты сын такой знаменитости - деньгами точно не обижен.

- Мой отец, как ты верно заметил, чрезвычайно знаменит и богат, однако я полностью независим от него в финансовом плане, - задрав подбородок, сказал сын известного писателя. - Как владелец и председатель небезызвестного ЭКЛИ, я располагаю солидными финансами.

- Даже не сомневаюсь! - с жаром заверил Михудор. - Ну и во-вторых, я предлагаю тебе взаимный интерес, так сказать. Ты же коллекционируешь редкие книги, правильно?

- Верно, - заинтересовался Улит новым направлением беседы. - Моя коллекция признана ценителями одной из самых лучших.

- Ты же хочешь её пополнить?

- Ну, - протянул Улит, откинулся на спинку стула, фривольно свесив с подлокотника кисть правой руки, а левой начал непроизвольно, с аристократической ленцой, жестикулировать, как всегда делал, если разговор заходил о его коллекции оригинальных книг с других планет. - Был бы не прочь. Я люблю, когда моя коллекция пополняется новыми экземплярами. Некоторые мои знакомые часто путешествуют по Семи (на момент разговора Улита с Михудором было открыто девять планет, населённых разумными существами, но жители двух из них отказались иметь дела с Землёй. Чиновники внесли эти планеты в резервный список, и про них забыли) и по мере возможности привозят любопытные экземпляры. Несколько месяцев назад Росии Рефоль, мой учитель по фехтованию, привез одну интересную книгу с одной оригинальной планеты, как же её... неважно.

- Да? И о чём же книга?

- Да о чём она, собственно, тоже неважно. Мне больше интересен её вид. Она сделана из каменных листов, а буквы написаны красными чернилами, светящимися в темноте. Книжка называется «Льйааойёёомма ыыээхахуха хйорвней», что переводится как «Расширающий врата». В ней пять страниц и двести килограммов веса. А книга с планеты, вспомнил я, Черносемянной.

- Что ты говоришь! – поцокал языком Михудор. – Вот же бывают чудеса на свете!

- Это ещё что! – довольно хихикнул Улит и горделиво продолжил: – В прошлом году мне досталась книга, которую я считаю лучшим приобретением. Мне привёз её один из соавторов отца, который отправился в путешествие по стране Лузна, что на планете Весёлых котов. Так вот, книга называется «Винь-вонь-фонья», что переводится как «Суть жизни». Текст на ней написан кровавой спиралью. И в ней 15145 страниц. Я как-то запросил перевод всего текста, начал читать, но ничего не понял, а только спать захотел. У лузнанцев довольно сложная философия. Но картинки я посмотрел все. Чего на них только не нарисовано: цветочные луга, истерзанные дети. Обложка книги сделана из особого зелёного кристалла, который встречается только на планете Весёлых котов. Представляешь, Михудор? Из цельного зелёного камня! Весит книга почти пять килограммов, высотой она около пятнадцати сантиметров, а шириной около семи. Буквы на обложке высечены с помощью тончайшей иглы и обозначены оранжевыми чернилами, которые темнеют или светлеют в зависимости от освещения. Нет, Михудор, я не в силах описать её красоту!

Улит в коллекционном азарте даже закрыл глаза и прижал обе руки к груди, словно держал в них «Суть жизни». А открыв глаза, продолжил:

- И таких книг в моей библиотеке тридцать пять. Я выделил под них особую комнату. Каждая книга лежит в водонепроницаемом ларце из сверхпрочного, пуленепробиваемого и антирадиационного стекла, чтобы никто не мог дотрагиваться до моих шедевров своими грязными лапами, а только смотрел и наслаждался. А я когда-нибудь переведу на земной и прочту всю свою книжную коллекцию. Начну, пожалуй, с “Некрономикона”, знаменитого запретного сочинения безумного арабского поэта Абдула Альхазреда. Кстати, один мой знакомый, литературный критик, поведал мне об особом способе чтения, диагональном.

Михудор, слушая восторженные излияния Улита по поводу коллекции, окинул взглядом стеллажи. «Нет, такими книжками эту сороку не заманишь, - с досадой подумал он. - А так-то хорошо все сложилось бы. Он мне денежки, а я бы за него на таможне договорился». Михудор решил импровизировать.

- Предлагаю тебе, как знатоку книжных диковинок, честную сделку. Ты спонсируешь мою экспедицию, а я принесу тебе одну из медьебнских книг. Такую ты ни в одной библиотеке не найдешь, гарантирую.

- Ерунда какая-то, - недоверчиво нахмурился Улит. - Дикари не пишут книг, а ты сам сказал, что медведны дикари. Зачем вообще медвежьим книги?

- А как ты думаешь? Медьебны не вчера появились. У них за века, знаешь, столько опыта накопилось. Как все это для потомков сохранить? Вот они и придумали какую-никакую письменность, - врал на ходу Михудор. - Записывают медьебны свои секреты на глиняных табличках, на древесных листьях сушеных, на коре, на шкурах зверей.

Глаза Улита жадно заблестели. Он забарабанил пальцами по столу, стал хищно пожёвывать нижнюю губу и в целом выглядел весьма заинтригованным, что вселило в Михудора надежду.

- Это же прямо как древние книги древних землян, - возбужденно произнес Улит. - Я всегда мечтал пополнить коллекцию чем-то старинным, но все старинное хранится в музеях. Ты уверен, что у этих самых, у медьебнов, есть такие книги?

- Абсолютно уверен, - как можно убедительнее сказал Михудор. - Мне лично Ретрублен рассказывал. Это бывший военный, который теперь охотой промышляет. Он частенько к медьебнам наведывается.

Улит поднялся со стула и стал нервно ходить по залу. Заложив руки за спину, он выхаживал взад и вперед. Обошел помещение по часовой стрелке, затем развернулся перед Михудром и обошёл против часовой стрелки.

- Такую возможность упускать нельзя! - заявил наконец Улит, встав перед Михудором. - Ты обязан достать мне такую книгу. Но есть проблема - таможня.

- Нашел проблему, - усмехнулся Михудор. - С таможней всегда договориться можно.

- Я уже имел возможность пообщаться с этими болванами, - засопел Улит, вспомнив, как таможенники смели не узнать его, сына известного писателя. - Эти неотесанные мужланы ничего не смыслят в литературе, с ними невозможно договориться.

«Дурной он, что ли?», - подумал Михудор.

- Зато они смыслят в деньгах, - он характерно потер большой и указательный палец.

Улит состроил одну из своих самых надменных и пренебрежительных мин.

- Большинство людей ни о чём другом и думать не может.

- Деньги всем нужны, вот и зарабатывают, как умеют.

- Я никогда никому не давал взяток, - с достоинством сказал Улит. - Не давал и не собираюсь.

На самом деле он представил, какой разразится скандал, если его, Улита Тутли, сына известного и уважаемого писателя Ылита Тутли, владельца и председателя знаменитого ЭКЛИ, поймают на даче взятки сотруднику таможни. Представил он и то, что скажет в этом случае сам Ылит.

- Ладно, вижу, человек ты честный и принципиальный, - понимающе кивнул Михудор. - Ну, считай, что я тебе ничего не говорил, прошу прощения за беспокойство.

И добавил как бы невзначай:

- Слышал, в Язде есть пара человек, которых можно заинтересовать медьебнскими книгами. Попытаю счастья у них.

- Какая еще пара человек? - сощурился Улит. Надменная и пренебрежительная мина сменилась на встревоженную.

- Не знаю еще, - ответил Михудор, вставая и надевая шляпу. - Но знаю, что есть. Может, коллекционеры, может, контрабандисты. Надо съездить, разведать обстановку. Всего доброго, Улит.

Но Улит не собирался отдавать медьебнскую книгу каким-то там контрабандистам или коллекционерам.

- Стоять! - рявкнул сын известного писателя так, что Михудор вздрогнул, а Шафтит, оставившая землян вдвоем, заглянула в бумажный зал.

- Какому еще коллекционеру-контрабандисту? - злобно прошипел Улит.

- Я же говорю, не знаю еще, - ответил Михудор.

- Не смей отдавать мою древнюю книгу какому-то проходимцу!

- Я и не отдаю, - сказал Михудор. - Пока что и книги-то никакой нет.

Он снова уселся за стол. Улит по-прежнему стоял в центре зала. Затем бросился к столу, уперся в столешницу руками и вперился в Михудора лихорадочным взглядом. Его лицо раскраснелось, а на губе, подбитой в ночной драке и старательно изжеванной, выступила капелька крови.

- Как долго ты пробудешь в экспедиции?

- Ну, так сразу сказать не могу, - ответил Михудор. - Пока соберусь, пока договорюсь с проводником...

Михудор захотел узнать, как долго Улит собирается пробыть на Яппе. «Хорошо бы вернуться уже после того, как этот горе-коллекционер улетит домой, - подумал он. - Не станет ведь он всю жизнь ждать меня? Если что, можно будет отсидеться до его отлета у Гумбалдуна...».

- Мне нужно знать конкретные сроки твоей экспедиции, - безапелляционно заявил Улит.

- Откуда мне знать конкретные сроки? - удивился Михудор. - В экспедиции всякое бывает. Ты планируешь одно, а происходит совершенно другое, сам понимаешь.

- Нет, не понимаю. Я не хожу в экспедиции, мне они не интересны. И когда я планирую одно, другого случиться не может, и я всегда тщательно распределяю свое время. Я очень занятой человек.

- Ну а сам ты насколько здесь останешься?

- Откуда мне знать?

- Вот тебе раз! - засмеялся Михудор.

- Ничего смешного, - огрызнулся сын известного писателя. - Я не мог предвидеть, что труды историка Слунца, необходимые моему отцу, окажутся такими... подробными.

- Ну да, здоровая книга, - кивнул Михудор.

- И таких книг три, - мрачно добавил сын известного писателя.

Михудор совершенно искренне присвистнул.

- Месяца два-то пробудешь здесь? - спросил он Улита.

- Понятия не имею, - ответил тот. - Может, больше. Да и тебе какая разница?

- А вдруг я не успею к твоему отлету? Вот если бы ты знал сроки, мне и ориентироваться было бы проще. Может и правда лучше договориться с Яздаинскими коллекционерами, или кто они там.

- Никакой коллекционер, или кто он там, не получит мою книгу! Приходи вечером в... сонодом, я дам тебе сроки. Кстати, сколько тебе нужно денег?

- Ну-у, - задумчиво протянул Михудор, - нужно все подсчитать, прикинуть. Скажу вечером, хорошо?

- Хорошо, мне тоже нужно подсчитать, - нетерпеливо сказал Улит. - Можешь идти.

Он поглядел на винтовую лестницу, щелкнул пальцами и крикнул:

- Эй! Э... как там тебя? Девушка!.. Шафтит!

Шафтит явилась на крик.

- Принеси остальные бумаги этого Слунца.

- Собираетесь читать три исписанные бумаги сразу? - удивилась книжница, направляясь к стеллажу.

- Не задавай глупых вопросов, а делай, что велено.

Внимательно изучая оглавления трех томов Слунца, сверяясь со списком указаний от отца, Улит старался прикинуть объем четвертой книги, готовящейся к выпуску и понять, сколько же времени займет изучение всего этого.

 

ГЛАВА 3

ДЕНЬ С ГОРОВОЖДЁМ

Верум проводил взглядом заворачивающего за угол в сопровождении проводника Улита, беззаботно помахивающего тростью, посмотрел на оркестр и прочую делегацию во главе с горовождем и обреченно вздохнул. Вчера он впервые увидел муслина, а сейчас стоял один, перед целой их толпой, не меньше двух десятков. Они выжидающе смотрели на него, и улыбались своими черепашьими, вараньими и змеиными улыбками. Дополнительного сходства с рептилиями муслинам добавляла зеленая кожа. У одних она была светлее, у других темнее, а у некоторых, что постарше, на лице пробилось немного чешуи.

Однако прически, показавшиеся Веруму сумасбродными, комичными и нелепыми, разбавляли пугающую схожесть муслинов с пресмыкающимися. Волосы многих из них были смазаны чем-то сальным, уложены в коконы, рожки и скручены в тугие шары и косы (чаще у муслинок), либо отсутствовали вовсе (чаще у муслинов). У муслинок, выглядевших гораздо человечнее и чертами лиц напоминающих земных женщин гораздо больше, чем муслины земных мужчин, волосы украшали ленты и ярко-жёлтые прищепки.

- Уважаемые господа важные земля... гхм, - стал читать по бумажке горовождь.

Он замолчал, нахмурил брови, критически вгляделся в бумаги с речью, перевернул листы и недоумённо осмотрел их с другой стороны.

Видя замешательство горовождя, к нему подошел приземистый муслин с выступающим брюшком, одетый в военную форму в чёрно-жёлтую полоску, что делало его похожим на колорадского жука, и темными, почти черными рубцами по всей шее. На голове муслина сверкал медный шлем. На его груди отливали синевой значки и медали.

- Мое торжественное приветствие написано для двух землян, а господин важный землянин Верум один, - громким шепотом сообщил горовождь муслину.

- Совершенно один, - в полный голос согласился подошедший.

- И что теперь делать? Я же не могу приветствовать двух землян, если он один.

- Не можешь, - кивнул приземистый муслин в шлеме.

Горовождь посмотрел на Верума и сказал:

- Господин важный землянин Верум, от своего лица и от лица моих горколдунов прошу простить за эту неловкость с приветственной речью. Моя речь рассчитана на двоих уважаемых гостей, но господин важный землянин Улит так не вовремя покинул нас. Как вы думаете, он не будет против, если я с моими горколдунами поприветствую его несколько позже? Я могу отправить оркестр прямиком к дому исписанной бумаги.

"Гимгилимами правит горовождь с горколдунами? - подумал Верум. - Кажется, Михудор прав и лингвозер иногда… позволяет себе вольности".

- Не стоит, господин Трощ, - сказал Верум. - А Улиту лучше не мешать, когда он занят, поверьте мне.

- Конечно, конечно, я верю вам, - Трощ потряс руку Верума так, что едва не вырвал ее из сустава. - Но если господин важный землянин Улит пожелает, мы тут же организуем отдельное выступление в его честь.

- Тут же, - акцентировал приземистый муслин в шлеме и ожогом по всей шее и тряхнул руку землянина столь же сильно. - И торжественный залп устроим из всех орудий.

- Это командор Кэкущ, глава военной полиции Гимгилимов, - представил муслина Трощ. - Он ответственен за безопасность города и всех его жителей и гостей, а значит и за вашу, уважаемый господин важный Верум.

- Уже чувствую себя в безопасности, - сморщился Верум, поглаживая помятую ладонь. - А отдельного выступления для Улита делать не нужно. Лучше скажите, что будет с тем востоковцем, которого увезли?

- Да ничего особенного! – Рот мэра широко раскрылся, раскалывая его мясистое лицо на две половины. "Наверное, это весёлая, дружелюбная улыбка", - подумал Верум. – Голову отрежут, а тело сварят в ярмарочном котле на потеху детям! Ха-ха-ха!

И городской вождь Трощ засмеялся, придерживая руками затрясшиеся телеса. Тут же захихикал командор Кэкущ, захехекали горколдуны и загоготали музыканты. Верум даже различил чьё-то то ли высокое подвизгивание, то ли угодливое подхрюкивание. Но ему самому стало вдруг не до смеха. Ему вдруг стало не по себе. Он почувствовал, как почва уходит из-под ног. В голове всё перемешалось. «Надо срочно разыскать этого усатого и съездить к начальнику космодрома, пока по милости Улита никого не казнили. Надеюсь, Лерген сможет предотвратить это», - лихорадочно соображал Верум.

- Сварят? За что?! – слабо воскликнул Верум. - Послушайте...

Мэр оборвал смех. Веселье на его лице резко сменилось застывшим выражением максимальной умственной сосредоточенности. Как по команде, члены делегации и оркестранты едва ли не моментально утихли.

- Э, простите, господин землянин, - виновато сказал мэр. – Я вас чем-то напугал?

- Да, напугали, - проговорил Верум, расстегивая верхнюю пуговицу. Стало затруднительно дышать. – Я бы не хотел, чтобы из-за глупого поведения одного избалованного сынка одного слишком известного писателя лишали кого-то жизни.

- Ох! Это я так пошутил неудачно! Глупо, глупо пошутил! - запричитал мэр Гимгилимов и стукнул себя пудовым кулаком по широкому лбу. - Не переживайте, уважаемый господин важный землянин, никто не будет лишать его жизни. Ничего с ним не случится. Ведь правда же? – оглянулся мэр на свою делегацию. И горколдуны хором, наперебой загомонили:

- Да! Верно!

- Не будем убивать!

- Посидит в тюрьме немного, да и будет с него!

- Да! Не убьём! А жаль! – наперерез всем упрямо заявил какой-то муслин с низким лбом и глубоко запавшими глазами. – Терпеть не могу этих заносчивых востоковцев!

Но его тут же схватили за плечи, бока, закрыли рот ладонью и втянули в толпу. Мэр поднял руку. Гомон утих.

- А вы шутник, однако, - выдавил из себя улыбку Верум. - Ну, если немного...

Справившись у Верума, желает ли он продолжать слушать оркестр, или хочет перейти сразу к обеду и последующей прогулке по Гимгилимам, Трощ велел музыкантам и горколдунам расходиться и возвращаться к повседневным обязанностям. Остались только командор и двое военных.

- Господин важный землянин Верум, прошу, - кивнул головой Трощ, - в мой личный транспорт.

Благодаря эллипсоидной форме и поверхности корпуса, как бы покореженного и измятого, будто его аккуратно обстучали кувалдами, а так же цвету машина напоминала тёмно-зелёную металлическую котлету со стеклянными окнами и на колёсах, вместимостью до восьми пассажиров. Водитель услужливо распахнул дверь.

- Хорошая у вас машина, удобная, - сказал Верум, усаживаясь на мягкое кожаное сиденье.

"Котлета" горовождя имела два боковых ряда белых пассажирских сидений, обращенных друг к другу, как в лимузине. Машина была настолько вместительна, что даже бочкоподобный Трощ и пузатенький командор Кэкущ смогли рассесться с комфортом.

- Очень рад, что вам нравится! - сказал горовождь. - Такая машина дается в пользование вместе с должностью горовождя. Я могу возить вас в любое время дня и ночи куда вам только вздумается, господин важный землянин Верум.

- И господина важного землянина Улита, - добавил командор.

- Большое спасибо, но мы не будем злоупотреблять вашей гостеприимностью, - вежливо отказался Верум.

- Можете злоупотреблять, сколько вам захочется, - поспешил заверить его Трощ. - Сочтем за честь. Передайте это, если вас, конечно, не затруднит, господину важному землянину Улиту.

- Обязательно передам, - соврал Верум, решив, что не стоит лишний раз подпитывать и без того необъятное самомнение сына известного писателя, у которого от самомнения уже щёки начали пухнуть.

Мэр велел шофёру ехать. Машина покинула стоянку перед сонодомом и покатила по улице. Полосатый фургон военной полиции не отставал.

- Господин Трощ, а вы откуда так быстро узнали о нашем приезде? - спросил Верум.

- Меня среди ночи разбудил посыльный Чикфанила. Сперва я хотел бросить посыльного в тюрьму до утра, но, узнав, что в Гимгилимы прибыли уважаемые господа земляне, тут же созвал горколдунов, оркестр и подготовил вам достойный прием.

- Очень достойный, - согласился командор Кэкущ.

- Никакие мы не важные господа, - ответил Верум, проклиная Улита за его высокомерие. Если бы не чванливость сына Ылита, то, возможно, их приезд в Гимгилимы прошёл бы менее заметно, а теперь, когда мэр города решил, что перед ним важные персоны с Земли, от него просто так не отделаешься.

Сам Улит мог бы поспорить с этим, однако Верум не был сыном известного писателя и смотрел на вещи здраво.

- Посыльный Чикфанила сказал мне, что в сонодоме остановились очень важные особы с Земли, а точнее известные и важные п и с а т е л и. - Земное слово горовождь произнёс с особым удовольствием.

- Боюсь, господин горовождь, произошла ошибка. П и с а т е л я м и зовут... - Верум на слове "писателями" невольно передразнил интонации Троща, - в общем, тех, кто исписывает бумагу. П и с а т е л и это, как бы вам сказать... бумагочеркатели. Да, отец Улита известный писатель, но мы здесь не с каким-то официальным визитом, мы не какие-то официальные лица или важные чиновники, как вы могли подумать. Я приглядываю за Улитом по просьбе его отца, а здесь мы за тем, чтобы прочесть исписанную вашей историей бумагу, а писатели, поймите, не чиновники.

Верум с большой осторожностью подбирал слова. Кто знает, как отреагирует горовождь, узнав, что земляне, ради которых он переполошил подчиненных и устроил в их честь встречу с делегацией и оркестром, на деле никакие не важные особы, как доложили ему. Однако Трощ рассмеялся и хлопнул рукой по животу, которому могло позавидовать большинство любителей пива на Земле.

- Замечательная шутка, господин важный землянин Верум, до чего же замечательная! - воскликнул горовождь.

- Господин важный землянин изволил пошутить, - поддакнул несколько деревянный Кэкущ.

- Шутка? - не понял Верум.

- Очень смешная! Вы решили меня разыграть, но я-то понимаю, что сын известного писателя Земли и его друг, это очень важные особы.

Горовождь от души посмеялся над "шуткой", которую сам же приписал Веруму.

- Любой землянин, ступивший на Материк, считается важным и почетным гостем, - продолжал горовождь, - особенно у нас, в Гимгилимах. Здесь вам будет рад каждый житель.

- Иначе он будет сурово наказан, - сурово сказал командор.

Верум невольно представил, что станет с Материком, если через несколько лет сюда нагрянут всевозможные Улиты, которых примутся захваливать и облизывать Трощи, которым будут поддакивать командоры. Здесь не только востоковцы возмутятся...

- Господин горовождь, так сколько же должен отсидеть арестованный востоковец в тюрьме?

- Отсидит полукружье, как полагается, - ответил горовождь.- Жаль, мы не можем отрезать ему голову, как раньше бывало.

Горовождь вдруг стал печальным.

- Не можем, - вздохнул командор Кэкущ. - С тех пор, как закончилась последняя война и враги, министры слишком подобрели и запретили казни.

- Он не сделал ничего такого, за что стоит держать полкруга в тюрьме, - возразил Верум. - И уж тем более, отрезать голову. Улит, в конце концов, тоже виноват.

- Закон обязывает сажать в тюрьму всякого муслина, посмевшего оскорбить гостя, а тем более господина важного землянина, - объяснил горовождь. - И мы с радостью исполняем этот закон.

- А кто виноват, не важно, - добавил Кэкущ. - Главное, исполнение закона.

Верум решил не вникать в детали муслинского правосудия. В конце концов, решил он, пусть этот Уддок лучше посидит в гимгилимской тюрьме, чем имеет возможность пожаловаться кому-нибудь в Язде. Поостынет немного. А позже, допустим, перед самым отлётом на Землю, можно будет навестить востоковца, пообщаться с ним наедине, а там и договориться об его досрочном освобождении.

Машина мэра остановилась возле яблочно-зелёного трёхэтажного каменного дома с несколькими башнями и дополнительными пристройками, настоящим замком по сравнению с соседними домами. Позади остановился фургон с военными. Придомовой участок, окружённый нефритовым забором, был огромен и заканчивался едва ли не впритык с соседними домами. При своих размерах земельный участок был не обработан, порос травой и выглядел никому не нужным.

- Жаль, что господин важный землянин Улит не сможет принять участие, - сказал Трощ. - Обед рассчитан на троих, но мы справимся и вдвоем.

"С обедом на троих ты и один легко справишься да ещё добавки потребуешь", - подумал Верум.

- На троих? - спросил он. - А вы, господин командор, не собираетесь обедать с нами?

- Мне нужно возвращаться в казармы, - ответил Кэкущ. - Много дел: занятия по боевым единоборствам, стрельба, физическая подготовка - всё это нужно контролировать. И ещё разработка патрульных маршрутов на территории Фермерской ярмарки.

- Что за ярмарка? - заинтересовался Верум.

- Фермерская ярмарка, которую мы проводим раз в круг, - ответил Трощ. - Я обязательно расскажу вам о ней позже.

Командор, распрощавшись, укатил с военными на полосатом военном автомобиле.

Трощ с Верумом вошли в дом. Горовождь проводил гостя в просторную гостиную. Верум оглядел комнату. Его внимание привлекли два предмета на каминной полке: обсидиановый с огненно-красными прожилками булыжник размером с футбольный мяч и стеклянная банка литра на три, наполненная прозрачной, с лавандовым оттенком жидкостью, в которой плавали жирные, толщиной с большой палец, бледно-сапфировые личинки или кто-то вроде.

- Что это, господин Трощ? - спросил Верум.

- Огнекамень и банка славы Троща Орта, - гордо ответил горовождь.

- Огнекамень? Вы им топите печи?

- Домашние печи им топить нельзя, он слишком жарко горит. Из огнекамня делают топливо для машин, масло для ламп.

- Масло? Топливо? Из камня? - удивился Верум. - Как из камня можно делать масло?

- Не знаю, господин важный землянин Верум, я никогда не делал масло из камня. Но если вас это интересует, я обещаю узнать.

- Не стоит утруждаться, господин Трощ, - сказал Верум. - Просто я предположил, что вы как-то используете огнекамень при растопке камина.

- Нет, господин важный землянин, этот огнекамень просто память об открытии гимгилимской огнекаменной шахты. Я покажу вам ее во время прогулки. Правда, сейчас она истощилась и не работает.

- А что за банка славы Троща Орта? - кивнул Верум на сосуд.

- Сладкочерви, господин важный землянин, сладчайшие! - с гордостью произнёс мэр. - Но их нельзя есть, это память. Каждого сладкочервя я получил, одержав победу в конкурсе поедания чернофруктов на состязаниях Фермерской ярмарки.

- Вижу, аппетит у вас отменный, - заметил Верум, прикинув на глаз количество сапфировых сладкочервей.

- Конечно, - довольно согласился Трощ. - Я побеждал почти всегда с первого своего участия в конкурсе поедания, а последние семь лет, как стал горовождём, выигрываю постоянно.

"Вот оно, брюхо профессионального пожирателя", - подумал Верум. И, словно в подтверждение его мыслей, Трощ сказал:

- Ну, господин важный землянин Верум, пора бы и поесть, обед давно готов. Прошу!

Они прошли в столовую и уселись за накрытым белой скатертью столом. Трощ неожиданно взревел и тут же умолк. Верум вздрогнул и с опаской посмотрел на горовождя. Но тут в дверях возник старый муслин с коричневым пятном на лысине и бульдожьими щеками, проросшими чешуёй. Он медленно, с явным усилием толкал перед собой наполненную сервировочную тележку.

- Шлавных ношей, гошпода фажные жемляне, - прошамкал старикан.

- Лешач, ты что, не видишь, что важный господин землянин один? - спросил его горовождь.

Старый муслин раскрыл рот, сощурил один глаз и сфокусировался на Веруме.

- А-а, теперь фижу, - ответил он. - А где же ещё один фажный гошподин жемлянин?

- Не пришел он, - сказал Трощ. - И подавай-ка на стол.

Лешач, кряхтя и сопя, подкатил тележку к столу и вцепился в ручки огромной супницы, едва приподнимая её. Казалось, тяжёлая супница перевешивала старика.

- Вам тяжело, давайте помогу! - не выдержал Верум такого душещипательного зрелища.

Старик замер, едва удерживая полную супницу в трясущихся руках, и печально поглядел на Верума блеклыми от количества увиденного водянисто-голубыми глазами.

- Господин важный землянин, не волнуйтесь, он справится, это его работа, - вмешался Трощ. - Лешач, шевелись. Если что-то уронишь, тебе придется мыть пол. А если запачкаешь уважаемого господина важного жемлянина... Тьфу!

- Да понял, понял, - перебил Лешач, ставя супницу на самый краешек стола. При этом он чуть не промахнулся и не опрокинул посудину с горячим супом Веруму на колени. - Шейшаш.

Вслед за супницей он переставил с тележки на стол салаты, фиолетовое дымящееся жареное мясо и фиолетовую дымящуюся жареную рыбу, кувшины с напитками. Руки Лешача дрожали так, что грибное вино в доме горовождя подавалось обязательно с пеной, а сливки идеально взбитыми. Его же подбородок и нос постоянно опускались и поднимались, словно любопытный старикан внимательно разглядывал каждое блюдо перед тем как его подать.

- Господин горовождь, вы уверены, что обед рассчитан на троих? - вкрадчиво спросил Верум. - Здесь на семерых с лихвой хватит.

Горовождь одарил Верума добродушным оскалом.

- Придется нам постараться, господин важный землянин, - сказал он.

- Неужели Лешач работает у вас поваром? - с недоверием спросил Верум, когда старик с тележкой удалился.

- Поваром? Ах, господин важный Верум, вы так замечательно шутите! Лешач просто помогает моей супруге Мсефефе по дому.

- Для чего ей столь дряхлый помощник?

- Ну, что поделаешь, господин важный землянин, - развел ручищами горовождь. - Лешач раньше воевал, как все муслины, но воевал плохо, потому его отправили в канцелярию гимгилимской больницы исписывать бумаги, но бумаги он тоже плохо исписывал. Потому у него теперь маленькая пенсия и нет дома. Старый дом развалился, а новый он не заслужил. Вот и пожалел я старика, приютил. Троюродный дядюшка, все-таки, родной хвост.

- Ясно, помогаете родственнику.

- Конечно, - ответил Трощ. - Ближним надо помогать, пристраивать их, а родственников у меня много.

Горовождь налил гостю и себе по полной кружке чего-то густого и коричневого.

- Домашнее ешьчи, - гордо пояснил горовождь. - Моя Мсефефа готовит лучшее ешьчи в Гимгилимах, ни в одной питейной такого нет.

- Пахнет грибами, - принюхался Верум.

- Да, вино грибное, господин важный землянин, - кивнул горовождь. - Давайте выпьем за то, что вы оказали нам честь своим визитом.

Горовождь произнес длинный тост, с благодарностями и пожеланиями, в который раз высказал, как он сожалеет об отсутствии господина важного землянина Улита и осушил бокал одним глотком. Верум осторожно попробовал напиток. У ешьчи был резковатый, несколько необычный, но вполне приемлемый вкус и он глотнул уже смелее. "Крепкая штука", - подумал он.

- Вы ешьте, господин важный землянин, ешьте и запивайте ешьчи, - сказал Трощ.

Сам он запустил в супницу черпак и плюхнул в свою тарелку солидную порцию супа, состоящего, как могло показаться, из макарон-переростков, морской капусты и небольшого количества жидкости.

- Червивый суп, господин важный землянин, рекомендую, - посоветовал горовождь, отправляя в рот полную ложку.

- Благодарю, господин Трощ, я лучше попробую мясо и какой-нибудь салат, - отказался от червивого супа Верум. - У меня с червями связаны плохие воспоминания.

Складывалось впечатление, что брюхо горовождя является его карманной черной дырой, поскольку он непрерывно подкладывал себе что-нибудь в тарелку и так же непрерывно опустошал её. Ешьчи он пил с таким же энтузиазмом.

"И зачем ему тарелка? - подумал Верум - Ел бы прямо из кастрюль".

- Вам все нравится, господин важный землянин Верум? - поинтересовался мэр.

На его зелёном мясистом лице выступили капельки пота, а губы блестели. Трощ, внимательно следя за взглядом почётного гостя, вытерся полотенцем.

- Да, все очень вкусно, - ответил Верум, не сильно кривя душой. Водоросли ему не понравились, а они присутствовали в большинстве салатов, однако фиолетовые мясо и рыба пришлись по вкусу.

- Рад, что вы всем довольны, господин важный землянин Верум, - ощерился мэр. - Я обязательно устрою еще один обед и приглашу вас и вашего друга важного землянина Улита.

- Если у господина Улита будет на это время, - сказал Верум.

Наблюдая некоторую склонность к эгоцентризму у сына Ылита, Верум посчитал идею с обедом неудачной.

- Конечно, конечно, я понимаю, что господин Улит очень важный и очень занятой землянин, писатель, но, может быть, он найдет время.

- Господин Трощ, Улит никакой не писатель, писатель его отец, - поправил Верум.

- Но кто же тогда господин Улит? - спросил горовождь, и этот вопрос поставил Верума в тупик.

"Элитный ценитель глиняных задниц, владелец ЭКЛИ, - подумал он, - сын известного писателя... а что ещё? Всё".

- К сожалению, я не могу объяснить это на вашем языке, - ответил Верум. - Мы не писатели, не чиновники, как я уже говорил. Считайте нас гостями, т у р и с т а м и.

- Туристами? - насторожился горовождь. - Я уже слышал о туристах во время встречи с важными земными дипломатами в Язде. Значит, вы и ваш уважаемый друг важный Улит туристы?

- Да, пожалуй, - согласился Верум.

- Как я рад! - и от радости горовождь даже хлопнул в огромные ладони, которыми было впору мешать бетон. - Как я рад, что первые уважаемые туристы с важной планеты Земля посетили именно мой город! Когда вы приступите к покупке сувениров?

- К покупке сувениров? - удивился Верум. - Честно говоря, я не собирался ничего покупать.

- А господин важный землянин Улит?

- Не думаю, что его интересуют сувениры. К тому же, вывозить что-то с вашей планеты пока запрещено.

- Но как же так?! - воскликнул Трощ. - Я лично слышал, как наши министры обсуждали с важными дипломатами с Земли туристов. Они говорили, что туристы любят покупать сувениры, причем за большие деньги, втридорога. Вы же сами сказали, что вы и господин важный землянин Улит туристы. Уважаемый дипломат с Земли говорил, что на Материк скоро хлынет волна туристов, которые обогатят нас, втридорога покупая наши сувениры.

- Боюсь, господин Трощ, мы с Улитом к этой волне не относимся. Улита интересует ваша история, я с удовольствием осмотрю Гимгилимы, но в покупке сувениров не вижу смысла. Ничего местного таможня не пропустит, так зачем что-то покупать на память, если это что-то здесь и останется?

Горовождь выглядел разочарованно. Он вздохнул и растерянно почесал третий подбородок.

- Наверное, я не так понял уважаемого земного дипломата, - сказал Трощ. - Но ведь я слышал, как... Может быть, господин важный землянин Верум, вы мне расскажете о туристах подробнее? Ведь уважаемый дипломат говорил, что они обогатят нас.

- Туризм, может, и прибыльное дело, но я, честно говоря, никогда этим не интересовался. И потом, если ваши власти захотят развивать на Яппе туризм, я думаю, они дадут вам какие-то указания, когда придет время.

- Но я хочу заранее подготовиться к волне туристов, господин Верум! Ведь вы такой важный землянин, вы наверняка знаете о туризме все. Расскажите мне хоть что-то!

В голосе Троща была такая мольба, что, казалось, он, рискуя проломить пол, вот-вот бухнется на колени и станет упрашивать господина важного землянина рассказать о туризме.

- Я действительно мало об этом знаю, - сказал Верум. - Туристы едут куда-то, чтобы посмотреть интересные места, узнать что-то новое, попробовать незнакомую еду...

- И напокупать сувениров втридорога? - с надеждой спросил Трощ.

- Сувениры тоже, но это не главное. Туристов нужно чем-то привлечь, заинтересовать. Никто не полетит на другую планету только за тем, чтобы купить безделушек втридорога.

- И чем обычно привлекают туристов, господин важный землянин Верум?

Горовождь выглядел словно гигантская ящерица с мясистым лицом, пытающаяся изобразить щенячий взгляд. Веруму стало жутковато.

- А какие интересные места есть в Гимгилимах?

- Интересные места? - Трощ почесал подбородок. - У нас много интересных мест, господин важный землянин. Магазины, питейные, закусочные... пепельные сады.

- Пепельные сады? - заинтересовался Верум.

- В пепельных садах хранится память о наших умерших. Тела мы сжигаем, а пепел достойнейших разводим в воде и поливаем ею саженцы деревьев, которые и сажаем в пепельных садах. Считается, что пока дерево живо, то жива и память об умершем, и сам умерший в некотором роде. Поэтому в саду растут древа, живущие десятки и даже сотни кругов. Каменная плоть живёт до ста пятидесяти-двухсот кругов, волосолиственник – девяносто-сто, белокоженница – сорок, может, пятьдесят кругов. Но саженцы этих деревьев дорогие и не каждый может купить их. Белокоженница встречается чаще, так как её саженцы самые дешёвые, а вот каменную плоть могут позволить только очень состоятельные муслины.

- Интересная традиция, - сказал Верум. - Это вполне может привлечь туристов.

- Вы считаете? – встрепенулся Трощ. – Сегодня мы с вами обязательно прогуляемся по пепельному саду. Только жаль, что пепельные сады есть не только у нас.

- А что есть только у вас?

- Только у нас есть ежекруговая Гимгилимская Фермерская ярмарка, - ответил Трощ.

- Точно, вы упоминали о ней, - припомнил Верум. - В других городах такие ярмарки не проводят?

- Нет, господин важный землянин Верум, ежекруговая Гимгилимская Фермерская ярмарка проводится только в Гимгилимах. На ярмарке выступают музыканты и певцы, там проходят соревнования по поеданию, червивые игры и многое другое. Фермеры продают мясо, водоросли, ешьчи и сладости. Туристам должна понравиться наша ярмарка. Вам и вашему другу важному землянину Улиту обязательно нужно там побывать.

- А когда она состоится?

- Вот уже скоро. Я напишу вам и важному землянину Улиту официальные приглашения на ежекруговую Фермерскую ярмарку и завтра официально приглашу вас на празднество.

- Хорошо, - подумав, сказал Верум. - Мы придём на ярмарку, господин Трощ, но обойдёмся без официоза. Я передам Улиту.

- Вот и отлично! - обрадовался мэр. - Хотите съесть что-то еще, господин важный землянин?

- Нет, благодарю, - ответил Верум. - Я сыт. Спасибо вам за отличный обед.

- Ну что вы, это вам спасибо за то, что пришли. Раз уж вы больше ничего не хотите, может быть, отправимся на прогулку, например, посмотрим пепельные сады?

- Если считаете это хорошей идеей.

Уже на выходе Верум услышал, как Лешач загремел пустой посудой и что-то громко прозвенело и хрястнуло.

Гимгилимы, в основном, состояли из улиц с двухполосными и однополосными дорогами и каменных домов, обмазанных глиной. Цвет зданий часто соответствовал их назначению. Жилые дома имели кобальтовый оттенок. Парочка питейных, "Вояка Гропфиса" и "Пьяный фермер Дэзмя", были выкрашены светло-коричневым, под цвет ешьчи. Лавка "Вкусная животинка Журша" выделялась "сушёным сафлором", напоминающим о свежем мясе. Так как вывески сами по себе уже говорили о предназначении зданий, то владельцы не особенно-то утруждали себя регулярной покраской, особенно сразу после отмены соответствующего закона. Поэтому бледно-коричневые стены питейных больше напоминали именно о разбавленном грибном вине, а выцветший сафлор Журша наводил на мысль о мясе, хранящемся в леднике лавки, может быть, ещё со времён войны. Вдобавок, Журш водрузил на витринную подставку однорогий череп мясохода.

В одном из дворов Верум заметил водоём наподобие небольшого пруда, обозначенного по краям песочной дорожкой. В пруду плавала не вызывающая особого доверия серо-буро-малиновая масса. У водоёма стоял муслин в робе и поливал массу из белой бутыли. Правее темнел деревянный контейнер, наполненный доверху компостом, в котором ковырялись муслинские детишки лет по 10-11 по земным меркам. Детишки рылись в куче прелых растений, что-то выискивали и складывали в маленькие коробочки.

- Уважаемого господина важного землянина заинтересовали водоросли? - тут же спросил Трощ, чутко следивший за направлением взгляда почётного гостя.

- Водоросли? - удивился Верум. - Зачем он поливает водоросли?

- Это удобрение, чтобы водоросли были сочнее и вкуснее.

- Вы любите водоросли?

- О, кто же не любит водоросли! Водоросли и черви - основа муслинской кухни! А кисло-сладкие фьежье известны по всему Материку. А вот фьежье с перцем были популярны и среди гутов, пока мы их всех не убили.

- Гуты? - Верум продолжал направлять вопросами речевое русло Троща. - Кто они и зачем вы их убили?

- Раса, мешавшая нам единолично владеть Материком. Пришлось затеять с ними войну и убить их. Вырезали всех, всех до последнего!

И бочкоподобный Трощ кровожадно рассмеялся.

- Понятно, - сказал Верум, который невольно содрогнулся от смеха горовождя. - Ну а фьежье, это кушанье?

- Круглая конфета, - сказал горовождь. - Фьежье состоит из твёрдой глазури и начинки - кусков червей, вымоченных в сиропе. Ну а сортов фьежье много, как и самих червей. Заметили детишек, лазающих в забракованных водорослях? Они как раз червей собирали. Они относят червей в кондитерские и пекарни и получают взамен немного ерджи. Черви, конечно, как говорится, дворовые, но на сырьё пойдёт.

- Я слышал про блянских червей...

- Блянских едят живьём. Они на любителя из-за своей горечи, а на Севере являются национальным блюдом. Особенность их поедания в том, чтобы вытащить извивающегося блянского червя из блюда, обмакнуть его в сладкий соус и съесть, всосав и проглотив.

"Черви в сладком соусе, конфеты с перцем - так и тянет муслинов на сладенькое", - подумал Верум.

- А вот и пепельный сад, - сообщил гимгилимский мэр.

Горовождевская "котлета" остановилась возле высокой чугунной ограды, сквозь узорчатую решётку которой виднелись стволы и зелень деревьев. Створы ворот, выкрашенные зелёным и чёрным, были открыты. Верум, Трощ и двое сопровождающих военных, идущих на небольшом расстоянии позади, вошли в пепельный сад. Водитель остался у машины.

Территория садов была усажена своеобразного цвета и вида деревьями. Одни деревья отличались белой корой. Другие, похожие общими чертами на баобаб, имели вместо листьев чёрные пучки тонких, шелковистых волос, достающих кончиками почти до самой земли. Кора третьих внешне походила на камень. "Наверно, это и есть каменная плоть, волосолиственник и белокоженица", - догадался Верум. Были и деревья, стволы которых с возрастом словно старались закрутиться в узлы. И отчасти им это удалось. Каждое из деревьев имело ограждение с деревянной табличкой. На табличке указывалось имя муслина, основное его занятие и заслуги, за которые умерший был удостоен дерева в пепельном саду. Кроме деревьев в саду встречались одинаковые каменные домики с тёмно-зелёной дверью между ядовито-зелёных ребристых колонн и красной четырёхскатной крышей из жести.

Но самые высокие деревья с коралловыми кронами в форме пирамид создавали аллею, проходящую через весь сад, который находился в идеальном состоянии. Нигде и соринки не валялось. Даже трава везде была выбрита полубоксом. Трое муслинов в фартуках и резиновых сапогах с вёдрами, мётлами, граблями и лейкой как раз прошли мимо Верума и Троща, пожелав им славных ночей.

- Что это за домики с колоннами? - спросил Верум.

- Это цветочные склепы, - сказал Трощ. - Цветы, в отличие от саженцев деревьев, бесплатны и растут на воде с пеплом тех, кто ничем особым не отметился. Горшки с цветами хранятся на полках внутри склепа. Пепельные садовники каждое утро обходят склепы и ухаживают за ними. Когда растение увядает от старости, кругов через двадцать, на его место ставят новое, которое поливают водой с пеплом недавно умершего муслина, если такой найдётся, конечно.

"Что-то в этом есть", - подумал Верум.

- Ну а что делают с пеплом тех, кто прожил не очень достойную жизнь?

- А тела тех, кто принёс больше вреда, чем пользы, не сжигают. Они не достойны огня. Их пускают на корм червям. Должны ведь и преступники приносить пользу, пусть и невольно, после смерти. Черви, выращенные на плоти умерших, особенно ценятся. Они имеют необычный аромат и вкус, но и стоят очень дорого. За килограмм таких червей можно купить дом не хуже моего. Поэтому трупоедов часто подделывают, выдавая за них червей, выращенных на падали, на мёртвых животных. Впрочем, червячников хватает. За определённую плату они готовы определить, настоящие трупоеды или поддельные.

"Было бы забавно, если бы деревья здесь приносили плоды, - предположил Верум. - Интересно, как бы их воспринимали муслины? Продавали бы, как трупофрукты за большие деньги?". Однако задавать подобные вопросы Трощу Верум не стал.

"А ведь, по сути, - размышлял землянин, продолжая прогулку с мэром по тропинкам среди ограждённых деревьев и цветочных склепов, - этот сад сам по себе является своеобразным плодом развития муслинской цивилизации и их традиций. Чудные они, эти муслины, странные... Одно только предложение мэра прогуляться по кладбищу (а это, как ни крути, кладбище) выглядит, мягко говоря, необычным. Весёлый народ эти муслины, и странный... Хотя чего в них странного? Это мне они кажутся странными, непонятными, а с их точки зрения всё вполне логично, привычно и обыденно... Надо только постараться понять их логику и не делать поспешных выводов. Вот Улиту хорошо, у него все вокруг варвары и дегенераты, один он ценитель искусства и... сын известного писателя.".

Мимоходом Верум читал таблички с именами. Как и говорил Трощ, чаще всего встречались деревья, посвящённые тем, кто отличился на фронте. Наиболее распространёнными занятиями были фермерство и служба в армии.

- А как возник обычай выращивать цветы и деревья на пепле умерших, господин Трощ? - поинтересовался Верум.

- Так было всегда. Если верить сказаниям, то так поступали и наши прародители, поднявшиеся из недр земли, - сказал Трощ. - Как-то боги спустились к ним с небес и сказали, что пепел самых достойных должен давать жизнь деревьям. Пепел тех, кто прожил обычную жизнь - цветам. Тела же тех, кто принёс больше вреда, чем пользы, зарывайте в землю и скармливайте червям, а червей ешьте сами. Уважаемый господин Верум, а на Земле самых достойных сжигают?

- На Земле это зависит от желания самого умершего, - уклончиво ответил Верум. - Он может заранее написать... бумагу, в которой и укажет своё пожелание по поводу судьбы собственного тела после смерти: сжечь, закопать или ещё что с ним сделать...

После прогулки по пепельному саду Трощ с Верумом вернулись к зелёной "котлете", и горовождь велел шофёру ехать к Ярморочной поляне, где велись приготовления к Фермерской Ярмарке.

К тому времени рабочий день завершился и поляна пустовала. Стояли ряды свежесколоченных ларей, скопления палаток и шатров. Виднелась большая, но недостроенная конструкция, что-то вроде длинной трассы, держащейся на стальном каркасе. Трощ сказал, что на трассе будут проходить тележные гонки.

Из крайнего ларя, видимо, услышав отголоски разговора Троща с Верумом, высунулась голова муслина. Заметив мэра с землянином, она на несколько секунд вперилась в них взглядом, осмысливая увиденное, а затем юркнула обратно.

Из деревянного домика, толкаясь и шушукаясь, вышли трое в рабочих комбинезонах и направились к Трощу с Верумом. Один из них держал подмышкой тряпичный свёрток. Двое имели весьма нетвёрдую походку, склонную к запутыванию следов, витиеватому движению ног и бессознательному покачиванию корпусом вправо и влево, отчего головы болтались на шеях, как на ослабших пружинах. А все трое отличались неестественно серьёзными и сосредоточенными физиономиями, покрасневшими белками глаз и исходящим от них острым запахом забродивших поганок. Поравнявшись с горовождём и землянином, троица остановилась. Свёрток характерно булькнул.

- Славных ночей! - расстроенными голосами поздоровались вразнобой рабочие.

- Так, - нахмурился Трощ, хотел было по привычке почесать один из подбородков, но передумал и вместо чесанья побарабанил пальцами по животу. – Так, решили, значит, после рабочего дня выпить на рабочей же территории?

- Да, господин горовождь, - сказал обладатель свёртка, выборочно растягивая гласные и внимательно разглядывая землю под ногами, - мы немного решили выпить... Просто у Волькеронота дочка вчера родилась. Вот, мы и решили немного выпить.

"Несмотря на большую разницу во многих аспектах жизни, видимо, пьяницы на всех планетах одинаковы", - подумал Верум.

- Что, что вы решили? - с отеческим добродушием переспросил мэр, поглаживая пуговицу на огромном своём животе. – И на рабочей территории? Напились бы, подрались, поломали что-нибудь. И головы бы себе обязательно проломили, а Ярморочная поляна ещё не обустроена, беговая конструкция не приготовлена должным образом. Кто обустраивать-то будет, строить кто будет с проломленными головами? Я что ли? А у нас, между прочим, в городе уважаемые господа важные земляне обитают, а вы тут ешьчи пьёте на рабочей территории.

- Так мы немножечко, господин горовождь, немножечко, дочка-то маленькая ведь, только родилась, - залебезил муслин, подняв на Троща красные слезящиеся глаза и между тем понемногу перемещая свёрток за спину. Свёрток предательски булькнул.

- И сразу прятать, - укоризненно заметил вождь, - и сразу прятать. А ведь, Плимч, я тебя знаю. И отца твоего знаю. Он у меня на ферме года три работал... И матушку твою знавал. У вас вся семья такая. Вечно вы прячете что-нибудь. А ну разворачивай, показывай, что там у тебя в тряпицу завёрнуто. Не люблю я, когда прячут.

Один из приятелей Плимча, не сдержавшись, пьяно хихикнул.

- А тебя как звать? - спросил Трощ.

- А я и есть Волькеронот, - ответил муслин.

- В некотором роде, зачинщик, значит? - усмехнулся Трощ.

- В некотором роде, - согласился муслин.

А Плимч раскрыл свёрток, обнажив большую, заткнутую пробкой стеклянную бутыль с мутно-коричневой жидкостью. Мэр подозвал одного из солдат и приказал отнести бутыль в его, Троща, дом.

- Вот, - назидательно сказал мэр, - а твоя дочь, Волькеронот, подрастёт, сама сможет выпить… и вообще, отправляйтесь-ка вы домой спать, завтра на работу, а у вас для оркестра ещё ничего не готово. Идите, идите... увижу в городе, оштрафую.

И троица, вразнобой поклонившись и попрощавшись с мэром и землянином, побрела прочь.

- Построже бы с ними надо, - умиротворённо произнёс Трощ. - Мне бы ещё научиться туристов заманивать…

Проведав, как идёт подготовка к Фермерской Ярмарке, Трощ свозил Верума к закрытой огнекаменной шахте. Благодаря этому месторождению Гимгилимы достигли сегодняшнего уровня развития. Вход же в шахту завалили после того, как двое детей, брат с сестрой, отправились внутрь и больше не вернулись.

Немного рассказал Трощ и о войне с гутами, в которой сам принимал участие, командуя взводом пехоты. В Гимгилимах, сказал горовождь, если господину важному землянину интересно, живут и другие ветераны войны, среди которых есть и офицеры. Вот они могут рассказать о войне куда лучше него, "косноязычной деревенщины". Проехали они и мимо пурпурно-малинового здания с вывеской «Королевы маток мадам Притёртеры». И мэр заметил, что к гимгилимским маткам с самого Яздаа клиенты приезжают по праздникам. Вы бы тоже заглянули, уважаемый господин важный землянин, не пожалеете. Верум сказал, что заглянет и подумал, что совет горовождя заглянуть в бордель прекрасно дополняет приглашение прогуляться по кладбищу после плотного обеда.

Вечером Трощ довёз Верума до сонодома Чикфанила. Напоследок горовождь сказал, что всегда рад видеть уважаемого господина важного землянина в вождедоме или в гостях. На том и расстались.

Около гостиницы Верум увидел «красотку» Михудора. «Усатый приехал, чего ему нужно?» - подумал Верум. Поздоровавшись в холле с Чикфанилом, стоявшим за своей конторкой и листающим бумаги с записями, Верум заглянул на кухню и застал там повара, весело нарыкивающего у большого открытого холодильника, в котором чем-то шуршал. Верум спросил перекусить. Повар отвлёкся от холодильника, вытер руки о передник и сказал, что сейчас принесёт. Верум поблагодарил и дождался повара в столовой за одним из столов. Повар вернулся с подносом, на котором уместил пять тарелок с разными кушаньями и два кувшина с горячим чаем и горячим вином. Поставив поднос перед землянином, повар ещё раз вытер руки о передник и ушёл на кухню нарыкивать и рыться в холодильнике дальше.

Только при виде еды Верум понял насколько проголодался после городских и загородных авто и пеших прогулок в компании горовождя. Он выбрал две тарелки со знакомым ему мясом и опустошил их, запивая горячим сладким и крепким чаем. Сначала он хотел запить ешьчи, но, отпив немного на пробу, понял, что горячее крепкое грибное вино обладает слишком уж специфическим вкусом, и выбрал чай.

Насытившись, Верум поднялся по лестнице на второй этаж. По пути он встретил Михудора. Усатый имел довольный вид человека, ставшего на пару шагов ближе к заветной цели и имеющего все шансы стать ближе ещё на пару шагов. Михудор приподнял шляпу, сказал «Моё почтение!» и энергично сбежал по ступенькам вниз. Верум проводил усатого подозрительным взглядом. «Не к добру он такой довольный, не к добру», - подумал он.

Зайдя в номер, он обнаружил, что стены, пол и комнаты обиты чем-то мягким и прочным наподобие войлока. Верум пригладил материал пальцем и потыкал в него. Довольно толстый слой. Теперь номер походил на изолятор в психушке, какими их показывают в фильмах. Улит вытащил оба матраса из шкафов, сложил их в одну стопку возле стены, напротив двери, а сам уселся сверху, упёршись спиной в стену, и что-то ел из розового кулька у себя на коленях.

- Что это? - спросил Верум, пробуя отколупнуть материал кончиком ногтя.

Не получилось, лишь несколько ворсинок порвал.

- Чикфанил распорядился, - сказал Улит. - Это звукоизоляция. Теперь по ночам не будет слышно его дегенератской музыки.

- Понятно, и то дело. Как прошёл день? – спросил Верум, стаскивая ботинки. – Хоть бы окно открыл.

И подойдя к окну, распахнул его. Сквозняк с улицы стал нагонять свежего воздуха.

- Весь день я провёл в библиотеке, - сказал Улит. – Я отыскал книги Слунца и начал их читать, а ещё я провернул очень выгодное дельце.

У Верума перед глазами возникло довольное лицо Михудора.

- Да? И какое же?

- Приходил Михудор, и мы с ним договорились, - сказал Улит, достал из кулька чёрную круглую конфету, съел её, облизался и беспечно махнул ногой, недостающей до пола. – Ему были нужны деньги на экспедицию: на проводника, помощников, разные припасы и прочие штуки. Я дал ему денег, а он взамен пообещал принести мне медьебнскую книгу. Медьебны - это местные дикарские племена. Они живут в лесу. До ближайшего племени ходьбы пару недель, так сказал Михудор. На машине, говорит он, туда не проехать. А с таможней он договорится через знакомых.

От неприятного предчувствия у Верума дёрнулся глаз.

- И сколько же денег ты ему дал? - спросил он, моргнув.

- Ерунда, – сказал Улит таким тоном, что у Верума дёрнулся второй глаз. - Кстати, я подстраховался. Михудор ведь работает строителем возле космодрома, правильно? Так вот, я сказал ему, что если ты меня обманешь, то я тут же сообщу твоему начальству, и тебя тут же отправят на Землю. Он, конечно, заверил меня, что на Яппе земляне не должны обманывать друг друга, но я ему не поверил, поэтому стоило подстраховаться. Он вроде как испугался и сказал, что не хочет возвращаться на Землю.

Улит вытащил из кулька ещё один чёрный кругляш, поглядел на конфету и сунул её в рот.

- На экспедицию… - пробурчал Верум, доставая из шкафа полотенце, мыло и шампунь. Полотенце он закинул на плечо. – Так сколько же этот усатый пройдоха выпросил на, как он выразился, экспедицию?

- Сто тысяч ерджи, - сказал Улит и сунул в рот очередной чёрный кругляш. – Небольшая сумма, в принципе.

Верум застыл перед шкафом. От названной суммы у него дёрнулись два глаза одновременно, а шампунь с мылом выскользнули из ослабевшей руки и беззвучно упали на пол, обитый мягким и прочным материалом наподобие войлока.

Мы приехали в Гимгилимы с пятьюстами тысячами ерджи, - медленно и доходчиво произнёс Верум. - Много тебе читать?

- Месяца за два управлюсь, - сказал Улит и съел конфету. - Чего ты мыло с шампунем на пол роняешь? Что-то случилось?

- Нам два месяца здесь жить, - стараясь не сорваться на крик, сказал Верум, - а ты к вечеру первого же дня умудряешься сделать так, чтобы у тебя осталось меньше четырёхсот тысяч ерджи.! А нам ещё нужны деньги на обратный билет. Вот что случилось!

И тут вся злость на этого наивного идиота полностью испарилась. Стоило бы догнать Михудора, но, подойдя к окну, Верум увидел, что «красотки» усатого пройдохи уже нет. Не удивительно…

- Да, - сказал Улит, - но у меня гарантии.

При словах "у меня гарантии" Верум расхохотался.

- Чего смешного в моих словах? – недоумённо сказал Улит и протянул одну из конфет Веруму. – Это фьежье, хочешь? Очень вкусные.

Верум, перестав хохотать, вытаращился на Улита.

- Фьежье? - переспросил он и расхохотался с новой силой.

- Да что с тобой, Верум? – Улит даже спрыгнул со своего матрасного трона и подошёл к Веруму с конфетой в руке и розовым кульком, прижатым к груди.

Отсмеявшись, Верум взял конфету из ладони Улита и раздавил её на две части. Чёрная глазурь скрывала нечто белесое и желеобразное.

- Это вкусно, - сказал Улит. – Попробуй, не пожалеешь. Я купил в «Сладкой лавке», продавщица посоветовала. Фьежье делают из глазури и чего-то вроде желе, как я понял. Продавщица не очень хорошо владела своим родным языком. И как таким безграмотным доверяют отпускать товар?

Губы Верума медленно растянулись в злорадной ухмылке.

- Мне мэр тоже рассказывал про фьежье, и вполне грамотно, со знанием дела, - сказал он. - И уж я-то знаю, из чего делают начинку для этих круглых конфет. Я даже видел кучку гниющих водорослей, в которых копошится эта начинка.

Уголки рта Улита опустились вниз, а нижняя губа искривилась, словно сын известного писателя собрался разреветься.

- Ч-что ты сказал? – выдавил он. – В-водится? В куче гниющих водорослей? Но ведь та продавщица сама, при мне, съела одну конфету.

- Конечно, съела, муслины любят червей, - хладнокровно сказал Верум и поднёс половину конфетины к самому лицу Улита так, чтобы тот смог как следует разглядеть белесую желеобразную начинку. - А вот это кусочек червя.

Затем он бросил раздавленную конфету в кулёк Улиту, поднял мыло с шампунем и вышел из гостеквартиры, но Улит, пулей вылетевший из номера, сбил его с ног и с носорожьим удаляющимся топотом умчался в коридорную даль. Его рвало на ходу.

 

ГЛАВА 4

НЕУДАЧНОЕ НАЧАЛО

Едва не столкнувшись на лестнице с Верумом, Михудор приподнял шляпу, поздоровался и сбежал по ступенькам вниз. "Как хорошо, что этот Верум вернулся после завершения сделки. Поумнее кучерявого будет, мог всё дело обломать", - думал он, покидая гостиницу.

Для Михудора всё складывалось более чем удачно. Как долго он ожидал подобной возможности для воплощения своей задумки в жизнь, а тут всё на блюдце подалось. И Улит оказался наивным простачком. Начальнику космодрома он пожалуется в случае чего... Обратно на Землю его отправят... Михудор усмехнулся подобной наивности. Да захоти он, его давно уже не было бы в Гимгилимах, и чёрт с ним, начальником космодрома, а открыть бар можно в любом муслинском городе любой части Материка. Завтра, кстати, стоит смотаться в стройгородок и взять пару недель за свой счёт, если всё сложится.

Получив деньги, Михудор разложил их в заранее приготовленные пакеты, а пакеты рассовал по внутренним карманам, которых у него имелось четыре. Он завёл "красотку" и предусмотрительно отъехал на несколько зданий подальше, чтобы машину не было видно из гостиничных окон. "Верум может и вдогонку бросится, а увидит, что машины нет, передумает", - подумал Михудор и заглушил мотор. Не откладывая в долгий ящик, следовало разыскать Гумбалдуна, чтобы рассказать о предстоящей экспедиции, переночевать у него, а завтра навестить Ретрублена, если он, конечно, в Гимгилимах, а не пропадает в лесах. В них здоровяк следопыт проводил большую часть времени с весны по начало осени, главным образом, охотясь на зверей.

Если Ретрублен ещё не вернулся, то плохо. На следующей десятине, после Фермерской ярмарки, наступают первые дни осени, а по холодку особо в лесу не погуляешь. Так что лучше с началом экспедиции не затягивать, а где искать медьебнов, как и сколько времени до них добираться, один Ретрублен ведает. Лучшего проводника Михудор не знает и вряд ли когда-то узнает. Обидно было бы ждать до весны, имея необходимую сумму наличных в кармане, да и с работой на космодроме можно распрощаться, так как Улит, не дождавшись медьебнской книжонки, которых у дикарей никогда не было (на то они и дикари), - а возвращать деньги Михудор не собирался, - расскажет обо всём Лергену. Впрочем, это как раз и всё равно. Имея сотню тысяч ерджи, Михудор как-нибудь перезимует.

Да, можно было бы зимой заняться поиском подходящего помещения и оборудовать его под питейное заведение или перекупить один из действующих баров, если какой отыщется на продажу, но сначала необходимо узнать рецепт изумительного самогона медьебнов, ведь именно он служит основой для всей задумки Михудора с покупкой бара. Просто открывать ещё одну питейную в Гимгилимах бессмысленно. Нужна, как говорится, своя фишка, свой магнитик для притягивания постоянной клиентуры. Обычных баров и так хватало. А вот если открыть питейную, торгующую горячительными напитками особого свойства, приготовленными на основе медьебнского самогона, да держать в секрете, что самогон медьебнский, разбогатеть проще простого.

Год назад, когда Михудор ещё жил со своей мадам в Гимгилимах и только-только познакомился с Гумбалдуном, тот привёл его в свою берлогу и угостил самогоном медьебнов, дикарей, живущих в лесах по всему Материку. Медьебнский самогон же ему доставлял Ретрублен за определённую плату, который в лесных походах зачастую навещал одну из деревушек дикарей и даже в чём-то им помогал. На запах и вкус самогон был просто изумителен и даже пьянил по-особому. У выпившего пару стаканчиков самогона возникало чувство, словно тело поднялось в воздух и парило над землёй. При этом думалось легко и приятно, а сознание испытывало нечто вроде эйфории. Ни ешьчи, ни другие алкогольные напитки, известные Михудору, ничего подобного не вызывали. От них только мозги начинали возбуждённо звенеть и вибрировать, вызывая чувство острой нехватки приключений на задницу, желания поболтать, едва выговаривая слова, или посидеть в одиночестве и пофилософствовать, пялясь в одну точку, пока не завалишься спать. Поэтому Михудор особенной тяги к спиртному не испытывал, так как оно влияло на него именно так. Вот на Гумбалдуна, похоже, спиртное влияло несколько иначе, так как он пил почти всегда, но тоже предпочитал медьебнский самогон другим видам алкоголя, выделяя его вкусовые качества, способность "по-особенному влиять на организм" и то обстоятельство, что от него на утро почти никогда не трещала голова и не так сильно мучило похмелье, конечно, если не перебирать, а перебирал Гумбалдун при малейшей возможности.

Нюанс заключался в том, что о волшебном самогоне мало кто слышал по причине жуткой ненависти муслинов к медьебнам. Гумбалдун и сам не знал, откуда у его народа такая неприязнь к лесным дикарям. Обычно он говорил, что так "сложилось исторически" или что это "исторически неоспоримый факт". Это в пьяном состоянии, а в трезвом ему было совершенно чихать на причины ненависти муслинов к медьебнам. Впрочем, почему - как раз было и неважно, важно было само наличие неприязни муслинов к лесным дикарям. Большинство муслинов считали их и всё связанное с ними мерзким, гнусным и отвратительным. Так люди относятся, например, к мухам, клопам, тараканам, назойливой рекламе и часто обрывающемуся интернет-соединению. Но если люди терпеть не могут насекомых, назойливую рекламу и неустойчивое интернет-соединение по понятным причинам, то муслины, относящиеся к медьебнам, словно к прокажённым, вряд ли смогут ответить на вопрос о причине подобной ненависти. Просто так сложилось и так принято, скажут они. "Этот Улит же историю муслинов изучает, - подумал тут Михудор, - может, откопает в книжках причину, почему муслины так невзлюбили бедных медьебнов. Надо будет после экспедиции поинтересоваться у него. Лишняя информация никогда не бывает лишней".

Так вот, медьебнский самогон обрёл заслуженную популярность среди военных муслинских армий, в числе их был и Гумбалдун, который служил с Ретрубленом в одной части. Гумбалдун ещё во время Последней Войны оценил дикарский самогон, когда вместе со своими товарищами бегал с баклагами и канистрами в лесные деревушки, если расположение оказывалось неподалёку от них. Сами солдаты не особенно распространялись среди гражданских о своей любви к дикарскому алкоголю. Подобное признание равнялось признанию какого-нибудь важного чиновника Земли в том, что он регулярно навещает шлюх и нюхает кокаин. В общем, ничего кроме неприятностей не сулило. Командование, конечно, знало о слабостях подчинённых, но тоже помалкивало. А кому понравится, если станет известно, что его подчиненные делают что-то непристойное и грязное, а он ничего с этим поделать не может?

Такая вот непростая геополитическая обстановка, которой и решил воспользоваться Михудор, всегда ощущавший в себе склонность к аферам и заботе о своём будущем.

Оставалось несколько проблем. Во-первых, наличие Ретрублена в Гимгилимах. Во-вторых, его согласие на участие в экспедиции. Михудор несколько раз виделся с ним и понял, что его с зеленокожим великаном роднит общая любовь к деньгам. Только бы застать следопыта дома, а за ценой Михудор не постоит. С Гумбалдуном всё было куда проще. На участие в экспедиции он, разумеется, согласится и, разумеется, не бесплатно. Гумбалдун хоть и прослыл городским пьяницей, но он далеко не дурак и стреляет, как бог вестернов, чем прославился ещё будучи сержантом в 187-ой артиллерийско-пехотной армии муслинов. По крайне мере, при Михудоре он ни разу не промахивался, когда подбивал из своего шестизарядника пролетающих мимо берлоги птиц себе на завтрак, обед и ужин. А хороший стрелок в экспедиции по лесам Материка всегда пригодится. В них всякой твари по паре с избытком... Сам-то Михудор не мог похвастаться подобным умением. Главное, проследить, чтобы Гумбалдун не напивался в походе. Или хотя бы не сильно.

И ещё один пустячок. Неизвестно, как отреагируют на предложение Ретрублен с Гумбалдуном, когда узнают, что они оба принимают участие в экспедиции. Дело в том, что Ретрублен с Гумбалдуном терпеть друг друга не могут. Гум называет Ретруба вредным зазнайкой-переростком, думающим, что больше его о лесах никто не знает, а Ретруб называет Гума бесполезным пьяницей, думающим, что его ещё кто-то уважает. Какая ирония судьбы, лучшие в округе стрелок и следопыт не слишком ладят между собой, а ведь нужны они оба.

Однако Михудор предпочитал решать проблемы по мере их возникновения. А для начала не мешало бы отыскать Гумбалдуна. Улит говорил, что видел его утром у маточного дома, а сейчас стоило проверить в столь любимой Гумом "Грибной слизи", которая как раз располагалась через дорогу от гостиницы.

К дверям питейной Михудор подошёл как раз в тот момент, когда они раскрылись, и из них, махнув своим хищно набухшим тёмно-оливковым естеством, выпал 80-летний Гумбалдун собственной персоной со спущенными штанами. Средняя продолжительность муслинской жизни - 120 лет. На пенсию ветераны Последней Войны (и мужчины, и женщины) за заслуги перед Родиной в плане присвоения земель гутов через истребление самих гутов выходят раньше других, в 75 лет, и, предоставленные сами себе, отправляются в свободное плавание. Кто-то продолжает работать, а кто-то, наподобие Гумбалдуна, нередко становится одним из промежуточных звеньев в цепи обращения алкоголя в ерджи. Многое осталось позади в жизни Гумбалдуна: школа, работа на фермах, 20 лет войны, 25 лет работы на скотобойне, а впереди только безоблачные десятилетия запоев и закономерная смерть.

У каждого свой выбор. Гумбалдун выбрал жизнь пьяницы, что в значительной степени повлияло на то, что сейчас он второй раз за день был выброшен на улицу со спущенными штанами и натягивал их поспешно настолько, насколько позволяли ему три литра выпитого с утра ешьчи средней крепости в 10-12 градусов. По меркам своего народа Гумбалдун, скандальный и крепкий старик, хоть и имел изрядную плешь и поседевшие на висках волосы, находился в самом расцвете сил и посему нещадно растрачивал этот расцвет на употребление спиртного, купленного на заслуженную пенсию.

На улицу выглянул один из вышибал "Грибной слизи", сурово посмотрел на 80-летнего пропойцу, потёр наливающийся фиолетовым синяк у себя на скуле и сплюнул на землю. "Редкий вышибала может выбросить Гумбалдуна, оставшись без отметины напоследок", - подумал Михудор. Гумбалдуну тем временем удалось справится с пуговицами и ремнём. Пошатываясь, он шагнул к вышибале.

- Как смеешь ты, сопля, - угрожающе начал закатывать рукава Гумбалдун, - выбрасывать меня со спущенными штанами?! Меня, ветерана скотобойни и мясника войны?!

- Иди отсюда по-хорошему, Гум, - миролюбиво посоветовал вышибала, имеющий неуловимое сходство с сооружением из кубиков разной величины с округлыми гранями. - Не вынуждай военных звать.

- А, Михудор, ты ли это, засранец?! - переключился на землянина Гумбалдун и полез обниматься.

- Что Гум на этот раз натворил? - спросил Михудор вышибалу, когда Гумбалдун наконец отлепился от него, едва не удушив густым запахом перегара.

- Пытался завалить Ашвин за барную стойку и там овладеть ею, - мрачно сказал кубиковидный вышибала. - Лучше уводи своего приятеля. Он немного не в себе.

- Это точно, - сказал Михудор. - Нужно быть немного не в себе, чтобы захотеть напасть на женщину, которая в три раза тебя тяжелее. Ничего хоть не разбил?

- Нет, не разбил, но Ашвин хотела ему голову разбить и оторвать причиндалы. Сегодня в "Грибной слизи" ему лучше не появляться.

- Нужна она мне! - заявил Гумбалдун. - Между ног у неё слизь!

- Кретин, - сказал вышибала и вернулся в бар.

- Значит, пенсию ты получил, - заметил Михудор.

- Ага, после обеда на почту заглянул и получил.

- И сразу напился.

- Почему сразу? Не сразу... Сначала к Притёртере заглянул, долг отдал, а потом и напился.

- А Чикфанилу заплатил за разбитое стекло?

- Чикфанилу? Не, ему не заплатил. А он что, помнит кто стекло разбил?

- Помнит, - заверил Михудор. - Ну, пошли до гостиницы, за окно расплатишься, а у меня к тебе предложение есть.

Михудор, памятуя о Веруме, решил благоразумно не заходить в гостиницу, а обождать Гумбалдуна на улице. Спустя некоторое время, за которое едва можно успеть выкурить сигарету, вышел Гумбалдун и злобно посмотрел на Михудора.

- Теперь ты мне должен выпивку! - заявил ветеран скотобойни.

- С чего вдруг? - поинтересовался Михудор.

- С того вдруг, что Чикфанил и не помнил, кто окно разбил. Я ему ерджи даю, а он клешню свою протянул, деньги сцапал, а потом только удивился и спрашивает, за что? Я ему, делать нечего, объясняю - за разбитое стекло. А он - точно-точно, а я, говорит, и забыл, кто мне стекло разбил. Может, говорит, ещё за второе сразу рассчитаешься? А я - за какое второе? А Чикфанил говорит, ну, мало ли, опять разбить захочется окно, а у тебя уже всё оплачено будет. И своим противным скрипучим смехом закудахтал. Вот старый хрен! А ты, Михудор, выпивку гони!

- Погоди, я чего-то не догнал, почему я тебе выпивку должен?

- Ты наврал, что он помнит, а он не помнит! Я мог и не отдавать долг, а отдал!

- Отдал, и молодец. Теперь Чикфанил уважать тебя будет.

- Ага, если не забудет. Да и далось мне его уважение. А с тебя бутылка грибного!

- Лады, - сказал Михудор, подумав, что всё равно у мясника войны ночует, так чего бы и не купить бутылочку ешьчи и не распить вино с приятелем, ибо кто к Гумбалдуну приходит, трезвым не возвращается. - Ретруба не видел, дома он?

- Понятия не имею, - с ненавязчивой неприязнью в голосе ответил Гумбалдун, - где этот полудурошный здоровяк шляется. Скоро совсем отупеет со своими лесами.

- Завтра надо будет заглянуть к нему. А сейчас поехали к тебе, в твоей берлоге переночую.

Дом Гумбалдуна, она же Гумбалдунская берлога, был похож на одноэтажную раскисшую перевёрнутую калошу в засохшей бордово-коричневой грязи. Подойдя ближе, можно было понять, что за грязь были приняты бордово-коричневые стены и бордово-коричневая крыша. Складывалось впечатление, что в комковатой краске предварительно размешали несколько пирогов, пяток караваев и поднос пирожков с крупно порезанными водорослями.

Прошлым летом, в очередной раз вложив почти всю пенсию в развитие питейного дела в Гимгилимах, Гумбалдун остался к концу третьей десятины на бобах, а пенсию ему начисляли раз в три десятины: министерскую и заработанную на скотобойне. И когда пришла пора обновить облик выцветших на солнце и потрёпанных ветром и дождём стен и крыши, он решил сам сделать краску и купил два мешка самого дешёвого красочного порошка, выбрав бордовый и коричневый. Порядком измученный несколькими литрами ешьчи, ветеран скотобойни, стараясь следовать инструкциям, налил тёплой воды в тазы с краской и начал мешать. Отвлёкшись предварительно на канистру с вином, он добавил порошка, перепутав ёмкости, отчего месиво в обоих тазах приобрело уникальный бордово-коричневый оттенок. Гумбалдун хотел с досады ночью вылить содержимое кому-нибудь в открытое окно (это ему показалось очень весёлой затеей, в особенности, если кто-нибудь на момент выливания спал под этим окном), чтобы окна лишний раз по ночам не открывали, но передумал. Денег-то больше не было, а красить надо. И ушёл спать. А утром покрасил крышу и стены наполовину размешанной бордово-коричневой краской, которая по количеству комков не уступала плохо сваренной манной каше.

Внутри берлога, как полагается берлоге, выглядела берлога берлогой и состояла из одной комнаты, одной комнатушки, небольшой кухоньки с плитой-печкой и душевой, в которой помещалась только лохань В наполненной горячей водой лохани вполне можно было понежиться, если при этом свесить руки и ноги через края, а голову откинуть на подушку, привязанную к придвинутой табуретке. Все помещения разделялись между собой стенами из прочного картона с бетонной прослойкой и деревянных реек. Свою берлогу с земельным участком, ограждённым местами поваленным и частично выкрашенным остатками бордово-коричневой краски забором, Гумбалдун получил от министерства в награду за участие в Последней Войне и личные заслуги в успешно проведённых военных операциях. Такой же дом в паре кварталов от берлоги имелся и у Ретрублена.

Гумбалдун зажёг несколько масляных фонарей, и Михудор осмотрелся. С его последнего визита в берлоге прибавилось тряпья на полу, диван лишился маренового шерстяного пледа и сильно сдал после столь тяжёлой утраты: надорвал себе одну подушку и пустил трещину по подлокотнику. Выгнутую спинку пересекал тонкий мокрый след с крапинками по краям. Окно закрывала занавеска из серой тюли, висящая на рыжем карнизе.

- А плед куда дел? - спросил Михудор. - Красивый был плед.

- Заложил за канистру вина в кабаке "Мясоход в трусах". Немного ерджи не хватило, - сказал Гумбалдун. - Долг я так и не отдал, а плед теперь висит в том кабаке с надписью "Возвращай долги вовремя". Проходи на кухню, чего встал?

На кухне Михудор уселся на расшатанный стул за расшатанный стол. Гумбалдун подпёр ножку стола деревяшкой и снял с полки два стакана.

- Последние летние денёчки проходят, - сказал он, откупоривая одну из трёх купленных по пути бутылок с вином.

- Вот поэтому и нужно, чтобы Ретруб дома был. Ещё десятины полторы и для экспедиции станет слишком холодно. Ждать до следующего года при наличии финансов не хотелось бы.

- На экспедицию? Это про которую ты говорил? К медьебнам? Узнать рецепт их самогона? - навострил уши Гумбалдун. Его рука, разливающая из бутылки вино по стаканам, замерла на долю секунды.

Михудор вкратце рассказал, откуда у него деньги, несколько изменив некоторые детали.

- И вот так просто этот кучерявый отдал тебе тридцать тысяч? - изумился Гумбалдун.

- Ну, я пообещал ему принести исписанную бумагу медьебнов.

- У них же нет никакой исписанной бумаги.

- Нет, - сказал Михудор, отпивая из стакана ешьчи и вытирая усы, - но кучерявый об этом ведь не знает, а уж какой-нибудь кусок коры, исцарапанный их закорючками, я ему добуду. Ты вроде говорил как-то, что самое важно они записывают на коре?

- Говорил-то говорил... Хм... А ты хитрец, Михудор!

- Да я обычный, просто очень уж хочу свой бар открыть, единственное питейное заведение на Яппе, торгующее самым качественным алкоголем! Ну или что-то в этом духе. Удивительно, что ещё никто из муслинов до такого не додумался.

- Предрассудки,- сказал Гумбалдун. - Да и кому до такого додумываться? Кто о медьебнском самогоне знает? Только мы, солдаты, а болтать об этом не особенно охота. Среди муслинов о медьебнах говорить не принято.

- Да что же они такого вам сделали? С чего вы их так невзлюбили?

- Без понятия. Я только одно могу сказать, давно это произошло, а простить медьебнов до сих пор не можем.

- Так они виноваты в чём-то перед вами?

- Так ты сам посуди, если отношение к медьебнам такое, наверняка в прошлом чем-то перед нами провинились... я так думаю.

Расправившись с бутылкой, Гумбалдун, с утра не прекращающий пить, ушёл дрыхнуть, а Михудор остался на кухне немного поразмышлять в одиночестве, пока в фонаре не закончилось масло и он не потух. Оставив полбутылки на завтрашнюю опохмелку Гумбалдуну и убрав свою, пустую, в пакет с мусором, Михудор тоже отправился спать, нашаривая руками по стене впотьмах. Отыскав на ощупь нечто похожее на матрас и нечто похожее на одеяло, Михудор улёгся спать, так и не отыскав ничего похожего на подушку. Землянин закрыл глаза. В соседней комнате храпел ветеран скотобойни.

А утром Михудор проснулся от звука выстрела и вопля Гумбалдуна.

Старик ввалился в комнату с подстреленной красноперой птицей, которую держал за лапы перед собой на вытянутой руке. Он был бодр и подвижен, словно и не пил вчера с утра пораньше и до самой ночи. Голова убитой безжизненно болталась. Гумбалдун подержал дичь перед разбуженным Михудором. Один чёрный глаз птицы был открыт, а другой ехидно прищурен, будто красноперой перед смертью открылась какая-то важная и сокровенная истина, и она успела насладиться сознанием того, что её зеленокожему убийце эта истина пока ещё не открылась и вряд ли когда откроется, даже если его так же подстрелят.

- Вставай, лентяй! - сказал Гумбалдун. - Бульон на завтрак сварю.

Михудор поднялся, закатал нечто похожее на одеяло в нечто похожее на матрас и отправился на кухню. Гумбалдун, усевшись за стол с расшатанной ножкой, выщипывал у добычи перья, не забывая присасываться к бутылке, оставленной Михудором. В ней ещё оставалось немного вина, и ветеран скотобойни предложил выпить. Михудор отказался, поставил на горячую плиту чайник и сходил на двор ополоснуться из умывальника. Когда он вернулся, Гумбалдун как раз закончил с ощипыванием и тянулся за ножом, лежащим возле плиты, намереваясь разделать дичь. Задетая его ногой, из-под стола выкатилась пустая бутылка.

- Так ты уже и в магазин сбегал, и почти литр вина высосать успел? - изумился Михудор.

- И красновку подстрелил, - добавил Гумбалдун, отрезая ехидно прищурившейся птице голову. - А чего тут такого? Я почти всегда так утро начинаю.

- Со мной в экспедицию хочешь? Ретрублен хоть и хорошо стреляет...

- ...а я лучше и никогда не промахиваюсь...

- ...а второй стрелок всегда пригодится. Да и опыт у тебя походный имеется. Ты ведь говорил, что во время Последней Войны чуть ли не треть Материка прошёл.

- Было дело, чего скромничать. А в экспедицию с тобой пойду. Кто же от возможности подзаработать откажется? Может, повезёт, убью кого. С войны никого толком не убивал. Птицы и скот не считаются.

- Сколько?

- Тысчонки три, чего скромничать. Мне деньги нужны. Пенсии едва хватает, бывают дни, когда одними птицами питаюсь.

- Три?! - Михудор наглядно чуть не пролил кипяток мимо кружки. - У меня самого денег в обрез, а ещё с Ретрубленом договариваться, если повезёт и он дома будет. А ты бы пил поменьше, тогда бы и денег хватало.

- Эх! - Гумбалдун воткнул нож в ощипанное тело красновки. - Чешуя не дай пропасть! Ради нашей дружбы только - две тысячи ерджи. И ни монетой меньше! Ещё неизвестно, сколько до этих медьебнов добираться. И учти, мне Ретруба всю твою экспедицию терпеть. Мнит о себе слишком много. Да у него рожа постоянно такая, будто бы без его участия в Последней Войне мы и гутов бы не победили.

- Договорились. Теперь вари свой бульон, поедим и навестим следопыта. От него всё зависит. Лишь бы дома оказался.

Свой дом Ретрублен получил от министерства за те же заслуги, что и Гумбалдун, и сначала их дома выглядели одинаково. Только вот с кругами дом мясника войны превратился в бордово-коричневую берлогу с одним окном, наглухо заколоченным досками, а следопыт ежекружно красил стены своего дома ахроматическим серым, а крышу карамельным и пристроил крыльцо с верандой. Раньше у ветерана скотобойни тоже была веранда, но он разломал её кувалдой в одну из пьяных ночей от злости, когда Ашвин не захотела давать ему выпивку в долг. К тому же Ретрублен на своём участке построил сарай, выкопал ледник с погребом и выращивал синие водоросли в небольшом пруду. Так что оба дома иллюстрировали, если не полную натуру своих хозяев, то их характеры вполне точно. Ретрублен довёл свои владения до ума. Гумбалдун тоже довёл свои владения, но только до противоположного понятия.

Михудор с Гумбалдуном поднялись на крыльцо, и Михудор позвонил в дверной колокольчик.

- Ты громче звякай, - подсказал Гумбалдун, - а потом ещё кулаком постучи и ногой вдобавок, а то старый хрен не услышит. Может, оглох, как я надеюсь.

- А твое тело и огню не предадут - червям скормят. Только вот черви тебя, насквозь провонявшего спиртом, жрать не станут. Хо-хо!

Через калитку, с заднего двора, к ним вышел Ретрублен. Следопыт впечатлял и своим ростом, и шириной плеч. Он был выше Михудора на полторы головы, а за его плечами могли уместиться почти два Гумбалдуна. При всё этом назвать Ретрублена толстым язык не поворачивался. Как впрочем, и стройным. Великан был одет в кожаные штаны, плотную рубашку и белый хлопчатобумажный фартук, создававший заметный контраст с тяжёлым взглядом серых глаз и обветренным, грубым лицом, черты которого, не особенно стараясь, словно бы вытесали из тёмного-зелёного камня. В общем, красавцем Ретрублен не был, но впечатление производил и без этого.

"Сейчас начнётся", - подумал Михудор и поздоровался со следопытом.

- Ты чего, старый башмак, передничек напялил? - хихикнул Гумбалдун. - Печенья решил домашнего испечь да с молочком парным откушать? Хе-хе-хе!

- В отличие от тебя, Гум, - сказал Ретрублен, - я стираю свои шмотки.

- Старый зануда, остроигольником тебе в глаз!

- Заткнись, - беззлобно отозвался Ретрублен и пригласил в дом.

Он провёл гостей на кухню, так как "у него варился суп", взял черпак и помешал в кастрюле. Размеры черпака и кастрюли явно намекали на отличное самочувствие и превосходный аппетит здоровяка. От нагретой плиты исходил ощутимый жар, поэтому окно было открыто нараспашку.

- Смотрю, не проткнул ещё тебя шальной клыкач насквозь, - начал Гумбалдун, давно не видевший старого приятеля и бывшего сослуживца и явно соскучившийся по нему.

- Не родился ещё такой клыкач, - ответствовал Ретрублен. - В округе объявился один, слыхали о таком?

Но Михудор с Гумбалдуном о таком не слыхали, и Ретрублен продолжил:

- Скотинку таскает, фермеры жалуются, облавы устраивают, а поймать не могут, дуралеи... Если наш горовождь за клыкача награду додумается объявить, то, может, покажу этим растяпам, как нужно охотится на хищников.

Гумбалдун тут же развил тему:

- Так на клыкача в этом беленьком передничке и иди. Ха-ха-ха! Отличную шутку я выдумал! И бантик на башку повяжи!

Ретрублен нахмурился. "Похоже, Гум всё-таки задел одну из толстых струн души следопыта", - подумал Михудор, ожидающий удобного момента для рассказа об экспедиции.

- Помолчал бы, жалкий пьянчужка, - недовольно ответил Ретрублен. - Как на фронте был шутом в мундире, так им и остался, только мундир с медальками на гвоздь повесил. На самое видное место.

И великан отвернулся помешать в кастрюле.

- Зато стреляет хорошо, - заметил Михудор.

- Ага, - согласился Гумбалдун, который встал позади Ретрублена, вытащил свой шестизарядник и теперь целился пистолетом в затылок следопыта. – В упор точно не промахнусь. Если этот переросток не изволит взять свои слова по поводу шута в мундире назад, я расплескаю его мозги по стенкам, если будет чему расплёскиваться.

- Гум, ты рехнулся?! – вскричал Михудор.

- Ничуть, - бросил Гумбалдун.

Ретрублен, перестав мешать в кастрюле, зачерпнул из неё и попробовал.

- Сварился, - невозмутимо сказал он. – Думаю, мозги в этом супе явно лишние. Привкус испортится.

- Я не шучу, Ретрублен, - сказал Гумбалдун.

- И я не шучу, Гумбалдун, - сказал Ретрублен. – Мой суп, мне лучше знать, как его варить, с мозгами или без.

Михудор так и не понял, как у Ретрублена получилось молниеносно обернуться, выхватить у Гумбалдуна его шестизарядник и припечатать голову ветерана к столу, крутанув тому руку за спину. Мясник войны и пискнуть не успел. Грузноватый с виду великан не производил впечатление того, кто может двигаться столь стремительно.

- Ну извиняй, - сказал Ретрублен, удерживая голову и руку бедного Гумбалдуна. – Погорячился, когда назвал тебя шутом в мундире. Конечно, не был ты шутом в мундире. Если уж на то пошло, ты всегда был отличным. Раньше был отличным солдатом и отличным пьяницей, а теперь ты просто отличный пьяница.

- А сразу не извиниться? – промычал Гумбалдун, едва шевеля прижатыми челюстями. – Обязательно руку заламывать?

Ретрублен отпустил Гумбалдуна и вернул ему пистолет. Притихший мясник войны уселся на табурет, потирая выкрученную руку.

- Ну а теперь и о деле поговорить можно, - напомнил Ретрублен. – Кто желает отведать моего фирменного блюда? Мясной супчик от дядюшки Ретрублена! Хо-хо!

И, не дожидаясь ответа, великан достал тарелки и разлил всем суп. Михудор съел ложку ароматно пахнущей синеватой жидкости.

- Вкусно, премного благодарен! – искренне похвалил землянин. – В отличие от Гумбалдуна, обходиться на завтрак вином и бульоном из недоваренной птицы не привык.

- Вы, земляне, нежные какие-то, - вяло пробормотал Гумбалдун, всё ещё поглаживая пострадавшую руку. – А мозгов в супе недостаёт. Ну, какой повар, такой и суп. Это надо же так руку выкрутить!

- То есть пистолетом в затылок целить, по-твоему, нормально? – парировал Ретрублен.

«Проклятье, - подумал Михудор, - два единственных стоящих спутника в походе по лесам, которых я знаю на этой планете, а один другого убить готовы. Какова ирония, а!».

- А дело у меня такое, - произнёс он вслух. – Ретрублен, ты знаешь, как добраться до одной из деревень медьебнов, знаешь их язык. Хочу нанять тебя проводником.

- Вот как? - сказал Ретрублен, мерно прихлёбывая ложкой суп. – А зачем тебе медьебны понадобились?

- Понимаешь, мне нужен рецепт их самогона, чтобы самому научиться его варить. Открою бар, как никак дело своё будет.

- Самогон у них отличный, - сказал Ретрублен, отламывая кусок от краюхи хлеба, - бар - дело прибыльное, только вот не выйдет у тебя ничего, Михудор, буду с тобой откровенен. Провести к медьебнам я тебя проведу, рецепт ты добудешь, а вот продавать самогон, сваренный по этому рецепту, не сможешь. Наш народ, в основном, терпеть медьебнов не может, медьебнов и всего, что с ними связано.

- Я знаю, - сказал Михудор. - Но ты, Ретрублен, умеешь держать язык за зубами. Гум тоже лишнего не сболтнёт. Думаю, никому не стоит знать, откуда взялся такой дивный самогон. Пусть себе пьют, наслаждаются и ерджи за него платят. В том-то и успех задуманного. Я буду первый, кто начнёт продавать медьебнский самогон.

- Полагаю, - помолчав, сказал Ретрублен, - этот безнадёжный пьянчуга идёт с нами?

«Догадливый какой», - подумал Михудор.

- Ну, - сказал он, - возможно, кого получше отыщу.

Оба посмотрели на Гумбалдуна. Тот уставился в тарелку и скромно поглощал безмозговый суп, будто и не о нём говорили.

- Хо! – воскликнул Ретрублен. – Вряд ли отыщешь. В Гимгилимах лучше него в лесах ориентируюсь только я, а лучше меня стреляет только он. К тому же, я один из немногих муслинов, кто знает язык медьебнов и кого знают сами медьебны. Вот и вся недолга. Если ты думаешь, что я против присутствия Гумбалдуна в походе, то я не против, а только за. Более надёжного товарища я не знаю. Главное, чтобы в походе не напивался, а когда Гум чем-то занят, он не злоупотребляет. Так, лакает исподтишка. А за своё участие я прошу..., - Ретрублен пошевелил губами, что-то, видимо, подсчитывая в уме, - ...двадцать тысяч ерджи.

- Двадцать?! – рот Михудора самопроизвольно открылся, и суп потёк по подбородку. – Тысяч?!

- Двадцать тысяч?! - уставился на Ретрублена и Гумбалдун, поняв, насколько продешевил.

- Двадцать тысяч ерджи, - спокойно подтвердил Ретрублен. - Это последняя и окончательная цена за моё участие в экспедиции. Сразу предупреждаю, торговаться бессмысленно, я цену себе знаю. И выбирать тебе, землянин, особо не приходится. Либо да, либо нет.

И Михудор, понимая, что торговаться нет смысла и что выбора у него, и правда, нет, вечером принёс Ретрублену авансом три тысячи ерджи, и они договорились, что оставшееся следопыт получит по завершению экспедиции.

Следующим днём Михудор и Ретрублен отправились в Язда за необходимым для экспедиции снаряжением, к тому же Михудору нужно было заехать в стройгородок и взять отпуск. В графе "ПРИЧИНА" Михудор собрался написать следующее: "По семейным обстоятельствам". Гумбалдун, решивший воспользоваться последними днями перед походом и как следует оторваться в беспробудном пьяном угаре, в Язда не поехал.

Въехав в Язда, Михудор, следуя указаниям Ретрублена, вел "красотку" осторожно и внимательно. Шоссе не были сильно загружены, но система дорожных правил и знаков находилась у муслинов в пока еще зародышевом состоянии, и водители ездили как придется. К тому же в любую минуту, рискуя оказаться под колесами, на проезжую часть мог выскочить кто-то из многочисленных пешеходов без всякой на то стоящей причины, просто оттого, что заметил на противоположной стороне знакомую, замахал ей рукой, приветственно заорал и ринулся перебегать дорогу перед отчаянно матерящимися и яростно бибикающими автовладельцами. Как только муслинская судебная практика достигнет определённого уровня развития, подобные пешеходы смогут подавать в этом случае на водителей в суд, так как те своим матом и бибиканиями подвергли их моральному угнетению и оскорбили честь и достоинство.

Почти все здания в Язде были выстроены из красноватого камня, который в большом количестве встречался на Западе Материка. Если Гимгилимы могли похвастаться лишь трехэтажками, то в центре Яздаа не редкостью были дома в пять, иногда в семь этажей. В целом, мегаполис на Материке отличался от небольшого городка тем же, чем отличался бы на Земле: разнообразием услуг, количеством магазинов, народа, машин, шума, загрязненного воздуха и объемом денежного оборота.

- Приехали, тормози, - кивнул Ретрублен на высокое здание, весь первый этаж которого занимала витрина. Вывеска лаконично гласила: «Одежда от Лефпет Фел. Своя шкура дороже».

- Было бы где тормозить, - вздохнул Михудор, разглядывая неровный ряд машин, как попало припаркованных на обочине.

Проехав еще метров двадцать, Михудор сумел наконец вклинить «красотку» между двумя ржавыми колымагами. Ретрублен, прихватив баул со шкурами, ушёл в магазин, а Михудор вышел размять ноги.

- Господин землянин, возьмите бумагу! - раздался детский голос. Муслинский мальчишка всучил Михудору пачку рекламных листовок и убежал прежде, чем землянин успел опомниться.

Листовки призывали посетить тот или иной торговый центр, стрижальню, пошивочную, стиральную, мастерскую, обувную, перчаточную и яичную. Оригинальностью реклама не блистала. Если еда, то самая вкусная, если ешьчи, то самое крепкое, если стрижки, то самые красивые, если обувь, то самая прочная, но самыми лучшими были цены. Самыми лучшими и самыми выгодными. Везде и всегда.

- И все-то у вас лучшее, все самое-самое, - пробормотал Михудор, полистав бумаги.

Он свернул листовки и, не найдя поблизости урны, заткнул их за водосточную трубу. Неподалёку он заметил ещё несколько ребятишек, раздающих рекламные бумаги, потому решил вернуться в "красотку". Но не успел. Кто-то тронул его за локоть и вкрадчиво произнёс:

- Господин землянин, вы просто обязаны заглянуть в «Пышную Матку» тетушки Фахутт. Там самые трудолюбивые...

- ...матки в Язде? - Михудор обернулся и невольно прыснул со смеха. На него глядел худенький парнишка. На его шее болталась табличка с названием борделя и нескладно намалёванной пышнотелой муслинкой, а на голове красовался колпак с апатичными зелёными грудями из плюша.

- Спасибо, не интересует, - отмахнулся от протянутой листовки Михудор и поспешно влез в автомобиль.

Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза шляпой, надеясь, что уличные прилипалы не станут будить землянина за тем, чтобы всучить ему очередную кипу макулатуры и предложить куда-нибудь заглянуть. К тому времени, как Ретрублен вернулся из магазина, Михудор уже успел задремать.

- Что так долго? - потер он глаза. - Народу много?

- Нет, - недовольно буркнул Ретрублен. - Лефпет торговаться принялась. Выручка у нее якобы упала, потому что вышло распоряжение делать господам землянам осенние скидки на пошив одежды. За дурня она меня что ли держит? Вас тут один на тысячу наших, так чего у неё вдруг выручка упала? Она же не одним землянам одежду шьёт.

Ретрублен поглядел на Михудора с такой угрюмостью, словно именно он был виноват в появлении осенних скидок.

- Но ты-то не упустил свое, цену выторговал?

- Выторговал, - ответил Ретрублен. - Заплатила как положено. А куда ей деваться? Я сказал, что раз выручка упала из-за господ землян, пусть господа земляне ей шкуры и носят по такой цене, а я найду, где заработать. Кряхтела, рычала, а заплатила. Как же, принесут ей земляне шкуры. Какие из вас охотники? Вы же только и умеете, что скидки получать.

- Ладно тебе за всех землян говорить. Что-то да умеем. Вон, космодром какой отгрохали.

- А мне что с этого космодрома? - удивился Ретрублен. - Летаете туда-сюда, выгоду все ищите. Никогда не видел больших жадин, чем земляне.

- Вот уж точно! - хохотнул Михудор, вспомнив, какую цену Ретрублен заломил за услуги проводника. - Вы и сами хороши. Пока тебя ждал, мне тут мальчишка стопку бумаг чуть не в морду сунул. А потом парень с вялыми плюшевыми сиськами на голове в маточный дом звал, представляешь?

- И это ваше влияние. Вывески везде, реклама. Раньше такого не было, даже слова такого не знали - реклама.

- Разворчался. Слова не знали, а реклама-то была какая никакая, но была. Говори лучше, куда ехать.

- Прямо, на третьем перекрестке направо.

По пути заехали в аптеку, куда Ретрублен сдавал лекарственные травы, собранные в непролазных чащах, туманных топях, глубоких каньонах, на вершинах крутых гор и в других труднодоступных местах. Из растений, добытых следопытом, аптекарь готовил очень действенное обезболивающее, обеззараживающее, заживляющее и укрепляющее средство в виде чудного сиропа, который следовало добавлять в чудный чай, которым следовало запивать чудные таблетки. По заверению аптекаря, этот сироп в сочетании с пилюлями и чаем мог излечить кого угодно от чего угодно, если употреблять его на протяжении пяти десятин три раза в день. Если хоть один раз был пропущен, то лекарство могло и не подействовать. Несмотря на то, что сироп был довольно дорогим, продавался он быстро. Аптекарь ценил и уважал Ретрублена и ждал его всегда с нетерпением, но, судя по недовольному выражению лица следопыта, вернувшегося из аптеки, и его раздраженному ворчанию, торговался не хуже, чем Лефпет.

У магазина походных товаров крутился муслин с лотком на шее. В лотке, в ячейках, покоились стеклянные флаконы с абсолютно прозрачной жидкостью. Увидев землянина, выходящего из автомобиля, муслин вынул один из пузырьков.

- Господин землянин, - заученно затараторил он, - защитите свой автомобиль чудо-покрытием, которое поможет избежать возникновения царапин в девяноста пяти случаях из ста, улучшит управление, уменьшит время разгона до максимальной скорости на три секунды, а так же убережет двигатель от перегрева!

Михудор разглядел этикетку на пузырьке. Там был нарисован какая-то дыня на колесах и красовалась надпись от руки "Чудо-покрытие. Лучшая защита вашего автомобиля".

- Летел бы ты на Землю, - сказал торгашу Михудор. - Там твое чудо-покрытие обязательно купят, а у меня лишних денег нет.

- Я и говорю, ваше влияние, - прокомментировал Ретрублен.

Просторный торговый зал магазина походных товаров занимали предметы, необходимые путешественникам: целый лагерь разноцветных палаток и манекенов в спальных мешках, чехлов и рюкзаков, пакеты с наборами жестяной посуды, ножи, удочки, сети, ловушки, капканы, кошки и альпенштоки, тросы и бечева. На стенах висели костюмы для рыбалки, охоты, прогулок по лесу. Имелись костюмы для сна в палатках, костюмы для сна в спальном мешке, костюмы для экстремального сна, чтобы это ни значило. И даже висел один для сна возле костра, из огнеустойчивого материала. В центре зала, на небольшом постаменте, с бодро приподнятыми веслами высилась семиместная надувная лодка с табличкой «Единственная семиместная надувная лодка в Язде! Для наполнения воздухом достаточно нескольких пар лёгких, ртов и наличия огромного желания. Регулярное надувание лодки научит вас командной работе, а также увеличит объём вашей груди! Только здесь и только сейчас – семиместная надувная лодка от семьи Лип, известной своим пятнадцатиместным семейным автомобилем «Дорожная Ширь!».

Ретрублен изучал список необходимого, составленный накануне. А Михудор, глядя на развешенные силки, думал о зверинце при баре. «Поймать бы пару-тройку местных зверушек, - размышлял он. - Сидели бы в клетках в баре, народ бы развлекали. Птичек каких, или...».

И тут раздался переливчатый хрустальный многоголосый звон разбиваемого стекла. Михудор и Ретрублен обернулись. С плиточным хрустом на пол падали здоровенные камни, обернутые бумагой. Осколки от расквашенной витрины разлетелись на несколько секций, а по полу скользило нечто серое, искрящееся, стремительно вращающееся вокруг своей оси. Кто-то завизжал, кто-то зарычал, кто-то замер, кто-то бросился прочь, кто-то шлепнулся на пол и закрыл голову руками. Нечто искрящееся продолжало скользящий путь, пока не врезалось в подставку для семиместной надувной лодки и не обрело чёткий образ серого шара с горящим бикфордовым шнуром.

«А самые дорогие напитки можно подавать с фейерверком, чтобы хоть как-то соответствовали цене», - подумал Михудор и затоптал фитиль. Тот тихонько и разочарованно прошипел и потух, испустив последний дымок.

В этот момент в дальнем углу магазина шарахнуло. Взрывной волной вынесло остатки витрины, а Михудора швырнуло на пол. На улице раздался вой, словно кто-то на одной ноте рычал в громкоговоритель. Сквозь разбитую витрину лежащий Михудор увидел, как подъехали два военных, чёрно-жёлтых автобуса. Из автобусов повыскакивали чёрно-жёлтые солдаты в полосатой форме, в касках и с винтовками наизготовку. Часть из них заняла позиции возле магазина, а часть ворвалась в торговый зал. Солдаты начали грубо хватать всех за шивороты, бросать на пол, пинать ногами и хрипло и страшно орать «Головы вниз!» и без того ошалевшим посетителям.

В оглохших ушах Михудора звенело, в глазах все плыло. Кто-то помог ему подняться и спешно поволок из магазина. Под ногами хрустело стекло.

- Отцепись, я с землянином! - раздался позади глухой голос Ретрублена.

- Разберемся, кто землянин, а кто нет! - так же глухо рявкнули в ответ.

Михудора довели до полосатого автобуса и помогли в него влезть.

- Пусть здоровяк ждет снаружи! - крикнул сопровождающий. - Господин землянин, сейчас придет врач.

Врач, муслинка в жёлтом медицинском халате, тщательно осмотрев и дотошно расспросив землянина, заключила, что ран нет, а господин землянин немного оглушен взрывом и его жизни ничего не угрожает.

- Хорошо, иди осматривай других, - кивнул военный и обратился к Михудору: - Вы дипломат, господин землянин?

- Нет, я строитель, работаю на космодроме.

- Понятно. Будете писать жалобу?

- Жалобу на кого?

- На того, кто устроил взрыв.

- А кто устроил взрыв?

- Мы еще не знаем.

- Тогда не вижу смысла писать жалобу неизвестно на кого. Много пострадавших?

- Кажется, никто не погиб, но мы пока не уверены. Кое-кого задело осколками, одному из продавцов оторвало ногу, а другому руку. Ничего страшного.

- А тот здоровый муслин, которого вы оставили снаружи, не ранен?

- Не знаю, господин землянин. Кажется, не ранен. Он с вами?

- Со мной, - подтвердил Михудор.

- Если вы в порядке и не хотите писать жалобу, то можете идти.

Военный открыл дверцу автобуса.

- Хорошо, - сказал Михудор и покинул автобус.

Двое военных переругивались с Ретрубленом. Они держали его под прицелом, а он, скрестив руки на груди, глядел на них сверху вниз и ухмылялся,обзывая их недотёпами и дуралеями. Увидев Михудора, Ретрублен кивнул. Один из полосатых обернулся.

- Господин землянин, этот утверждает, что приехал с вами, - сказал он.

- Да, мы вместе приехали, - подтвердил Михудор.

- А я вам что говорил? - спросил Ретрублен.

- Мало ли, кто что говорит, - подозрительно сощурился один из военных.

Полосатые с сожалением опустили оружие и отошли.

- Сопляки, - посмотрел им вслед Ретрублен. - Арестовать хотели. На, держи свою шляпу. В магазине валялась.

- О, спасибо, - приободрился Михудор, надев свой любимый стетсон. - А тебя за что арестовывать? Ты же, вроде как, тоже пострадавший.

- Эти болваны уже половину магазина арестовали.

- А кого-нибудь из тех, кто магазин подорвал, поймали?

- Поймают они, как же, - рассмеялся Ретрублен. - Ты как себя чувствуешь? Машину вести сможешь?

- Нормально, смогу. В башке только гудит.

- Тебя взрывной волной накрыло, сейчас пройдет. Гума так на войне приложило пару раз. С тех пор он немного дурачок.

- Ретруб, куда теперь ехать? Снаряжение-то нужно покупать.

- Есть неподалеку один магазин, так что поторопимся, пока они там цены не задрали выше потолка. Узнают, что конкурентов взорвали, сразу нажиться захотят.

Ретрублен оказался прав, и цены в магазине кусались. Продавец, изобразив честнейшее лицо, заверил, что стоимость товаров никоим образом не связана со взрывом у конкурентов, а только с их исключительным качеством. Конечно, господин землянин может рассчитывать на скидку. Но даже с учётом скидки пришлось значительно переплатить, хотя Михудор с Ретрубленом особой разницы по сравнению с товаром подорванного конкурента не нашли.

Выехав из города на асфальтированную дорогу, ведущую к космодрому, Михудор прибавил скорости. Ретрублен зашуршал какой-то бумажкой.

- Посмотрим, - пробормотал следопыт. - Мы возмущены политикой министров в отношении пришельцев с Земли...

Михудор заинтересованно поглядел на Ретрублена в зеркало заднего вида.

- Что ты там читаешь?

- Одну из бумаг, в которую были завернуты камни. Прихватить успел, пока в магазине суматоха была.

- Ты прихватил улику с места преступления?!

- Да угомонись ты, там таких улик хватало. Камней и бумаги у устроивших взрыв явно излишек, а вот на бомбах экономят. Я бы наоборот делал... Лучше на дорогу смотри, - посоветовал Ретрублен и продолжил читать: - Так... ага... Требуем незамедлительно запретить землянам находиться на Материке в частности и на Яппе в общем. Требуем очистить Материк от пакостных следов пребывания лживых землян и разрушить их космодром. В противном случае мы будем взрывать по одному зданию раз в десять десятин.

- Серьезное заявление, - сказал Михудор. - А подпись есть?

- Да ты, землянин, сдурел никак? Какой кретин станет писать свое имя под такой бумагой?

- Зачем имя? Организация, может, какая, группировка... Т е р р о р и с т ы обычно так и делают. Что-нибудь взрывают или другую диверсию устраивают, а террористическая группировка берет на себя ответственность и выдвигает требования.

- Еще одно ваше словечко, - проворчал Ретрублен. - Террористы. И многого ваши террористы на Земле добиваются?

- Не знаю, с ними борются.

- Так и с нашими бы помогли бороться, раз опыт имеется.

- Так наши в ваши дела не суются. Запрещено Правительством Земли.

- А чтобы муслины друг друга из-за вас убивали, это не запрещено Правительством Земли? Погоди, скоро эти идиоты и до вас доберутся. И бар твой разнесут на кусочки вместе с тобой.

- А вот это запросто, - был вынужден согласиться Михудор. - Наверное, стоило бы нашим вмешаться, раз дело такое серьезное.

- Видишь, как сразу заговорил, - ехидно сказал Ретрублен. - Такие вы и есть, только о себе думаете.

А ты не о себе только думаешь, тоже мне, филантроп нашёлся”, - ухмыльнулся про себя Михудор, не очень аккуратно вошёл в крутой поворот и чертыхнулся, едва не съехав с дороги.

- Здесь нужно было ехать медленнее, - резонно заметил Ретрублен.

- Без тебя знаю, - проворчал Михудор.

Ретрублен скомкал бумажку и, приоткрыв окно, выбросил ее.

- Это все востоковская шайка затеяла, чтоб их клыкач отымел, - злобно сказал он. - Точно они, востоковцы.

- Говорят, у востковоцев на нас натуральная аллергия.

- Они между собой-то едва ладят, а тут аж с другой планеты поналетели.

- Ну вот, а ты все на землян валишь. Может, мы для них всего лишь повод, а настоящая причина кроется в другом.

- Ай, - отмахнулся следопыт, - все равно от вас одни проблемы и убытки.

Михудору не хотелось продолжать разговор на эту тему. В словах Ретрублена была доля правды, причем большая, такая, что и возразить особо нечего. Только что он мог с этим поделать?

Михудор остановил "красотку" рядом с воротами космодрома.

- Пойду себе отпуск выбивать, - сказал он.

- Быстрее только, - сказал Ретрублен. - Терпеть не могу сидеть без дела.

Через полчаса счастливый Михудор вернулся.

- Дали отпуск? - поинтересовался Ретрублен.

- Дали, куда бы они делись, - ответил тот. - Три десятины дали. Только им, видишь ли, о взрыве успели доложить, и вышло срочное распоряжение не выпускать работников за пределы космодрома до выяснения обстоятельств. О безопасности сотрудников заботятся. Пришлось оформлять отпуск вчерашним числом за пять сотен. Пусть подавятся такой безопасностью.

И Михудор, развернув "красотку", взял курс на Гимгилимы.

 

ГЛАВА 5

ЧАПУТ И ВОСТОКОВСКИЕ ЗАМЫСЛЫ

Чапут занял один из дальних столиков в питейной и принялся неспешно распивать бутылочку гнилостной настойки, знаменитой своим горько-кислым привкусом и душком заплесневелых грибов. Данные недостатки вполне компенсировались более чем доступной ценой и восемнадцатью градусами крепости. Заедал Чапут постными лепёшками.

Долговязый, костлявый, сутулый, с непропорционально длинными руками и ногами, весь какой-то нескладный, с тыквообразной головой, поросшей редкими, всклокоченными, ломкими и рано поседевшими волосами, напоминающими паутину, Чапут походил на горбатую болотную поганку на длинной и тонкой ножке, особенно когда надевал свою старую шляпу с обвисшими краями.

Нелюдимому и вечно всем недовольному Чапуту не нравилось, что, экономя деньги, приходилось давиться гнилостной настойкой, а выпить почти всегда хотелось, что так же не нравилось ему. Не нравилось, что вместе с летом заканчивался основной сезон, с ферм распускали нанятых на лето дополнительных рабочих и приходилось искать новый заработок. Сезонников вроде Чапута ещё называли наёмниками на девять жарких десятин.

Не нравилось Чапуту и то, что он стеснялся молодых муслинок, и все попытки завести с кем-нибудь из них более близкое знакомство или даже пригласить на свидание оборачивались провалами. Возможно, причина была в том, что он частенько забывал причесать свои паутинные волосы, и те самостоятельно укладывались в особенно полюбившуюся им форму спутанного и неряшливого кокона, приобретавшего к концу дня несколько соломинок и весьма пугающие очертания.

Возможно, причина крылась в природной нескладности Чапута или в том, что, когда он всё-таки набирался храбрости и подходил к понравившейся муслинке, сминая в руках и без того мятую шляпу, то от волнения непременно начинал заикаться и нести такую ахинею, что мало кто из его избранниц могли удержаться от невольного смеха, доводя и без того смущённого до крайности парня едва ли не до душевной истерики. Чапут ещё больше путался в мыслях и словах и, вместо приглашения как-нибудь прокатиться с ветерком по полю на телеге, произносил нескладные, как он сам, и путанные, как его волосы, фразы наподобие: "Эх, как там ты, а я? Ты кто? В смысле, кто я, ты знаешь? А я знаю, кто ты". Или "Ну вот, пошли куда-нибудь туда со мной... или с кем-нибудь ещё, а я с кем-нибудь тоже... Ну пошли, а?". И незадачливому ухажёру ничего не оставалось, как отступить. Справедливости ради, стоит упомянуть, что одна из девушек всё-таки захотела провести с Чапутом вечер, но так как она была первой, кто ответил согласием, то Чапут даже не знал, что делать дальше и о чём говорить с ней. Что-то отрывисто пробормотав, он по привычке ретировался, вечером на свидание не пришёл, а утром уволился с фермы и переселился в другой район. Была бы у него возможность, он переселился бы на другой материк, но больше материков не было. Улетел бы с Яппы куда-нибудь подальше, но лететь было некуда и не на чем. И однажды Чапут понял, что куда проще уверить себя, что все девушки любят только богатых за толстые пачки ерджи и блестящие стопки монет, а над такими, как он, бедными, но добрыми, честными и искренними только смеются.

Скорее всего, настоящая причина заключалась в историях его деда про войны с гутами, которые тот любил рассказывать Чапуту в детстве перед сном, отчего внуку снились настолько кошмарные сны, что он писался и какался гораздо чаще положенного. Дедовские россказни изобиловали кровопролитными подробностями и героическими подвигами самого рассказчика. По задумке деда, благодаря его байкам, внук должен был вырасти настоящим муслином, бесстрашным и полным жажды жизни, а вместо этого внук вырос горбатой поганкой на длинной тонкой ножке.

Не нравились Чапуту и земляне. Не было у него доверия к тем, кто сильнее. Прилетели откуда-то, кто такие? Чего им надо? Кто-то говорил, что Земля может помочь муслинам в развитии и сделать их жизнь, если не более счастливой, то более удобной и разнообразной. Ага, сделают они жизнь лучше... Живи Чапут на высокоразвитой Земле, ему бы и дела не было до каких-то там муслинов. Явно неспроста земляне наладили с ними контакт, затевают они что-то. Ему не нравилось даже то, что его мать была западницей, а отец с Востока. И сложилось такое впечатление, словно Чапут взял от родителей лишь самое плохое: от матери любовь к выпивке, а от отца мрачность, замкнутость, озлобленность и подсознательное недоверие ко всем.

Чапут с сожалением вылил в стакан остатки вина. Одна из фермерш сказала, что скоро освободится место раздельщика десертных гусениц, и предложила зайти через полторы десятины. Но Чапуту не понравилась сумма, которую фермерша готова была платить за работу. Ему вообще редко нравилась его работа, а зарплата так вообще никогда не устраивала. Но всё лучше, когда есть работа, чем дома штаны протирать. Со скуки подохнешь или сопьёшься, если будет на что пить. Чапут обошёл почти все ближайшие фермы. Больше никто нигде не требовался. Завтра стоит пройтись по оставшимся хозяйствам. Может, получше вариант отыщется.

Всю свою сознательную жизнь Чапут перебирался из посёлка в посёлок, устраиваясь то на одну, то на другую ферму. Но везде со временем его начинали раздражать то слишком привередливые хозяева, то слишком низкая, по его мнению, оплата, то сама работа, то другие работники, то молодые работницы, которые, как теперь был уверен Чапут, тайно и поголовно смеялись над ним, над его нескладной фигурой, паутинными волосами и склонностью к заиканию.

- Сначала в сонодоме живут, потом в наши дома переселятся, а нас вышвырнут на улицу! – разглагольствовал кто-то возле барной стойки.

Чапут отвлёкся от стакана с вином и невесёлых мыслей и поднял глаза. Старый муслин в затёртых пиджаке и штанах и пыльных башмаках, подбитых гвоздями, ораторствовал на весь бар, вдохновенно размахивая рукой с кружкой вина, как дирижёр своей палочкой. Причём, кроме него самого, бармена, и Чапута, в баре никого не было. Бармен с любопытством слушал его, вдумчиво протирая тряпкой столешницу.

«Перебрал что ли?», - подумал Чапут.

- Вот я и говорю! – потряс кружкой старичок. – Сейчас их двое, а двое незаметно приведут ещё двоих, и станет их четверо! А где четверо, там и восемь, а восемь обратятся в шестнадцать! А шестнадцать в тридцать два, а тридцать два в...

- Угомонись, - сказал бармен, который подумал, что так можно продолжать до бесконечности, - а то наш горовождь Трощ тебя суток на пять быстро оформит. Ещё и пару пальцев велит отсечь. А пальцы он любит отрезать... Если надо, то и руку или ногу отрубят. Я слышал, у него вечно нехватка по пальцам в конце каждого круга. Охота тебе потом с отрезанными конечностями ходить? Не очень это удобно... Одного уже оформил.

- Да? – насторожился старик. – И кого же?

- А такого же как ты. Он в сонодоме чикфаниловском остановился. Мне повар чикфаниловский говорил, что он с Востока и его Уддоком зовут. Так ему чем-то земляне те не понравились, Уддок землянам и высказал всё. Так земляне на него Трощу нажаловались, горовождь его тут же и посадил под замок.

- Вот, вот оно! То, о чём я и говорю! – одержимо вскричал старик и приветствовал заинтересовавшегося Чапута кружкой: – Ты ведь согласен со мной, юноша?

Чапут, смешавшись от неожиданного обращения, промямлил:

- Ну, может быть.

И старик тут же присел к нему за столик.

- Что это ты тут пьёшь такое вонючее? - брезгливо принюхался он.

- На что ерджи хватило, то и пью, - раздражённо ответил Чапут и одним глотком допил остатки гнилостной настойки.

- Бутылку первосортного ешьчи! - велел старик бармену.

Бармен принёс. Старик откупорил бутылку и деловито разлил вино по кружкам, в свою и Чапута.

- Да ты угощайся, - подмигнул он, - мы же свои.

- Мы даже не знакомы.

- Верно. Меня Рехнуссен зовут.

- Чапут.

- За знакомство! - Старик выпил. Чапут поддержал. - Но мы всё равно свои, сынок. Это я сразу понял, как земляне к нам прилетели.

- А что земляне?

- А сам не видишь? Вот скажи, у тебя много денег, раз гнилостную настойку хлебаешь?

- Так работы нет.

- Вот именно. Работы нет. А раньше всегда, везде у всех была работа! Вокруг одна сплошная работа была! С раннего утра и до позднего вечера одна только работа! Так наработаешься за день, что к вечеру кости при малейшем движении трещат! А теперь что? Всё, нет работы. Исчезла работа, как земляне десять лет назад явились.

- Так я на фермах, в основном, работаю. Землян там не бывает.

Старик налил по новой.

- А как же! Станет землянин водоросли растить, червей выращивать, за мясоходами ухаживать? Станет дерьмо убирать, огнекамень добывать? Нет. Землянин влезет, где теплее. Половину Яздаа под себя подмяли, в Гимгилимы начали просачиваться потихоньку. Везде они, все тёпленькие места скоро займут. А нам только фермы и шахты оставят. А на ферме все не поместятся. Вот и нет работы. А свой космодром два года строят, всё построить эдакую махину не могут.

Чапут задумался. Он и сам не доверял землянам, но с такой точки зрения ситуацию с ними не рассматривал. "А ведь старик, может быть прав, - думал Чапут. - Почему та фермерша предложила такую маленькую зарплату? Желающих, наверное, много, вот и урезала для наёмников зарплату. А куда денешься, если работы нет? Пойдёшь и будешь за крохи с утра до вечера спину гнуть... Верно всё говорит Рехнуссен, всё верно."

Старик не унимался:

- А чего, спрашивается, нас не пустить строить этот космодром? Таких как ты работой обеспечить? Что, строить не умеем? Умеем! Нет, близко не подпускают. А всё почему?

- Почему?

- А потому, что в этом их космодроме такое имеется, чего показывать нельзя. Ты подожди, еще немного и выведут оттуда целую армию специально обученных против нас солдат.

- Даже не знаю, - неуверенно отозвался Чапут. - А почему они их еще не вывели?

- Ну, знаешь, они тоже не дураки. Видят, что и мы чего-то стоим. Солдатам подготовка нужна. А наши горовожди с горколдунами с потрохами продались! Вон, слыхал, что бармен говорит? Бросили муслина в тюрьму по первому слову землян.

- Мы же не знаем, как там дело было.

- А нечего знать, - махнул рукой старик. - Я и не такое видал.

Рехнуссен подал знак бармену.

- Принеси-ка ещё бутылочку, да жареного мяса и чтобы посочнее!

В животе у Чапута заурчало. За день он поел только постных лепёшек.

- И не надо отказываться, - замахал руками Рехнуссен, будто Чапут собирался отказываться. - Я, знаешь, в молодости тоже поголодать успел. Хоть бы один землянин помог, так нет же, свои помогали, востоковцы. А земляне, сынок, сам знаешь…

Бармен вернулся с мясом на тарелках и новой бутылкой вина. Рехнуссен снова разлил, выпил и принялся есть. Чапут поддержал. Выпитое и съеденное давало о себе знать. Ему всё больше нравилось разговаривать со стариком. Рехнуссен сочувственно поглядывал на него и покачивал головой.

- Что, сынок, впроголодь живёшь, совсем работы нет?

- Совсем нет, - с готовностью подтвердил Чапут, разрывая мясо зубами. - Сегодня искал. Одна фермерша вроде как согласилась взять раздельщиком десертных гусениц.

Рехнуссен даже поперхнулся ешьчи:

- Раздельщиком гусениц?! Попки сладкие отрывать?

Чапут пожал плечами:

- А что я сделаю? Другой работы нет. Я почти все фермы обошёл. Была бы работа в нашем посёлке, чего бы я тут гнилостную настойку пил?

- Ох-хо, - вздохнул старичок. - Так ты не из местных?

- Не из местных.

- Ночевать есть где?

Чапут кивнул.

- Есть. Я один брошенный домишко присмотрел на окраине, думаю, там переночую.

- Вот так, - сокрушённо произнёс старик, - кому-то огромный многоэтажный космодром, а кому-то никому не нужная развалина. Ещё? - Рехнуссен щелкнул по опустевшей бутылке.

Изрядно захмелевший Чапут снова кивнул. А после пары бутылочек крепкого ешьчи он смутно помнил, как старик помог ему отыскать выход из бара, усадил в свою машину, отвёз к себе домой, втащил в комнату и свалил на диван.

Утренние лучи солнца ворвались в мир Чапутова сна и разбудили его, рассеяв призрачную дымку. Чапут похлопал глазами и огляделся, стараясь припомнить, где он находится и что за старик сидит в кресле и пристально таращится на него. «Ох!», - сказал Чапут, мало что вспомнив, и усилием воли переместился в сидячее положение, держась за голову.

- Доброе утро, - сказал старик, улыбаясь так, словно утро было добрым именно для него.

- Рехнуссен... – вспомнил Чапут.

- Да, - подтвердил Рехнуссен и внезапно рявкнул: - а ты Чапут, и с этой минуты работаешь на меня! У тебя нет выхода! Видишь бумагу на столе?! Это твое признание в убийстве, тобою же подписанное! Сейчас для наглядности мы спустимся в ледник.

- Ох, - простонал Чапут и смежил веки. В затылке взрывались салюты из раскалённой картечи. – Не кричи. И так ничего не соображаю.

- Ты хоть понял, что я сейчас сказал?! – прошипел Рехнуссен, вскакивая с кресла.

- Нет, - честно признался Чапут. – Я у меня башка раскалывается и я пить хочу.

Рехнуссен схватил признание со стола и выбежал во двор. Вернулся он с кувшином холодной воды и сунул им Чапуту в лицо. Край горлышка стукнулся о зубы. Чапут наклонил кувшин и с наслаждением присосался к нему. И снова закрыл глаза, теперь от облегчения. Волна холоднющего, освежающего снега с вершины высочайшей горы Материка окутала его. Рехнуссен нетерпеливо затряс Чапута за плечо, отвлекая от приятной иллюзии.

- Да что тебе от меня надо? – огрызнулся Чапут и отпихнул вредного старикашку.

- Идиот! – взвизгнул Рехнуссен, выхватил из кармана бумажку и затряс ею перед лицом Чапута. – Видишь?! Это?! Ты видишь это?!

- А? – Чапут сощурился, фокусируя взгляд на бумажке, метавшейся в дрожащей от злости руке старика бумажке. И ухватил руку за кисть, чтобы буквы перестали прыгать, но нервный старик проворно вывернулся, со всей силы врезал кулаком по голове Чапуту и отскочил назад.

- Ааа! – заорал Чапут вне себя от нахлынувшей боли спиной повалился на диван и засучил ногой по полу. Раскалённая картечь обратилась адовым пламенем и с напором извергающегося вулкана врезалась ему в затылок. – Проклятая сволочь! Убить меня хочешь?! – Чапут готов был заплакать от ненависти к этому ненормальному и от собственного бессилия.

- Ага! – торжествовал сумасшедший старикан и отплясывал от переизбытка чувств. – Думаешь, я старый, так меня за руки хватать можно? Пять кругов в разведшколе, два круга дополнительных курсов диверсий, четверть круга обучения на вербовщика и две десятины ускоренных курсов психологии! Не так-то легко застать меня врасплох! Я всё время начеку! Всё время! А-ха-ха-ха! О-хо-хо-хо!

Чапут, собрав остатки воли, сел и мутным взором поглядел на Рехнуссена. Затылок полыхал, словно в нём перерабатывали огнекамень.

- Да отстань ты от меня! – взмолился он. – Мне работу искать надо.

- Кретин! – гнусно рассмеялся старик и стал похож на стервятника. – Я твой работодатель! Я плачу зарплату, а ты исполняешь мои указания! Уяснил?

Он вытащил из-за пояса пистолет и направил его на Чапута.

- Читай своё признание в убийстве! – сказал он и кинул бумажку ему под ноги. – Если не прочитаешь, я причиню тебе невыносимые муки, задевая уязвимые точки на твоём теле. Я наизусть знаю их расположение! Четвёртый курс разведшколы! У меня и иголка есть специальная. А потом прогуляемся до ледника.

«Вот навязался психопат», - обречённо подумал Чапут, поднимая бумажку с пола.

- И не думай рвать её в клочки, - заявил старикан. – Во-первых, я могу убить тебя, а во-вторых, я заставил тебя расписаться на трёх экземплярах. Видишь, я всё предусмотрел, со мной шутки плохи!

- Я и не собирался рвать её на клочки, - буркнул Чапут. Старик его бесил всё больше и больше. Если бы не пистолет, то давно бы выпихал его взашей.

Бумажка гласила, что он, Чапут Пач, рождённый там-то и тогда-то, в такой-то семье, имеющий дом там-то, признаётся в убийстве Ротофоры Тор, рождённой там-то и тогда-то, проживавшей по такому-то адресу, работавшей там-то. Далее стояла его подпись. Прочитав, Чапут порвал бумажку в клочки.

- Какая чушь, - сказал он. – Уходи, оставь меня.

Раздался хлопок. Из простреленной подушки вырвались перья и осыпали Чапута.

- А теперь вперпёд, - серьёзно сказал Рехнуссен, – иначе вторая пуля пробьёт тебе коленную чашечку. А потом иголкой я проткну тебе вторую коленную чашечку. Лучше прогуляемся до ледника, сынок.

Выстрел потряс Чапута до глубины души. В него ещё никто не стрелял из пистолета, да и не только из него. В Чапута до этой минуты никогда не стреляли из любого существующего на Материке оружия. Он молча повиновался.

Они вышли во двор и обошли дом, оказавшись перед обитой железом дверью, ведущей в ледник.

- Открывай и спускайся вниз, - приказал Рехнуссен.

Чапут открыл дверь и спустился по обмёрзшим и скользким ступеням. Из рта выходили облачка холодного пара. Прилипшее к губе перо щекотало щёку. Чапут смахнул его неловким движением. Ледник пустовал, но посередине лежало нечто накрытое кусками шкур.

- Приоткрой шкуры и глянь, - донёсся сверху голос Рехнуссен.

Чапут приоткрыл. На него застывшими глазами смотрело заиндевевшее мёртвое лицо окоченевшей муслинки. В её лбу чернела рваная дырка с застывшими сгустками крови. У Чапута едва не остановилось сердце. Он как под гипнозом таращился на убитую.

- Теперь я твой работодатель, ты понял? – услышал Чапут голос старика. – Я говорю, что делать, и даю деньги, ты делаешь и получаешь деньги. Видишь дырку у неё во лбу? Она отказалась сотрудничать с нами. Теперь у неё проткнут лоб. Она мертва, Чапут. Мертва. Внимательно слушай, что я говорю. К старикам лучше прислушиваться.

Они вернулись в дом.

- Садись, садись, сынок! - Рехнуссен подтолкнул Чапута к табурету, а сам стал стремительно расхаживать взад и вперед. Потом он остановился, хлопнул Чапута приятельски по плечу и заходил дальше с удвоенной скоростью, бормоча себе под нос.

Чапуту было дурно. Он сжимал голову руками и даже не пытался искать возможные выходы из ситуации, понимая, что выходов для него попросту нет.

- Сынок! - воскликнул старый вербовщик и наконец-то остановился. - Новобранец! - Голос Рехнуссена был непередаваемо счастливым и возбуждённым.

Глядел он победоносно и даже с некоторой бесноватой нежностью.

- Чего пристал, чего тебе нужно? - прохрипел перепуганный Чапут, которого проявления нежности безумного старикашки совсем не радовали.

- О, много чего! - радостно сообщил старый псих. - Нам с тобой очень повезло! Видишь ли, сынок, у меня есть чёткое задание сверху, но нет чётких инструкций по его исполнению, так что инициативу я беру на себя. Ты представляешь, новобранец, как нам с тобой повезло?

Чапут не представлял. Он поглядывал на направленное на него дуло и помалкивал. Холод ледника всё же дал встряску его организму, и мозги потихоньку вставали в строй. Чертыхаясь про себя и злясь на весь мир, Чапут сидел, будучи готовым выполнить всё, что скажет ему Рехнуссен. Оружие сумасбродного старика других вариантов не оставляло.

- Ну, сынок, - произнёс Рехнуссен, - раз уж инициатива разработки плана принадлежит мне, то приказываю собрать сведения о захватчике.

- О каком ещё захватчике? - не понял Чапут.

Старик участливо поглядел на него.

- Уж не ошибся ли я с выбором новорбанца? - медленно произнёс он. - Ты вроде бы как глупый. Наверное, придётся тебя немножко избить, а твоё признание отнести военным, раз не оцениваешь доброго к себе отношения. - Последние слова Рехнуссен произнёс с лёгким сожалением, словно речь шла не более чем о выбросе на свалку поношенных, но полюбившихся ботинок.

На это Чапут запротестовал и взмолился:

- Нет! Нет! Просто объясни, кто захватчик и что нужно! Я всё сделаю.

- Ну хорошо, - согласился старик. - Всё равно других новобранцев пока нет… Сынок, ты напряги свою память. Помнишь, о чем мы разговаривали в том заведении, где я тебя, между прочим, накормил и напоил?

Чапут тряхнул головой и сморщил лоб. Память работала туго.

- Ну, о том, что работы нет, - припоминал он. - И о землянах.

- Та-ак, - довольно протянул старикашка.

Чапут замолчал. Рехнуссен махнул рукой.

- Ладно, для первого раза неплохо, учитывая обстоятельства, - проявил милосердие насильный работодатель. - Но память нужно тренировать. Твоя память, сынок, должна быть острой, как… как… как моя память! - нашёл подходящее сравнение Рехнуссен.

Чапут затравленно глядел на старого сумасшедшего, ожидая дальнейших разъяснений от него. Сбежать из обители безумца и про всё позабыть было бы для него великим счастьем, но подписанное признание в убийстве и угроза избиения ограничивали его волю. Чапут уповал лишь на то, что задание не подразумевает в итоге лежание в леднике под шкурами с дырой во лбу.

- Так вот, сынок, - начал Рехнуссен и откашлялся. - Если твоя память была бы такой же острой, как моя, то ты бы вспомнил главное. Бармен пролил свет на гадкую историю, в которую попал несчастный Уддок, тот муслин с Востока, мой земляк и соратник. Теперь вспоминаешь?

- Да, вспоминаю, - кивнул Чапут. - Его посадили в тюрьму по жалобе землян.

- Молодец, сынок, молодец. - Рехнуссен одобрительно похлопал Чапута по плечу. От прикосновений тяжёлой ладони полоумного старика Чапут нервически дёрнулся и нервозно икнул.

- И ты, конечно же, понимаешь, к чему я клоню?

Чапут помедлил и неуверенно предположил:

- Мне нужно вытащить его из тюрьмы?

Рехнуссен разочарованно покачал головой. Он был расстроен бестолковостью новобранца, но решил пока не доставать иглу боли и ограничился словами:

- Нет, ты всё-таки тупица. И как ты, такой тупица, собрался вытаскивать моего соратника из тюрьмы? Нас интересует не он, а земляне.

- Земляне?

- Они самые. Кто такие, откуда, с какой целью? Почему здесь, а не там?

- И что я должен сделать?

- Следить за ними, - твёрдо сказал Рехнуссен. - Конечно, ты получишь немного ерджи на сопутствующие расходы, а если хорошо поработаешь, получишь куда больше.

У Чапута вырвался нервный смешок. Он проблеял срывающимся голосом:

- Зачем всё это было надо?

- Это ты, сынок, о чём? - удивился сумасшедший работодатель.

- Об этом, - дрожа, отозвался Чапут. - Об убийстве, о бумагах этих. Предложи ты мне деньги, я бы и так всё сделал! Мне очень нужны деньги.

- А я бы всё равно прострелил бы тебе коленные чашечки, а твоё признание отправил бы военным с припиской о том, где ты валяешься и корчишься от боли, ожидая их приезда! Ха-ха-ха! Хо-хо! Ну, - резко оборвал смех старик, - выполнять задание!

- Что, так сразу?

Старик вскинул пистолет, и Чапут выскочил из хижины прежде чем пуля пробила стену.

И принялся следить за двумя землянами. Один, полноватый, с завивающимися волосами, и никогда не расстающийся с чемоданом, в будни с утра уходил в дом исписанной бумаги, а вечером возвращался в сонодом. Другой, среднего телосложения и с вытянутым лицом, с коротко остриженными волосами, бродил по гимгилимским улицам, паркам, магазинам, заглядывал в армейский музей, зачем-то ходил на фермы, совершал пешие прогулки за город, иногда на протяжении дня виделся со своим напарником в доме исписанной бумаги, или возле него, и частенько встречался с местным горовождём. И пару раз ходил с горовождём в театр на вечерние пьесы. Это показалось Чапуту особенно подозрительным. Он ни разу не слышал, чтобы горовожди ходили на вечерние пьесы.

Рехнуссен, пропадавший где-то целыми днями (У Чапута было соображение, что, когда он следит за землянами, то параноидальный старик следит за ним), неумолимо заглядывал каждый вечер в брошенную хибару, в которой ютился Чапут, и выслушивал доклад своего подчинённого. По завершению доклада, Рехнуссен со значением говорил: «Мои догадки оказались верны!». Чапут иногда спрашивал у него про догадки, но старик никогда ничего не объяснял, а, заложив руки за спину, ходил по единственной комнате в доме с задумчивой физиономией и многозначительно хмыкал. А потом внезапно останавливался и, разглядывая пятно на полу, проговаривал:

- Земляне явно плетут заговор. С Трощем этим активно общаются, на вечерние пьесы ходят, в доме исписанной бумаги о нас полезную информацию собирают. Но вот только что именно они замышляют, а?

Чапут сидел на диване и думал о трупе в леднике и о том, зачем вообще этому старику понадобилось следить за землянами. Ему не очень хотелось быть замешанным в крупные неприятности. Впрочем, следить за землянами было несложно, а Рехнуссен ещё и деньги платил за слежку. Это немного успокаивало Чапута. И где, в самом-то деле, пропадает Рехнуссен, пока он следит за землянами? Зачем вообще он это затеял? Впрочем, пока старик платит и на том спасибо. А муслинку жалко. Он ненавидел Рехнуссена за то, что тот убил невинную женщину лишь затем, чтобы запугать его, что ему вполне удалось. Чапут опасался старика, как стоит опасаться вооружённого типа, способного избить, покалечить или даже убить, да ещё имеющего подписанную Чапутом бумагу с признанием в убийстве в двух экземплярах.

Слежка не всегда удавалась Чапуту. Наверное, сказывалось отсутствие должной подготовки. Вчера, к примеру, он следил за Верумом (имена землян он узнал из подслушанных разговоров горовождя с Верумом). И землянин перешёл огромную канаву по дощатым настилам и зашёл в зоомагазин. А Чапут едва ступил на доски, как они с тонким и печальным хрустом подломились, и он провалился в вязкую коричневую жижу. Весь в жидкой грязи, он с трудом выбрался на мостовую и побрёл домой умываться.

Вечером Чапут ещё сидел на кухне и мирно наблюдал, как от тепла печной плиты сушится одежда, когда явился Рехнуссен и тут же потребовал доклад. Чапут сказал, что слежки не получилось, потому что он провалился в канаву и пошёл домой умываться и стираться. Тогда Рехнуссен внезапно разозлился, достал пистолет и прицелился в Чапута. «Помни о трупе в леднике! Всегда думай о нём!», - приговаривал злобный старикан, отоваривая своего подчинённого белым в зелёную крапинку полотенцем с двойным узлом на конце. Старик умело орудовал полотенцем, как палицей, не выпуская пистолета из руки.

Как-то ранним утром Чапут торчал перед сонодомом и ждал, когда земляне покинут здание, чтобы продолжить следить за ними. Старик настаивал, чтобы Чапут находился возле сонодома с восходом солнца, а переставал следить лишь когда на улице стемнеет настолько, что всякая слежка перестанет иметь смысл. Обычно Чапут ждал на улице до семи утра, а потом заходил в открывшуюся «Грибную слизь» и удобно устраивался в тепле с бутылочкой ешьчи у окна, выходящего на фасад сонодома. А мёрзнуть ранним осенним утром на улице Чапут считал таким же совершенно бесполезным занятием, как и следить за кем-то в полной темноте. Оба землянина спустились с крыльца и свернули на главную улицу, а затем зашли в один из тех больших продуктовых магазинов, которых не имелось в посёлках. Чапут последовал за ними.

Между собой земляне, конечно же, общались на своём языке. Улит, который с завитыми волосами, постоянно тыкал во всё своей лакированной тростью и беспрерывно брюзжал, а Верум, который длиннолицый, говорил коротко и спокойно, после чего кудрявый принимался брюзжать ещё сильнее. Совсем разбушевавшийся Улит окончательно развопился и принялся стучать тростью по полу. Его лицо приобрело жуткий, совершенно неестественный для кожи красный цвет. Чапут даже подумал, что землянин находится при смерти, но Улит продолжал, несмотря на критическое состояние организма, орать, точно его заживо резали, а Верум вроде как старался успокоить его. Тут к землянам подбежала испуганная продавщица, тётка со множеством косичек и женских прищепок, фиксирующими пряди волос на голове, и, поджав руки к животу, испуганно выслушивала Улита, недовольство которого, как теперь выяснилось, заключалось в том, что он, полноправный гражданин Земли, не может понять, что именно лежит в пакетах и коробках, так как многие слова ему не знакомы и нет пояснительных картинок, которые могли бы подсказать, какой именно продукт лежит в той коробочке или ином пакетике. Продавщица ушла. В запале Улит пнул свой чемодан, который от удара раскрылся и вывалил на пол магазина кучку пачек ерджи в бело-розовых лентах. У Чапута, выглядывающего из-за полок с консервами, при виде такого количества денег сперло дыхание. Столько денег он не видел ни разу в жизни! От подобного зрелища он едва не стал первым муслином, который смог покраснеть. Верум опустился на корточки и принялся суетливо собирать деньги обратно в чемодан. Судя по выражению лица, он был очень недоволен поведением своего напарника. А вот Чапут обрадовался. Возможно, сведения о том, что у землян имеется столько денег, важны для Рехнуссена, и старикан выдаст ему премию.

Завершив на сегодня слежку, Чапут вернулся в свою хибару и c нетерпением ожидал прихода старика. Пачки ерджи, выпавшие из чемодана землянина, не выходили из головы Чапута. Перед ним раз за разом проигрывалась сцена в магазине. Кудрявый кричит, возмущается, размахивает руками, пинает чемодан, чемодан падает, раскрывается, и пачки ерджи в розово-белых лентах вываливаются на пол. Стоило попытаться в тот момент схватить деньги, сколько схватится, и бежать прочь из магазина. И ищи его потом по посёлкам. Чапут, наверно, так бы и поступил, если бы не замер, как вкопанный, с раскрытым ртом, таращась на кучку денег, лежащую на полу.

Рехнуссен, как всегда, ворвался в дом, словно навозная муха - такой же неутомимый и "желанный". Он сходу потребовал полный и детальный доклад. Когда Чапут добрался до денег, старик взвился:

- Почему ты сразу не рассказал о деньгах?! Деньги - это самое важное!

- Ты ведь сам просил полный и детальный доклад.

- Как интересно! - забегал по комнате возбужденный старик. - Деньги - это всегда интересно. Наша организации очень заинтересована в деньгах. И какой суммой располагают земляне?

- Откуда мне знать? - недоумённо спросил Чапут. - Я же не мог подойти к ним и пересчитать.

- Пожалуй, не мог, - согласился Рехнуссен. - Тогда назови сумму приблизительно.

- Я даже представить не могу, сколько там ерджи. Я еще никогда столько не видел, - вымолвил Чапут, прежде чем старик вытащил пистолет, прицелился и со словами «И больше не увидишь!» запустил в него кружкой, угодив Чапуту в лоб.

Искусству метания предметов Рехнуссен обучился на курсах психологии и любил говорить, что хороший агент обязан уметь использовать любой предмет в качестве оружия. Сам же при этом отдавал явное предпочтение пистолету.

- Говори! - заорал старик.

- Да не знаю я! Тысяч… - запнулся Чапут, опасливо закрываясь руками, - тысяч двести, а то и больше.

- Ты уверен?

- Нет, не уверен... Вернее, да! Вернее, уверен, что там даже больше. Целая куча денег! Огромная куча денег! Никогда раньше такой кучи не видел!

Старик спрятал оружие и заходил по комнате. Чапут потирал ушибленный лоб. Глаза Рехнуссена азартно блестели.

- Я как всегда был прав! Для чего землянам столько денег, тем более здесь, в маленьком городке? Ясно для чего. На подкупы и взятки! Не напрасно горовождь встречал их оркестром, не напрасно посадил в тюрьму Уддока, посмевшего сказать правду, по одному лишь слову землянина, не напрасно ходит с одним из них на вечерние пьесы, когда другой выискивает в доме исписанной бумаги ценную информацию про нас. Земляне до последней чешуи купили продажного горовождя Гимгилимов, и нужно действовать быстро, пока они не купили все Гимгилимы. Мы с тобой - последний оплот правосудия!

Теперь, когда Рехнуссен окончательно утвердился в своих подозрениях по поводу землян, он заявил, что нужно выяснить всё до мельчайших подробностей относительно их пребывания в Гимгилимах. Старик достал из кармана деньги и отсчитал приличное количество банкнот. Чапут обрадовался такой щедрой оплате. Невооруженным глазом было видно, что за все время слежки за землянами он заработал куда меньше. Чапут взял деньги и горячо поблагодарил Рехнуссена, красочно представляя, на что потратит вознаграждение.

- Здесь деньги на съём гостеквартиры в сонодоме, - безапелляционно разрушил его красочные представления Рехнуссен.

- Как? - не сдержался Чапут. - А моя награда?

- Ах, награда. Нет, чтобы ради идеи... - проворчал старик и добавил несколько мятых мелких купюр. Чапут разочарованно спрятал деньги в карман.

- Но зачем мне гостеквартира? - спросил он.

- Согласно моему новому плану, который я только что разработал, с завтрашнего дня ты приступаешь ко второму этапу операции.

Чапут напряженно молчал. Он хорошо знал, что спорить с бешеным стариком опасно для жизни. Рехнуссен же давал своему агенту установку:

- Будешь следить за землянами с утра до вечера. А вечером будешь подслушивать. Для этого сними гостеквартиру, соседствующую с их гостеквартирой.

- А если не окажется свободных по соседству гостеквартир? - спросил Чапут.

- Может и не оказаться, - согласился Рехнуссен. - В таком случае, снимешь любую другую гостеквартиру, а подслушивать разговоры землян будешь, стоя в коридоре за их дверью.

- Но если я буду стоять возле чужой двери в коридоре, это будет выглядеть подозрительно. Меня могут заметить!

- Попадаться тебе не советую, сынок, - мягко сказал старик, демонстративно поглаживая рукоятку пистолета. - Если тебя заметят, убегай из сонодома. Желательно, через чёрный ход, как учили меня в разведшколе.

- Почему через чёрных ход?

- Глупец, кто же убегает через парадную дверь у всех на виду? Настоящие разведчики всегда убегают через чёрный ход. Убегать значит скрываться, а, как ты понимаешь, скрыться можно лишь тогда, когда тебя никто не видит.

Чапут решил, что просто чего-то недопонимает в объяснениях старика, имеющего высшее разведывательно-диверсионное образование и закончившего ускоренные курсы психологии.

- Даже если я убегу, меня запомнят.

- Ты ведь не думаешь, что такой опытный разведчик, как я, отправит своего неопытного подчиненного на ответственное задание без всякой маскировки? Мне кажется, что ты перестаешь мне доверять... сынок.

И Рехнуссен потянулся к ремню.

- Нет! - Чапут даже взвизгнул от страха. - Я ничего такого не думал, клянусь!

Старик передумал доставать пистолет и сказал:

- Тогда утром я принесу тебе все необходимое для маскировки.

- Но как я должен подслушивать? – воззрился на старикана Чапут. – Между собой они разговаривают на своём языке, я ничего не пойму.

- Тебе не нужно ничего понимать, сынок. Твое дело запоминать, а понимать будут те, кто умеет понимать. Если не можешь запомнить - записывай.

- Как я могу запоминать или записывать слова, если я их даже не понимаю? - сказал Чапут и, забывшись, добавил: - Ты сам-то слышал, как они разговаривают?

Рехнуссен вдруг со всей силы пнул Чапута в пах, и бедняга осел на пол, схватился за ушибленное место и взвыл от боли. Рехнуссен приставил пистолет вплотную к голове Чапута и пугающе спокойным голосом сказал:

- Сейчас мы сходим в ледник и поглядим, что бывает с теми, кто хамит мне.

- П-прости! - дрожа, взмолился Чапут. - Я ведь правда не знаю их язык. Я же не могу записать слова, если не знаю, как они пишутся.

- А ты прав, сынок, быстро учишься, - кивнул Рехнуссен. - Но хамить все равно не советую.

Чапут заверил старика, что больше не посмеет хамить. Рехнуссен для острастки пристукнул Чапута рукояткой по темени и спрятал оружие.

- Мы поступим так, - сказал он. - Тебе необходимо в точности записывать все звуки, которые издают земляне. Я отвезу записи нашим переводчикам. В нашем штабе есть кустари, знающие земные языки. Понятно?

- Понятно.

- Ничего тебе не понятно! Пять лет в разведшколе отучись для начала, а потом «понятно» говори. В общем, твое дело как можно точнее записать звуки, производимые землянами.

- Только мне записывать нечем, - сказал Чапут, рассчитав, что если Рехнуссен даст денег на письменные принадлежности, можно будет выкроить на бутылку грибного вина или отложить на потом. - И не на чем.

- Вот, держи на канцелярские принадлежности, - Рехнуссен профинансировал Чапута.

- Ага, - сказал Чапут и в приступе усердия, вызванном полученными деньгами, спросил: - Я должен записывать все звуки?

- Все, - поразмыслив, ответил Рехнуссен и, ещё раз поразмыслив, изрёк: - Важным может оказаться любой звук.

Уходя, старик напомнил:

- Я загляну к тебе утром, тебе ведь нужна маскировка. Помни, сынок, земляне коварны и жестоки. Если они поймут, что ты за ними следишь, тюрьмы и пыток тебе не избежать. А если тебя поймают и ты меня выдашь...

Старик, многозначительно не договорив, ушел. Чапут не знал, что будет в случае, если он выдаст Рехнуссена, но догадывался, что Рехнуссен в своей жестокости мог дать землянам фору. К тому же, совершенно очевидно, он был безумен.

Утром возле конторки Чикфанила стоял некто с чемоданом и в длинном пальто цвета вороного крыла. Несмотря на теплую погоду, пальто незнакомца было застегнуто на все пуговицы. Бородатое-усатое лицо его покрывал мелкий бисер пота. Незнакомец нервно теребил клапаны карманов и постоянно поправлял норовившие свалиться очки. В незнакомце без труда узнавался Чапут, но Чикфанил видел Чапута впервые.

Хозяин сонодома, сосредоточенно сопя, изучал бумаги учета постояльцев. Кряхтя и иэхая, он водил пальцем по строкам и неразборчиво бубнил.

- Иэ-эх, - наконец протянул владелец сонодома, - гостеквартира двадцать четыре свободна. Будешь соседями господ землян… забыл, кто они, эти земляне, но помню, что они уважаемые и важные постояльцы.

Чикфанил едва не подпрыгнул от радости, но очки и без того спадали, а борода едва держалась на резинках за ушами.

- Ваше имя? - спросил Чикфанил.

- Чач-п... э... р-рех-х, - стал заикаться и путаться Чапут. И вдруг ляпнул: - С ветерком по полю на телеге не хочешь прокатиться?

- Иэх? - воззрился на него Чикфанил.

- Ой, - сказал Чапут, - это не то.

Рехнуссен велел зарегистрироваться в сонодоме под вымышленным именем, и Чапут полагал, что ляпнет первое попавшееся. Однако сейчас от волнения все имена вылетели у него из головы.

- Так твоё имя Чачпэррехх Чач? - переспросил Чикфанил.

- Д-да, - неуверенно согласился Чапут и подумал: "Пусть будет так. Чем сложнее, тем, наверное, лучше".

Высунув от напряжения кончик языка, престарелый сонодомовладелец вписал имя в учетную бумагу. Он отдал Чачпэррехху ключ от его гостеквартиры и пояснил:

- На втором этаже.

Взяв пустой чемодан, Чапут спешно поднялся по лестнице и закрылся в гостеквартире. Он скинул пальто, снял очки, сорвал накладную бороду и облегченно вздохнул. Пока всё шло более-менее гладко. Комната землян за стенкой избавляла его от необходимости выходить в коридор и подслушивать через дверь, рискуя быть замеченным. Чапут приложил ухо к стене. Тишина. "Наверное, земляне уже куда-то ушли, - подумал он. - Нужно ждать вечера".

Однако вечером его ждало разочарование. Земляне вернулись. Вначале один, потом второй. Чапут видел через окно, как они входили в сонодом, но прослушивание ничего не дало. В гостеквартире землян стояла гробовая тишина, не слышно было даже шагов. "Может, они знают о слежке и общаются жестами или пишут на бумаге?", - предположил Чапут. Он решил поведать Рехнуссену о своём предположении. Возможно, старик найдет эти сведения полезными и выдаст вознаграждение. К тому же, если земляне не говорят ничего важного и вообще не разговаривают, возможно, в прослушивании нет смысла? Чапут надеялся, что Рехнуссен решит именно так, поскольку даже несмотря на маскировку, он чувствовал себя беспокойно и неуютно. Лишь бы чокнутый старик не придумал что-то другое, куда более опасное и безумное.

Рехнуссен был недоволен отчетом.

- Разочаровываешь меня, сынок, - недобро глядел он на своего агента. - Наша организация ждет важных сведений о противнике, а с чем являешься ты? Где звуки, которые ты должен был в точности записать?

- Что я могу поделать, если земляне не издают никаких звуков?

- Совсем никаких? - подозрительно сощурился Рехнуссен.

- Никаких, я клянусь! - заверил его Чапут. - Даже шагов не слышно.

- А кружку к стене ты прикладывал?

Чапут вспомнил, как Рехнуссен делился с ним своим шпионским опытом. Он говорил, что если приложить к стене кружку, а к ней приложить ухо, то можно подслушивать гораздо эффективнее.

- Конечно, как ты учил, - соврал Чапут, пообещав себе не забывать в будущем прикладывать кружку к стене. - Возможно, они подозревают о слежке, потому общаются жестами или при помощи бумаги.

- Хочешь сказать, что тебя засекли?! - закричал Рехнуссен, хватаясь за пистолет.

- Нет! - завопил в ответ Чапут. - Не засекли, точно! Я просто предположил! Безосновательно!

- Оставь предположения и догадки профессионалам, сынок, - посоветовал Рехнуссен. - А у нас в СЗН работают одни профессионалы. И я среди них.

- А кто вы такие?

- Думаю, после всего, что нам довелось пройти вместе, тебе можно доверять, сынок.

Чапут мысленно прикинул, сколько раз Рехнуссен целился в него из пистолета, лупил его узловатым полотенцем и швырялся в него кружками.

- Мы тайная повстанческая организация "Скажи землянам нет!" - пафосно произнёс Рехнуссен. - Слыхал про взрывы в Язде?

- Нет.

- Ничего, скоро услышишь. Читай на досуге газеты.

"Похоже, они серьёзные ребята, - с ужасом подумал Чапут, - вот я влип-то".

Рехнуссен, приказав Чапуту продолжать слежку и прослушивание, назначил встречу через два дня и сообщил, что ему необходимо получить новые указания от высшего руководства.

Теперь Чапут стал подслушивать правильно, как учил опытный разведчик Рехнуссен, прислонив кружку к стене. Он приготовил бумагу и ручку, чтобы записывать звуки, но опять ничего не услышал. Тогда Чапут перешёл к противоположной стене и, подложив под ухо кружу, принялся слушать. Комнату занимали муж с женой, которым на двоих перевалило едва ли за восемьдесят. Скорее всего, молодожёны.

- …блю тебя, - говорила она.

- И я тебя, - отвечал он.

Далее голоса сменились чмоканьями и шорохом падающей на пол одежды.

Чапут отстранился от стены и посмотрел на кружку. Попробовал подслушивать без нее.

- Ы-ы-ы! – женственно говорила она.

- А-а-а! - настойчиво перебивал он.

- Р-р-р! – нежно рычала она.

- Агр! – вторил он.

Слышимость была отличной. И никаких кружек не надо. Внешне обе стены ничем друг от друга не отличались. Чапут посмотрел на листок с ручкой. Листок пуст, ручка полна чернил. Он уже начал привыкать к денежным вознаграждениям от Рехнуссена, к тому же не хотелось лишний раз огорчать психа, который чуть что сразу хватался или за пистолет или за полотенце в зеленую крапинку.

Чапут обождал полчаса и вернулся к прослушке. Тишина. Тогда, собравшись с духом, он осторожно вышел в коридор и направился к двери в комнату землян, решив, что так можно услышать больше, но сразу же вернулся, поскольку забыл о маскировке. Надев пальто, нацепив бороду и очки, он снова покинул свой номер. Приложив ухо к двери гостеквартиры землян, он по-прежнему не услышал ни звука. Но не могут же земляне совсем не общаться между собой?

Постоянно рычаще-мычащая любвеобильная супружеская чета, сама того не подозревая, натолкнула Чапута на хитрость, которая поможет ему избежать гнева Рехнуссена и, возможно, получить от него премию. В свободное от слежки за землянами время он решил подслушивать разговоры этой парочки, а услышанное записывать задом наперёд. Чапут даже захихикал от удовольствия. «Да, - думал он, - стоит немного напрячь мозги, и деньги сами потекут в карман».

Увидевшись с Рехнуссеном, Чапут с гордостью представил ему два листа мелко исписанной бумаги. Старикан, нахмурившись, забегал глазами по строчкам.

- Я тут пометил, кто что говорит, - услужливо объяснил Чапут, тыча в листок пальцем из-за плеча Рехнуссена. - Он – это Верум, она – это Улит.

- Хм?

- Ну, для шифровки.

- Ага! Молодец! – похвалил Рехнуссен. – Так держать, сынок! Сразу видать, моя школа! О-хо-хо! А-ха-ха!

- Мне пришлось слушать через двери, - сказал Чапут, надеясь, что старик оценит риск, на который он пошел. - Через двери все хорошо слышно, хотя торчать в коридоре было опасно.

К разочарованию Чапута Рехнуссен не обратил на это внимания. Он продолжал хмуриться.

- Я немного знаю земной язык, - сказал он. - Ну-ка, ну-ка… хм. О чём они болтают?.. Вот же тарабарщина несусветная… Всё ясно! – лоб опытного разведчика разгладился, а лицо просветлело. – Они шифруются! Они очень осторожные, эти земляне, и используют шифр в своих разговорах. Учись, сынок. Учись у меня, у врагов и-и-и… - протянул Рехнуссен, подыскивая нужные слова.

- И у трупа в леднике, - подсказал Чапут.

- Верно, у него особенно учись. - Рехнуссен спрятал листки с записанными звуками землян в карман. - Я отвезу это связному. Хотя немного жаль, что тебе удалось их услышать.

- Почему это?

- Эксперты СЗН предположили, что земляне используют хитрый технический прибор, который приглушает все звуки в их гостеквартире.

- А такие приборы существуют?

- Этого эксперты точно не знают, потому я собирался поручить тебе выяснить это. Впрочем, обыскать комнату пришельцев все равно нужно. Это твое новое задание.

Чапута прошиб холодный пот. Одно дело подслушивать возгласы развлекающейся парочки, и другое - вломиться в гостеквартиру к землянам. Чапут оказался меж двух огней. Отказавшись от задания, он гарантированно отправлялся в ледник или в тюрьму за убийство женщины, которую он и живой-то ни разу не видел. Согласившись, он рисковал оказаться в руках коварных землян, умеющих беззвучно общаться.

- Но ведь если я смог их подслушать, значит, никаких приборов у них нет, - слабым голосом предположил Чапут.

- Руководство СЗН хочет знать это наверняка, - ответил Рехнуссен. - Не стоит исключать наличие у землян других технических приборов, которые заинтересуют наших экспертов. Это, сынок, самое опасное и самое ответственное задание, может быть, за всю твою жизнь! Я тут кое-что разузнал у местного населения, которое наивно разболтало, что завтра начнётся ежекружная Фермерская Ярмарка. Так как почти все в Гимгилимах помешаны на фермах, то большинство отправится на празднество. К тому же, здесь развлечений немного. Думаю, и земляне пойдут туда что-нибудь разнюхать. Сонодом будет пустовать. Возможно, останется хозяин, прислуга. Ты проникнешь в гостеквартиру землян и обыщешь её. Первая твоя задача: найти любые доказательства их диверсионной деятельности и технические устройства.

- А если доказательств или технических устройств не будет? – спросил Чапут.

- Как не будет, когда будет! – непререкаемым тоном обрубил Рехнуссен. – Они обязательно что-то прячут. Это ведь земляне! Они и шагу ступить не могут без технических средств. И не перебивай, когда получаешь инструкции!

Чапут испуганно кивнул.

- И второе, - продолжил инструктаж старик. - Наша организация не имеет официальной финансовой поддержки, и нам приходится доставать деньги самостоятельно, потому...

Теперь Чапут проклинал себя за то, что рассказал Рехнуссену о деньгах землян. "Ну кто тянул меня, кретина, за язык? - со злостью укорял он себя. - Ведь мог догадаться, чем это кончится..."

- ...все понял, сынок?

«Сынок» понял лишь то, что прослушал своего наставника. Ему стало нехорошо, но он собрался с духом и ответил:

- Да, я понял.

Несмотря на безумие старик оказался довольно проницательным.

- Повтори инструкции, - сказал он. - Ведь мы не хотим, чтобы ты упустил что-то важное.

- Я... - замямлил Чапут. - Мне... обыскать номер. Найти технические устройства и... украсть деньги.

Рехнуссен влепил звонкую затрещину. Чапут пошатнулся и едва не упал.

- Сынок, если ты и дальше будешь так относиться к своим обязанностям, мы расстанемся, - предупредил старик и как бы невзначай махнул рукой в сторону ледника. - Так и быть, я повторю для тебя инструкции, и лучше тебе их запомнить в точности.

Потирая отбитое и ставшее тёмно-изумрудным ухо Чапут ответил:

- Я запомню, обязательно запомню! А лучше запишу!

- Хо-хо! - обрадовался Рехнуссен. - Чему-то ты учишься! Я отличный учитель. Всегда хотел быть учителем. Бери бумагу и пиши.

Потом он прочитал Чапуту небольшую лекцию на тему, как при помощи одной универсальной отмычки открыть любой замок, и вручил ломик, поскольку: "Право орудовать универсальной отмычкой имеют лишь те, у кого есть секретный диплом разведшколы и право иметь ответственность".

- А если в гостеквартире не окажется денег? - спросил вдруг Чапут. - Ведь этот Улит носит их в чемодане.

- Согласно твоим же записям, последние дни он не носит с собой чемодан, - возразил Рехнуссен. - Ты что, сынок, запамятовал?

- Нет, просто спросил.

Старик протянул Чапуту листок с датой встречи и указаниями о том, как разыскать тайный лагерь в лесу.

- Как видишь, сынок, ничего сложного, если четко следовать инструкции. Не подведи меня, я не люблю, когда меня подводят.

- Конечно, не подведу, - пообещал Чапут и решился: - А награда за звуки землян будет?

- Сначала я доставлю записи связному, связной доставит их в штаб СЗН, в штабе за них примется специалист по земному языку и шифровкам. Как результаты станут известны, я подумаю о премии. Твоя премия будет зависеть от важности разговоров землян.

И Рехнуссен покинул хибару Чапута. А Чапут остался в недоумении: как от него может зависеть важность разговоров землян? А ещё он вдруг сообразил, чем ему грозит, если вдруг в штабе СЗН расшифруют болтовню муслинской парочки. Он снова вспомнил о своём подписанном признании. А о трупе в леднике и не забывал.

Ночью Чапуту снились кошмары. Снилась армия задодралов, вооруженная ручным задодральным оружием. Задодралы маршем двигались к космодрому, выкрикивая в такт печатному шагу: "Скажи! Землянам! Нет!". Они держали наперевес что-то вроде палок, оканчивающихся небольшим квадратным щитом с беспорядочно вбитыми в него рыболовными крючками на крупную рыбу остриями наружу.

Снился Рехнуссен, который гордо заявлял, что переносные задодральники - это изобретение СЗН и что не только земляне умеют создавать полезные технические устройства. Он сказал, что лично, не жалея зада, участвовал в тестировании задодральников, что каждый уважающий себя муслин обязан подставлять свой зад специально обученным задодралам ради благого дела. Затем Чапута кто-то куда-то поволок под радостные крики Рехнуссена: "Попки сладкие отрывать!".

Чапут проснулся в холодном поту, не сразу осознавая, что все произошло не наяву. Он, опасаясь разоблачения, лёг спать прямо в пальто, очках и с бородой. За окном светало. Чапут безо всякой надежды приложил кружку к стене, за которой жили земляне. Тишина. "А если земляне уже ушли?" - забеспокоился он. Но как это проверить, если потенциальные захватчики не издают ровно никаких звуков, даже звука шагов? За стеной в гостеквартире страстной парочки также стояла тишина, что усилило беспокойство Чапута. Еще немного, подумал он, и придётся искать способ, чтобы выяснить, покинули земляне комнату или нет. В принципе, будучи замаскированным, он мог бы просто постучаться к землянам в гостеквартиру, притворившись, что перепутал номер. Но пойти на такое Чапут не решался. Вдруг земляне действительно догадывались о слежке?

Чапут был уже на грани паники, когда услышал два голоса в коридоре. Голоса принадлежали землянам - Улиту и Веруму. Они о чем-то оживленно спорили. Чапут прислушивался к происходящему за дверью, затем осторожно выглянул в окно и увидел проходящих под ним землян.

Следуя инструкциям Рехнуссена, Чапут выждал несколько минут, и только после этого вышел в коридор. В сонодоме было тихо. "Сейчас я сломаю дверь, и на звук сбежится вся прислуга", - подумал Чапут. "Вставляй глубже, дави сильнее и быстрее", - всплыло в голове напутствие старого разведчика.

Непрочные двери сонодома легко поддались ломику, хотя и далеко не бесшумно. Выдавив замок, Чапут замер и прислушался, в любой момент готовый юркнуть обратно в свою комнату, но его, кажется, никто не услышал. Он вошёл внутрь и замер. Вся комната, включая пол, потолок, стены и дверь, была обита плотной ворсистой тканью. "Вот тебе и технические устройства, - подумал Чапут, истерично хихикнув. - Вот же проклятые земляне, сколько я нервов испортил из-за них".

Каким бы ни был психом Рехнуссен, Чапут решил, что он в своих подозрениях прав. Для чего землянам, общающимся между собой на своём, неизвестном муслинам языке, подобные предосторожности? Они хотят исключить любую возможность подслушивания и, вполне возможно, что-то знают о СЗН. Чапут наконец в полней мере осознал, в какую передрягу он попал. Земляне теперь выглядели не менее опасными, чем Рехнуссен с пистолетом, трупом в леднике, подписанным Чапутом признанием в кармане и полотенцем в зелёную крапинку в ванной. Кто знает, что сделают земляне, вернись они сейчас в комнату? Отступать было поздно, нужно спешить.

Чапут вошёл в гостеквартиру землян и прикрыл за собой дверь. Лежавшие на полу скатанные постели Чапут развернул и проверил в первую очередь, не найдя в них ничего. Следующими на очереди были шкафы. В одном из них, кроме нескольких комплектов одежды и сумки со сменным бельем да умывальными принадлежностями, тоже ничего такого не оказалось. Во втором Чапут заметил сразу несколько шелковых сорочек с кружевными оборками. "Кажется, это женское", - машинально отметил он. А в углу этого шкафа, совершенно не прячась, лежал тот самый чемоданчик, уроненный Улитом в магазине. У Чапута ёкнуло в груди, участилось дыхание и задрожали руки. Он схватил вожделенную находку и, подгоняемый адреналином, бросился из гостеквартиры землян. Ему было не технических средств.

Чапут, как и говорил ему Рехнуссен, бросил чемодан землянина в свой, огромный, туда же бросил ломик, сохраняя спокойствие, вышел из своей комнаты, закрыл её на ключ и спустился в холл.

Холл пустовал, лишь Чикфанил похрапывал в кресле-качалке у своей конторки. Чапут покинул сонодом никем незамеченный. На улицах было безмуслино. Почти все жители Гимгилимов отправились на ярмарку. Чапут окраинными улицами, несколько раз заблудившись в путанице незнакомых дворов, добрался до своей хибары, так и не встретив никого по пути. По крайней мере, он надеялся на это.

Чапут понимал, что деньги неплохо бы спрятать. Больше всего ему хотелось отнести их в то место, которое Рехнуссен указал в инструкции. Но до встречи с ним оставалась еще уйма времени.

 

ГЛАВА 6

БЕГСТВО С ПРАЗДНИКА

 

Улит холеным ногтем сделал пометку на странице первой книги трехтомного (а четвертый дописывается) изложения Слунца истории муслинов, с невольным остервенением отбросил ручку на раскрытую почти посередине тетрадь, а саму тетрадь отодвинул от себя подальше. Глаза бы ее больше не видели. Улит откинулся на спину и протер уставшие глаза. Столько читать да еще писать он не привык. Он привык хвалить, ругать, планировать и продавать. На Земле читать и писать было некогда - управление ЭКЛИ занимало Улита полностью: аукционы, выставки, смотры, поездки, конвенции, акции, выступления... А теперь он сидит в никому неизвестном доме исписанной бумаги в дыре под названием Гимгилимы, городе, построенном настолько отсталой цивилизацией, что они и самые примитивные компьютеры еще не сумели изобрести. Теперь вручную пиши, а запястья не железные.

"Спасибо тебе, папочка, - мысленно обратился к отцу хмурый Улит, вытянув руки и быстро шевеля пальцами, - отправил меня на планету варваров читать и писать, и почему именно меня? Никого из своих помощников отправить не мог? Как там ЭКЛИ? Справляется ли Черноволь с моими обязанностями? С ними ведь далеко не каждый справится. Да должен справляться, не зря его мама наняла заместителем... Проклятье, и космопочту еще не наладили толком, до чего же убогая планета... Ничего, месяца за два должен управиться, и снова любимое ЭКЛИ, если отцу не взбредет еще куда меня отправить... Любопытно, все ли задницы продались? И будет ли Ардей вылизывать новые?"

Про себя Улит иронично окрестил Слунца дьявольским, адским, осатанелым историком из-за его плодовитости. Шафтит сказала, что Слунц писал три впечатляющих по размерам и весу тома три круга. Это чуть больше трех земных лет, и в каждом томе около тысячи страниц. А пока Улит прочтет и законспектирует три книги, дьявольский историк Слунц закончит четвертую и тут же отправит в Гимгилимы Шафтит. Не может никак угомониться одержимый историей муслинский глухой ученый. И о чем он только думал? Конечно, подобное трудолюбие не могло не вызвать уважение, но с другой стороны... Слунцу-то что, написал, отдал в печать и забыл, а другим читать, а Улиту еще и выписывать, как там сказал отец, самое значительное, характерное и интересное.

К слову, изучение истории проходило не так скучно, как изначально предполагал Улит, даже занимательно, учитывая штуки, которые изредка выкидывал образ, переданный лингвозером в мозг Улита. Например, словосочетание "Не смотря ни на что продолжали осваивать северное побережье" переводилось как "Обмороженные неумолимо наступали". Предложение "Первобытные муслины селились в пещерах" воспринималось как "В быту муслины были неприхотливы". "Нередко племена воевали между собой" превращались в "Веселились, как могли". А "Наши племена предпочитали болотистую местность" читалось как "Наши племена увЯздаи". И Улиту приходилось обращаться к бумажнице Шафтит. Даже не утруждая себя встать из-за стола и самому разыскать муслинку, Улит принимался орать на весь читальный зал:

- Шафтит! Шаафтит! Шаафтиит!

И орал, пока Шафтит не являлась перед ним. Правда, иногда Шафтит покидала библиотеку по своим делам, предупреждая всякий раз Улита, и тому приходилось ждать ее возвращения. Однажды, увлекшись конспектом первого тома адского историка Слунца, Улит позабыл, что Шафтит ушла обедать, и монотонно выкрикивал ее имя, продолжая делать заметки. Шафтит не появлялась. От такой наглости по отношению к нему, землянину, Улит опешил и настолько вышел из себя, что встал из-за стола и походил по помещениям, открывая везде двери и заглядывая внутрь в поисках бумажницы. И когда бумажница вернулась в дом, Улит медленно положил ручку и с едва сдерживаемой злобой заметил:

- Была нужна твоя помощь, а ты где-то шлялась.

- Я ведь говорила, что на обед оставлю тебя одного, - мягко сказала Шафтит и мило улыбнулась. - Мне нужно было сходить к подруге, мы поели вместе.

Милые улыбки и мягкий говор, когда самого Улита что-то раздражало, бесили землянина еще больше. Шафтит подошла к нему и спросила:

- Что тебе непонятно, давай помогу.

- Поможешь ты, глупая муслинка, как же, - ворчал на земном Улит, перелистывая страницы книги. - Найти не могу, забыл, где непонятно было, пока ты с подругой набивала живот червями и водорослями... А, вот! - и показал словосочетания, переведенные лингвозером совсем уж неточно.

Манера Шафтит реагировать на его откровенно грубое обращение таким образом ставила Улита в тупик. "Ладно, чего от муслинов ожидать, - объяснял он поведение девушки. - Животные. Они всех только поэтому и победили".

А войн в прошлом муслинов, если верить названиям глав в содержаниях томов, с лихвой хватило бы на становление пяти-семи европейских народов. Войны красной нитью проходили через все этапы развития рептилиеподобных гуманоидов. Складывалось впечатление, что они вылезли из топей и пещер и выпрямились во весь рост именно для того, чтобы в конечном итоге истребить все остальные расы, спустившиеся, в свою очередь, с деревьев, гор и выброшенных океаном на берег. "Есть что-то общее с историей человечества, - думал Улит, когда читал предисловие к первой части истории, - только муслины - зеленокожие отсталые уроды, а мы умеем открывать новые планеты, покорять их и вступать в контакты".

Тут Улит посмотрел на Шафтит, стоявшую возле одного из стеллажей и что-то записывающую в каталог. "Впрочем, их женщины куда симпатичнее, - поправился он, - тогда как мужчины сплошь уроды, крокодилы, Анубисы и Осирисы. От свирепой рожи одного их горовождя, Троща этого, мурашки бегут... в особенности от его улыбки. До чего омерзительная рожа. Настоящий дегенерат. А фигуры и лица их женщин ничем от наших не отличаются. Вот взять эту бумажницу. Если бы не ее цвет кожи, если бы она родилась не на Яппе и не была бы муслинкой, то ее присутствие, а то и общение с ней, даже доставляло бы мне удовольствие. А так я землянин, а она муслинка, и будет правильно всякий раз подчеркивать свое культурное и интеллектуальное превосходство перед ней."

Еще в предисловии упоминались те самые медьебны, к которым хотел снаряжать экспедицию Михудор. Как написал Слунц: "После завершения Последней войны и истребления гутов, на Материке остались только два народа: муслины и медьебны, с которыми муслины воевать побрезговали. О причинах брезгливости к медьебнам, как и о многом другом, вскользь затронутом в предисловии, можно более подробно прочитать в четырех томах, повествующих о седом болотном прошлого нашего великого народа".

К тому же дьявольский историк Слунц обожал вставлять подробнейшие описания всего имевшего и не имевшего отношения к истории, питал слабость к альтернативным фантазиям и вольным рассуждениям. Он посвящал пятаки страниц совсем не историческим, а скорее геологическим описаниям пещер, в которых жили муслины на Севере, и биологическим описаниям болотистых равнин, которые осваивали муслины на Западе. Десятки страниц Слунц неутомимо описывал особенности одежды северян и западников (Восток тогда еще муслины не населяли, а Юг полностью освободили от гутов лишь тридцать кругов назад), сравнивая ее двумя путями: практическим и теоретическим. Теоретическое сравнение заключалось в том, что Слунц размышлял, смогли бы западники жить на Севере в своей традиционной одежде, а северяне жить на Западе в своей традиционной одежде. Он доказывал, что вполне могли бы, если бы... и так далее. Мимоходом Слунц рассуждал, что произошло бы, зародись муслины на миллион кругов раньше или на миллион кругов позже. "Шизофрения какая-то, - думал Улит, у которого от подобных рассуждений быстро опухала голова. - Наверно, свои книги за свои же деньги издает. Только кто же такое покупать будет? Вот как относится к истории цвет глаз мясоходов, одомашненных муслинами на рубеже второго тысячелетия, и количество присосок на их вымени?.. Стоп, какие еще присоски?". И Улит звал Шафтит. И выяснялось, что у мясоходов действительно на вымени имелись присоски, помогающие чему-то в организме, а чему - Улит так и не понял.

Вдобавок ко всему осатанелый историк Слунц понятия не имел об абзацах, которых во всех трех томах попросту не было (Улит нарочно проверил). А с красной строки начиналось только название главы. Дальше, без перехода на новую строку, начиналось первое предложение. То есть Улит читал тысячестраничную книгу, лишенную абзацев. И картинок. Никаких картинок в книгах Слунца не имелось. Как написал в своем предисловии адский историк, картинки для тех, у кого нет воображения, а вот слово открыто лишь тем, у кого воображение достаточно развито. От подобных утверждений лоб Улита покрывался липким потом и он торопливо перелистывал страницу и читал дальше.

А ведь с каждой главой муслин развивался, муслин крепчал. Многостраничные описания пещер и болотных равнин сменились многостраничными описаниями жилищ западников и северян, их различиями и предположениями на тему того, что было бы, если бы северяне жили на Западе в традиционных для себя жилищах, а западники жили на Севере в жилищах, традиционных для них.

От такого подхода к изложению истории Улиту плохело, северяне и западники в традиционных одеждах и жилищах смешивались у него в голове. Улит задыхался, у него начинался приступ клаустрофобии, которой он никогда не страдал. Сын известного писателя захлопывал книгу и выходил подышать свежим воздухом, проклиная адского историка Слунца и его неистощимую вообще и альтернативную в частности фантазию. А по ночам ему снились традиционные, нетрадиционные и самые обычные северяне и западники с присосками на сосках, без присосок на сосках и без сосков вовсе, но с присосками. Безсосковые северяне и западники обезличили свои груди в угоду фантазиям Слунца, задумавшегося о том, как бы изменился мир, если бы у муслинов не было сосков.

Еще Слунц, по словам Шафтит, в качестве приложения к четырем томам хочет выпустить историю кулинарии муслинов, и тоже в четырех томах: развитие кулинарии Севера, развитие кулинарии Запада, развитие кулинарии Востока и развитие кулинарии Юга. Первые две книги, посвященные кулинариям Севера и Запада, станут самыми толстыми, так как именно там зародилась цивилизация муслинов. Как-то племена северян, кочующих среди снежных равнин, и племена западников, кочующих среди болотистых равнин, встретились на границе своих владений и, как водится, передрались, а, передравшись, заключили перемирие и объединились, образовав первый союз муслинских племен под названием Северо-Западный. Этот союз на сегодня обрел среди муслинских историков, и только среди них, культовый статус, как наиболее значимый среди других союзов и объединений. А вот книга по истории кулинарии Юга станет самой тонкой, так как Юг муслины начали обживать лишь тридцать кругов назад после того как коренные жители данной области Материка прекратили сопротивляться муслинам по причине своего истребления.

- Лучше бы муслины ограничились Севером и Западом, - пробурчал Улит, - жили бы себе среди болот и снегов и никого не трогали. И ваша история была бы в два раза короче.

Шафтит рассмеялась шутке землянина, окуная черную тряпку в ведро с грязно-розовой водой, покрытой хлопьями серой пены. Она мыла пол в читальном зале.

Улит наблюдал за ней воспаленными и красными от чтения глазами. Ему понравилось, что молодая муслинка засмеялась его шутке. Улит самодовольно улыбнулся.

- И ты проводишь в доме исписанной бумаги весь день? – спросил он.

- Можно и так сказать, - ответила Шафтит, наматывая тряпку на щётку швабры. – Исписанной бумаги много, я одна. Работы хватает: пол помыть, пыль протереть, проветрить помещение, проверить книги да заказать новые, если есть необходимость. Но обязанности довольно простые. Улит, ты так не считаешь?

Шафтит обернулась и посмотрела на землянина. Улит так считал.

- Ну, - протянул он, - да, проще некуда. Мне вот конспектировать надо вашу историю - это гораздо сложнее мытья пола. С этим Слунцем сам не заметишь, как спятишь. Его почитать, так у него все имеет историческое значение: и присоски на вымени мясоходов, и средний рост и вес взрослого западника или северянина в досоюзный период.

Шафтит хихикнула.

- Ага, - сказала она, - есть у Слунца такая привычка. Он чересчур увлекается деталями, слишком уж мнительный историк.

Улит, стараясь разглядеть сквозь Шафтит стену, предложил:

- Не хочешь прогуляться вокруг дома исписанной бумаги? Ну, составить мне компанию. Ты, конечно, можешь смутиться от такого предложения, ведь я землянин и сын известного писателя.

Но Шафтит, которая уже успела наслушаться про отца Улита, не смутилась:

- Конечно, пойдем, я и сама собиралась, – сказала она. – Сейчас только руки сполосну.

Она подхватила ведро с водой и унесла его через чёрный ход опорожнить в канаву.

Покинув библиотеку, Улит с наслаждением вдохнул свежий осенний воздух. Спустя несколько минут, к нему присоединилась Шафтит. Она заперла библиотеку на ключ, затем улыбнулась Улиту:

- Идем?

Улит важно кивнул.

Они неспешно зашагали по улице. По дороге изредка проезжали фермерские грузовики, грохоча по мостовой и чадя, и еще более редкие легковые автомобили. Улит, думая о чем-то своем, проворчал:

- Вашему обществу не хватает культуры!

- Как не хватает? - удивилась Шафтит.

- Трудно объяснить. - Улит задумался. - Ваши песни, музыка... И технически вам нужно развиваться.

- От этого у общества будет больше культуры?

- От этого у общества будет больше возможностей для умственного развития, - назидательно ответил Улит, - а умные люди не могут быть некультурными.

- А на Земле все культурные, как ты?

Улиту это польстило. Он не упустил возможность подчеркнуть свою исключительность:

- К сожалению, далеко не все.

- Наверное, они не развиты технически?

- Не совсем так. На Земле я владею ЭКЛИ - Элитным Клубом Любителей Искусства. Членами в нем состоят такие как я, способные отличить прекрасное от не прекрасного, оригинальное произведение от неоригинального, от шлака, годного лишь для п л е б е е в и дегенератов, из коих и состоит основная масса жителей на Земле. На вашу планету прилетели только лучшие представители нашей цивилизации. Ну, почти все лучшие. Верум не в счет.

- Верум не лучший представитель?

- Он обычный. Старый друг моего отца. Прилетел в качестве моего секретаря по настоянию отца.

- Твой отец, он культурный землянин?

- Естественно! - воскликнул Улит. - Он один из известнейших писателей на Земле! И к тому же самый богатый среди писателей.

- Расскажи о клубе любителей искусства, - попросила Шафтит.

- В ЭКЛИ мы оцениваем произведения искусства и выставляем их на продажу. Наш клуб знают по всему миру. Многие творцы стремятся вступить в ЭКЛИ, стать его членами, а вступить в ЭКЛИ непросто. Нужно быть по-настоящему одаренным, иметь свой уникальный стиль и подход, разбираться в искусстве. Предметы искусства, созданные творцами ЭКЛИ, очень красивые и очень дорогие.

- У нас тоже имеются красивые вещички, - сказала Шафтит. - Мне вот нравится подарочное миниатюрное оружие, которое продается в Язде: серебряные дробовички и золотые ножички.

Улит понимающе кивнул.

- Да, на Земле тоже есть подарочное оружие. У нас оно продается в каждом мало-мальски развитом городе, - махнул он рукой. - Многие ошибочно полагают, что в магазинах может продаваться что-то стоящее внимания, но там торгуют сплошь конвейерной продукцией, дешевыми поделками, способными удовлетворить лишь п л е б е й с к и е запросы, и не выше. У нас же в ЭКЛИ знают, что произведением искусства может быть только то, что создано в единственном экземпляре, вручную, и несет в себе скрытый, потенциальный смысл.

- Как увлекательно ты рассказываешь! - выразила Шафтит неподдельный интерес. - А кто такие плебеи?

- Ну, такие люди, у которых не слишком высокие запросы и которые ничего не смыслят в искусстве. Вот Верум - с р е д н е с т а т и с т и ч е с к и й плебей.

- Как ты сказал, средне...

- Ах, - нетерпеливо махнул тростью Улит. - В общим, Верум не особенно развитый. Ни в чем толком не разбирается, в отличие от меня.

- А зачем тогда твой отец отправил его с тобой в качестве твоего секретаря?

- Говорю, по дружбе. Пожалел старого приятеля, мол, лети с моим сыном, хоть другую планету повидаешь, а то так кроме Земли ничего и не увидишь в своей жизни.

- Твой отец, значит, тоже путешествует по другим планетам?

"Хоть она и симпатичная муслинка, - подумал Улит, - но тугая, что, впрочем, неудивительно. Для муслинов, наверное, это норма".

- Нет, он не путешествует, ему некогда. Он очень занятой.

- А я?

- Что ты?

- А я плебейка? Или я могла бы вступить в ЭКЛИ? Я люблю читать и разбираюсь в исписанной бумаге.

- Тебя бы не пустили даже на корабль, отправляющийся на Землю, - жестко отрезал Улит. - Ты муслинка, а на Земле могут находиться только те, кто родился на Земле. Инопланетянам запрещено посещать нашу планету. А уж чтобы стать эклийкой, и речи нет.

- А почему ты захотел купить ЭКЛИ? - спросила Шафтит, несколько завистливо, как показалось Улиту.

- Я не покупал клуб любителей искусства. Основала ЭКЛИ моя мать, - гордо ответил Улит. - Это она воспитала меня - отец уже тогда был востребованный и слишком занятой для воспитания сына писатель, - это она привила мне любовь к искусству и развила во мне талант видеть оригинальное и оценивать прекрасное. Впервые она привела меня в ЭКЛИ, когда мне было четыре года и с тех пор водила туда регулярно, на выставки и лекции.

Какое-то время они шли молча. Дошли до моста из красного камня через реку и развернулись обратно к дому исписанной бумаги. Улиту нравилось, что Шафтит задает вопросы и, как он сам воспринимал выражение лица бумажницы, благоговейно слушает его ответы. Наконец он встретил достойного собеседника, вернее собеседницу, среди этих прямоходящих варанов и аллигаторов, которые только и знают, что будить посреди ночи варварской музыкой и затевать драку в приличной, на первый взгляд, гостинице. Трощ отправил дурака Уддока в тюрьму, и правильно сделал. Так ему и надо, нечего благородному землянину сорочку рвать. А то если каждый начнет сорочку рвать...

- Ты говорил, что твой отец культурный землянин, - прервала мысли Улита Шафтит, - а потому известный и богатый писатель.

- Так и есть, - кивнул Улит.

- Слунц тоже писатель, но не очень известный среди муслинов. Что же он делает не так?

- Дело не в нем, а во всех остальных, - ответил Улит. - Хотя и в нем тоже. У него омерзительный стиль, читать невозможно. Вы, муслины, кстати, редко читаете к н и г и, то есть исписанную бумагу, к тебе мало кто заглядывает. В основном, за книгами по хозяйственным отраслям. И у вас совсем не развита художественная литература. В твоем доме исписанной бумаги она представлена только двумя жанрами - военной прозой и военными стихами. Последние совсем нечитабельны, хотя с этим дурацким л и н г... л и н г... л и н г...

Улит почему-то не мог выговорить слово "лингвозер". "Блокировка в действии", - догадался он.

- Я поняла, - сказала Шафтит. - Ты говорил, что художественные... книги, правильно?

- Правильно, молодец.

- Это те, где записаны придуманные истории.

Улит усмехнулся:

- Не совсем так. Почему мой отец решил написать о вас книгу? Потому что о вас на Земле большинство населения ничего не знает. Ваша планета пока еще закрыта, и о ней особо не распространяются. Потому отец решил взять факты из вашей истории и, основываясь на них, написать ф а н т а с т и ч е с к у ю, то есть выдуманную к н и г у, то есть исписать бумагу выдуманной историей. Так больше землян смогут узнать о вас, когда придет время.

- Прости, Улит, но я не понимаю, - задумчиво произнесла Шафтит. - Если твой отец напишет художественную книгу, то это все равно будут выдумки. Разве не так?

- Конечно нет! - не сдержался Улит и вспылил. - Он напишет книгу с вымышленными персонажами и сюжетом, но в книге будут использованы исторические факты. Выдумки, но на основе реальных фактов, понимаешь, по мотивам?

- Я понимаю, что ты хочешь сказать, - поспешила успокоить его Шафтит. - Просто я не знаю, зачем это нужно. Может, если Слунц выдумал бы несуществующего героя для своих исторических книг, читать его было бы гораздо интереснее. - Шафтит хихикнула.

- Верно! - поддержал ее смешком Улит. - И поменьше описаний с альтернативным мышлением.

Перед входом в библиотеку Улит остановился.

- Знаешь, Шафтит, - он неуверенно описал тростью неровный овал у ног. - Мне тут пришла одна мысль, а почему бы мне не написать для муслинов книгу с выдуманными персонажами и сюжетом?

Шафтит поглядела на него:

- Ох, это было бы замечательно! Первая бумага, исписанная землянином для муслинов. Как ты говоришь, фантастическая книга. Выходит, ты тоже известный писатель?

- Нет, но я его сын, это почти то же самое… Подозреваю, что я не менее талантлив, чем мой отец.

- И о чем же ты хочешь исписать бумагу для муслинов?

Улит почувствовал новый приступ раздражения, вызванный вопросом Шафтит, однако девушка смотрела на него с неподдельным любопытством и доверием. Ему хотелось выпалить: "Да какая сейчас разница!", но, неожиданно для себя, Улит смутился и отвел глаза.

- Пока еще не решил, - сказал он. – А о чем бы ты хотела прочесть?

- Я о войне люблю читать. Ну так... Хотелось бы почитать выдуманные истории о гимгилимцах.

- Я подумаю на досуге. Завтра я собираюсь пойти на Фермерскую ярмарку. Ты не хочешь... составить мне компанию?

Шафтит хихикнула и передразнила Улита:

- Как ты говоришь? Составить мне компанию? Посмотри на меня, я культурная муслинка-эклинка-западница! Да, я пойду с тобой на ярмарку, ведь я неизвестная муслинская бумажница, а ты известный исписыватель бумаги Земли.

Губы Улита сжались, глаза сузились, а пальцы на набалдашнике трости побелели. Но вместо того, чтобы взорваться возмущенной тирадой, он рассмеялся вместе с Шафтит, правда, несколько истерично.

 

Скатав половую постель, Верум сказал:

- Улит, надеюсь, ты хоть на ярмарке не оскандалишься и будешь вести себя сдержаннее, чем в магазине. Хорошо ещё, что никто рассыпанные деньги не увидел. Думаю, у тебя хватит ума не тащить кейс с собой на ярмарку.

- Как же мне не оскандалиться, - сказал Улит, застегивая пальто на оранжевые пузатые, в виде апельсинов, пуговицы с шершавой поверхностью, - если я культурный, цивилизованный человек, а мы находимся в самой варварской дыре самой варварской страны самой варварской цивилизации.

- И планета варварская? - уточнил Верум.

Сын известного писателя оправил пальто, надел котелок и внимательно и строго посмотрел на Верума.

- К сожалению, мне достался не всегда меня понимающий спутник, впрочем выбирать не приходится. Желание отца – закон. Кейс, если уж ты настаиваешь, я с собой не возьму. Ерджи в моём портмоне хватит. И да будет тебе известно, Верум, что за все время пребывания здесь я встретил лишь одно достойное существо.

- Да? – удивился Верум, - и кто же это, как вы изволили выразиться, существо, позвольте узнать, мой высококультурный и цивилизованный друг?

- Шафтит, - коротко пояснил Улит.

- Шафтит, - повторил Верум, словно пробуя имя на вкус. – Напоминает шалфей. Это та смотрительница библиотеки?

- Да, она самая. Мы договорились встретиться сегодня на краснокаменном мосту, возле которого мы прогуливались, отдыхая от трудов. Я покажу тебе этот мост.

- Возле библиотеки который?

- Да.

- Можешь не показывать, я знаю, – сказал Верум. – А ты хитрец, Улит. Весь в отца. Я-то думал, ты день-деньской корпишь над фолиантами и конспектами, а он с местными девицами по мостам разгуливает. А ну признавайся, ведь наверняка по ночам ты тайно спускаешься по простыням из гостиничного окна, встречаешься с Шафтит за городом и целуешься с ней до утра, озаренный лунным светом.

- Ни с какими простынями, озаренными лунным светом, я не целуюсь, что ты мелешь такое?! Слышал бы тебя мой отец, – огрызнулся Улит. – Я землянин, она муслинка. Между нами ничего не должно и не может быть.

- Детей быть не может и не должно, - согласился Верум, - а что-то быть вполне может и должно. Не вижу причин этому не быть.

Улит стал похож на чучело, головой которому служил воздушный красный шарик с намалеванной на нем карикатурной злобной рожицей, а сверху напялили котелок. Сын известного писателя стукнул тростью по полу, едва не попав Веруму по ноге.

- Ты жалкий дурак! – крикнул он. – Не смей такое говорить про Шафтит! Она лучше многих землян! Она единственная, кто меня понимает, а не подлизывается ко мне, как почти все члены ЭКЛИ!

«Единственная, кто терпит твое высокомерие, а понимают тебя все, вот и подлизываются», - мысленно поправил Верум.

- Успокойся, Улит, - миролюбиво сказал он, - я не хотел оскорбить Шафтит. Она милая девушка. Но раз ты с ней просто, так сказать, общаешься, то мог бы навестить местный бордель. Помогает расслабиться, успокаивает нервы.

Улит был поражен, он перестал трясти кулаками и выпучивать глаза. Шарик сдулся.

- Ты ходил в бордели?! – пронзительно и обреченно крикнул он, как могла бы каркнуть ворона, пролетая над осенним полем, с которого уже собрали урожай.

- Ну да, - сказал Верум, - я мужчина все-таки. Ты, кстати, тоже…

- О ужас! У них же зеленая кожа! Как ты мерзок и ничтожен. Ты… ты извращенец! Ты не достоин быть землянином! Тебя нужно оставить на этой планете навсегда. Ты осквернен противоестественными сношениями!

И тут Верум подумал о том, о чем мог бы догадаться и раньше. «Но ведь парню 21 год, пора бы уже, - думал Верум. - Надо поговорить с Ылитом по возвращению домой. И правда, совсем не занимается сыном».

- Сколько ей? – спросил Верум.

- Говорила ей двадцать шесть, - ответил Улит и быстро добавил: - Старше меня на пять лет, если по-нашему.

- И на одиннадцать лет младше меня. Понятно... Собрался?

- Да.

И они спустились в холл, прошли мимо задремавшего в кресле-качалке Чикфанила и вышли на улицу. Все муслины, кого они видели, направлялись к Ярмарочной поляне. И одежда на муслинах была нарядная, броская и яркая. «Скоморошьи гаммы», - подумал Улит и довольно улыбнулся. Да, безусловно, он мог бы стать хорошим писателем. Одежду муслинов украшал вышитый на груди желтый квадрат, а муслинок - желтый круг. Женщины украсили свои прически асбестовыми заколками, а у некоторых на шее висело ожерелье из желтых и фиолетовых, или белых и черных октаэдров с закругленными краями. Мужчины предпочитали прятать волосы под шляпами.

Как и договаривались, Шафтит ждала их возле краснокаменного моста, одетая во что-то вроде утеплённого жакета с сиреневой накидкой на плечах, желтую шерстяную юбку, плотные чулки и коричневые ботинки с квадратными носами.

- Привет, - сказал Улит и показал тростью на Верума. – Напоминаю, это Верум. Его трудно запомнить.

- Славных ночей! – приветствовала землян Шафтит.

- Славных! Красивый наряд, - сделал комплимент Верум.

Шафтит благодарно улыбнулась. Улит помрачнел.

- Вот там ведь Фермерская ярмарка? – показал он рукой за реку, хотя прекрасно знал, где ярмарка.

- Ага, - ухмыльнулся Верум.

- А как у вас принято гулять с молодыми дамами? – спросила вдруг Шафтит Улита.

- Э-э-э… - сказал Улит.

- Вот так, - нашелся Верум, подтолкнул Шафтит к сыну известного писателя и продел руку девушки за локоть Улита. – Вот, обними его повыше локтя.

Так они и направились на ярмарку: Улит с Шафтит под ручку шли впереди, а Верум, сунув руки в карманы, - сбоку и чуть позади. Многие из муслинов и муслинок, здороваясь с ними, продолжали коситься на столь необычную парочку и о чем-то перешептывались между собой.

Начиналась ярмарка с бургундских шатров и коричневых палаток. Здесь вовсю шла торговля, и от народа было не протолкнуться. Фермеры на все лады расхваливали червей, личинок, гусениц, водоросли, филе мясохода, сладости, грибное вино и прочий ассортимент. Продавцы хладнокровно завышали цену, а покупатели старались ее сбить, придираясь к товару по мере сил и возможностей.

Продавали не только съестное. Имелись одежные ряды: меховые шапки разнообразной формы, кожаные куртки и штаны, поражающие своим фасоном воображение землян. Здесь же продавалось постельное белье: ворсистые одеяла и подушки, набитые прессованными водорослями.

Над ярмарочными крышами высились заметные издалека картонные плакаты на шестах с намалеванными на них краской названиями ферм, под которыми стояли и кричали зазывалы:

- Огромные щетинистые яйца! Попробуйте самые крупные щетинистые яйца семьи Гуп! Щетинистые яйца от породистых щетинояичников!

- Червиво-водорослевые смеси! Содержат все необходимые для жизни витамины!

- Сушеные черви! Раздуваются и лопаются прямо во рту!

- Поганочная брага! Крепчайшая поганочная брага! Каждая кружка может стать последней!

- Личиночные пироги! Гусеничное пюре! Бутерброды с водорослями! Горячая закуска на любой вкус!

Фермеры демонстративно пробовали свои товары, артистично изображая при этом наивысшее удовольствие.

- Единственные и неповторимые радужные черви! - кто-то натужно драл глотку. - Радужные черви с фермы Уже! Каждый червь обладает особенным вкусом и запахом!

Крики доносились из шатра торговой площади, расшитого яркими лоскутами, возле которого собралась большая толпа. Худосочный фермер с черепашьим лицом зазывал покупателей, а трое очень похожих на него юных муслинов с тонкими усиками едва поспевали подавать покупателям прозрачные мешочки с длинными радужными извивающимися червями. Они без устали бегали от прилавка в шатер и из шатра к прилавку.

Заметив это, сын известного писателя вздрогнул и брезгливо скривил рот. Черви напоминали ему фьежье, столь легкомысленно купленные в лавке сластей. Еще несколько дней после этого он был подвержен внезапным приступам рвоты. Например, при виде обувных шнурков. Сильнее всего Улита расстраивало то обстоятельство, что фьежье были действительно вкусными, но до конца признаться в этом он не мог даже самому себе. От этого Улита тоже мутило.

- Не могу смотреть, как он расхваливает эту гадость, а кто-то охотно покупает ее, - сказал он, махнув тростью в толпе и попав кому-то набалдашником промеж лопаток.

Ушибленный муслин резко обернулся, показывая Улиту круглую, плоскую и злобно оскалившуюся физиономию, но, увидев землянина, от неожиданности отступил на несколько шагов назад, втиснулся обратно в толпу и сгинул, будто мираж.

- На ферме особые черви, если верить словам Ежумее, главы семьи, и тем, кто их покупает, - сказала Шафтит. - Сама я их не пробовала. Говорят, они вкусные.

- И чем они выделяются среди других?

- Не знаю, но это как-то связано с их цветом.

- И все? Чушь.

- Чушь не чушь, - сказал на земном Верум, - а лучше бы купил девушке червей.

- Я и близко не подойду к этой пакости! - заявил Улит.

- Только в позу не вставай.

- О чем вы говорите? - с интересом спросила Шафтит.

- Ни о чем, - буркнул Улит. - Верум как всегда болтает что ни попадя.

Шафтит засмотрелась на ларь со сладостями. Выглядели сладости, как обычные леденцы. Верум украдкой кивнул на Шафтит и сладости и выразительно поглядел на Улита. Сын известного писателя с сомнением поглядел на лакомство.

- Это тоже делают из червей? - настороженно спросил он Шафтит.

- Нет, это ледяные фрукты, - ответила она.

- Ледяные фрукты? - переспросил Улит.

- Застывший сахарный сироп в форме фруктов, - объяснила девушка. - Очень вкусно.

- Понятно, - сказал сын известного писателя и, бесцеремонно растолкав детишек, столпившихся у ларя, посмотрел на ценник и бросил на прилавок несколько бумажек.

- Дай десять этих... ледяных фруктов, - скомандовал он. - Сдачу оставь себе на конфеты.

- Прошу, господин землянин, только я сам торгую конфетами, - продавец протянул Улиту пакетик со сладостями, а Улит, проигнорировав его замечание, отдал леденцы Шафтит.

- Большое спасибо! - поблагодарила она, очаровательно улыбнувшись.

- Кажется, каких-то зверей продают, - сказал Верум и указал рукой. - Я там клетки заметил, стоит поглядеть.

- Чего глядеть, - на земном проворчал Улит, - если нельзя даже заснять или сфотографировать?

По большей части продавались мелкие птички и грызуны, ничем особо не примечательные, разве что непривычной для земного глаза окраской: может птицы на Земле могли обладать перьями любой расцветки, но, к примеру, зверушка, похожая на лиловую голокожую мышь, смотрелась необычно. Были экземпляры и покрупнее. В одной из клеток сидел мохнатый зверь, обросший мышьяковой шерстью, зубастый, мутноглазый и с острыми ушами. Звереныш ощеривал острозубую пасть и издавал нечто похожее на истошный крик лисицы.

- Кто это? - стукнул тростью по клетке Улит, и зверь ответил ему воплем.

- Лесной сын, господин землянин, - с готовностью ответил продавец.

- Лесной сын? - переспросил сын известного писателя. - Что за идиотское название!

- Это домашний зверь для охраны, - пояснила Шафтит. - Довольно опасный, даже для хозяина.

- Я видел таких в зоомагазине, - сказал Верум. - Но там продавались детеныши, а этот взрослый.

Они подошли к следующей клетке. В ней вальяжно разлеглась пузом кверху этакая помесь тюленя с муравьедом. От тюленя ей “достались” конечности в виде ласт, а от муравьеда - длинный нос-хобот.

- Это носожорник, - сказал торговец.

- А он для чего? - спросил Улит.

- Для крепкого сна, ночные твари, их держат, как домашних животных, - объяснил торговец. - Днем спят, а по ночам тихонько воют. Питаются овощами и крупой.

- Глупость какая-то, - сказал Улит. - Нужен кому зверь, воющий по ночам.

- От воя крепче спится.

- А, музыка болот... Как же, как же.

Над ярмаркой проревели оркестровые трубы, и многие заспешили в сторону, откуда раздался звук.

- Идем скорее к сцене, - сказала Шафтит и потянула Улита за рукав, - сейчас горовождь будет проводить поедательные соревнования!

Перед просторной сценой разместился оркестр, играющий что-то похожее на музыку болот. На сцене стояло пятнадцать столов. У столов стояли фермеры, по муслину на стол. Перед столами и фермерами расхаживал Трощ в широкополой соломенной шляпе, одетый в зеленый костюм, отороченный мехом. Он заметил в толпе муслинов землян и приложил к губам конусообразный металлический рупор.

- Поприветствуем уважаемых господ важных землян! - прокричал горовождь. - Благодарю вас, уважаемые господа важные земляне, за честь, которую вы оказали своим визитом и обещаю, что наша ежекружная Фермерская ярмарка запомнится вам надолго!

Зрители зааплодировали и принялись одобрительно гудеть, рычать и ыакать. Верум немного смутился от того, что сейчас их приветствовали почти все жители города. Он кивнул горовождю. Улит же принял овации, как должное, и покивал в разные стороны.

- Дорогие гимгилимцы и уважаемые гости с уважаемой Земли! - принялся вещать Трощ в рупор.

- Ыа-ыа-ыа! - отозвались зрители.

- В этот раз я решил не принимать участие в конкурсе поедания, а выступить в качестве ведущего. Нужно и другим дать шанс на победу! Хо-хо-хо! - мэр похлопал себя по пузу.

Толпа радостными возгласами поддержала его.

Шафтит склонилась к Улиту и, едва касаясь губами его уха, сказала:

- С тех пор, как Троща выбрали горовождем, он ни разу не проигрывал на соревнованиях. Если он принимал участие, то победитель был известен заранее и всем становилось неинтересно.

От подобных щекочущих прикосновений и дыхания девушки сын известного писателя ощутил внизу живота приятное тепло. Улит, стараясь не выдать свое смущение, кивнул и болванчиком уставился на сцену.

- ...победитель получит тысячу ерджи на развитие своего хозяйства! - продолжал мэр.

Зрители одобрительно зыакали и глухо, вразнобой зарычали.

- Горовождь всегда назначает высокие награды для фермеров, ведь он сам в прошлом был фермером, - опять сказала в ухо Улиту Шафтит. - Тысяча ерджи - огромные деньги!

- Внести чернофрукты! - скомандовал Трощ, и по его приказу на столах появились большие тазы, доверху наполненные чернофруктами, похожими на баклажаны.

Трощ отмашкой руки и протяжным "Ыыыы!" начал соревнование. У чернофруктов была невероятно прочная скорлупа, но, по условиям конкурса, фермерам нельзя было использовать ничего, кроме своих рук и челюстей. Можно было разгрызть чернофрукты зубами и колотить их об стол руками, что фермеры и делали, а горовождь подбадривал их беззлобными насмешками:

- Неужели никто не может справиться с чернофруктами? Может быть, мне принять участие и показать, как нужно их раскалывать? Хо-хо!

Это подгоняло конкурсантов. Наконец один из чернофруктов сдался и треснул от особенно мощного удара о стол. Толпа возликовала, а счастливый фермер, отбросив часть чёрной скорлупы, принялся черпать розовую мякоть зелёной ладонью и жадно поглощать её. Шафтит сморщила нос и сказала:

- Чернофрукты слишком приторные. Мало кто может добровольно захотеть съесть больше двух или трех.

Соревнование длилось уже порядка пятнадцати минут.

- На скорлупе не должно оставаться мякоти! - напоминал Трощ. - Выедайте все до последнего волокна!

Зрители горланили, подбадривая своих фаворитов. Один из соревнующихся на несколько секунд остановился, чтобы отдышаться, сочно рыгнул, что вызвало всеобщее одобрение, и продолжил есть, однако скоро остановился. После четвертого чернофрукта он отошел от стола, устало помотал головой и под насмешки и крики толпы спустился со сцены.

- Первый участник покинул соревнование! - объявил мэр. - Рувук Вур не справился с нагрузкой!

Почти сразу после Вура с чернофруктами не справился Циманас Миц, один из тех тонкоусых юнцов, кто продавал разноцветных червей с фермы Уже. Затем под руки увели объевшегося Сахохо Хаса, у которого после пяти съеденных плодов пошла изо рта пена.

Участники самостоятельно или с чьей-то помощью покидали сцену один за другим, пока не осталось только двое. Сомнений в том, кто окажется победителем, не оставалось, поскольку один из конкурсантов меланхолично жевал, тупо глядя в одну точку и периодически отрыгивая. По его лицу и одежде стекал розовый сок и липкая мякоть. Наконец, выплюнув остатки, он схватился за живот, и, не обращая внимания на возгласы и едкие выкрики, удалился со сцены. Таким образом определился победитель - Орлуш Лро, который, честно говоря, выглядел и чувствовал себя не лучше многих проигравших.

Пока горовождь поздравлял победителя и вручал ему официальную бумагу, дающую право на получение тысячи ерджи из казны Гимгилимов, со сцены унесли столы, смели черную скорлупу и розовую мякоть и установили высокие ширмы. Трощ, провозгласив окончание поедательного соревнования, ушел вместе с Орлушем под заунывный скрежет оркестра.

На сцене появился новый ведущий. Он объявил одежный смотр, на котором будут представлены изделия швейной фабрики Гимгилимов.

- Мы что, будем смотреть одежный смотр? - спросил Верум, наклонившись к Улиту и Шафтит.

- Естественно, - решил за всех Улит. - Одежный смотр, это как раз то, на что стоит посмотреть. Если, конечно, одежды достаточно оригинальны и не идут в массовое производство.

Муслинские модели, скромно потупив глаза и раскинув руки, выходили из-за ширм на середину сцены, неуклюже крутились несколько раз вокруг своей оси и возвращались обратно за ширмы под печальные завывания оркестра. Мысленно Улит сравнил их с утками, исполняющими русские народные танцы и быстро потерял интерес к одежному смотру.

- А то, что они играют, это же музыка болот? - прислушался к мелодии Улит.

- Нет, - ответила Шафтит, - это торжественно-праздничная музыка. Совсем другая мелодия.

- Да? А такое впечатление, что это музыка болот.

Когда одежный смотр закончился, оркестр проиграл короткую визгливую мелодию.

- Сейчас начнутся гонки с тележками червей, – сказала Шафтит. - Не хотите посмотреть?

- А почему бы и нет, - поддержал Верум.

Улиту же совсем не хотелось смотреть на гонки с тележками червей.

- Рабочие ферм соревнуются в том, - сказала Шафтит, - кто быстрее прокатит три полные тележки червей от одной кучи водорослей к другой. Очень захватывающее зрелище.

- Из одной кучи в другую? - сказал Улит. – И что тут захватывающего?

- Между кучами дорога опасна, а кое где нужно проехать по тонкой дощечке над дырой. Переживать за тележными бегунами волнительно.

- Да? – недоверчиво спросил Улит.

- Да! – настаивала муслинка.

Сооружение для тележных забегов, трасса из металла протяженностью метров двести, состояло из железных подпорок и широкой стальной полосы, разделенной на две дорожки с невысокими стальными бортами по краям. Дорожки синхронно круто поднимались и опускались, плавно заворачивали, имели провалы с переброшенными через них дощечками и закрепленными под ними сетками, если участник не попадет колесом тележки на дощечку и ухнет вниз. Территорию вдоль трассы ограждало сетчатое ограждение с боксами.

Бега с тележками у муслинов символизируют урожайный год и обилие еды. Такие соревнования с началом осени проходят по всему Западу и Северу. В них участвуют рабочие ферм, которые хотят продемонстрировать свою ловкость. Победитель получает наградную бумагу от горовождя, 100 ерджи из городской казны и надбавку к жалованию каждую четвертую десятину на протяжении всего круга до следующего забега.

Соревнование поделено на этапы. В каждом этапе соревнуется одна из пар. Кто с кем выступает определяют безразличные, бросая жребий. Они же следят за соблюдением правил. Как только раздается троекратный крик безразличных, бегуны со своими тележками устремляются вперед. Возле старта сразу начинается резкий спуск. На каждой тележке имеется подставка для ног. Бегун в подходящие моменты может забираться на нее и позволять тележке набирать скорость для более быстрого преодоления приближающегося подъема.

С началом этапа в вольеры возле беговой конструкции заходят болельщики участников. После того как гонка началась, болельщики не имеют права покидать вольер, иначе их бегуна могут дисквалифицировать, а если бегун является победителем прошлого круга, то он лишается своего титула, а соревнования могут быть прекращены по решению безразличных. Тележку каждого из бегунов наполняют выкрашенные пищевой краской черви. Во время соревнования участник с помощью черпака бросает червей в вольеры, стараясь попасть в клетку со своими болельщиками. Если попадает в нужную, то ему начисляются очки, если в клетку с болельщиками противника, то штрафуют. Кто быстрее привозит тележку к финишной куче водорослей, тому дают 50 очков за каждую из трех тележек. Болельщики находят попавших в клетки червей и относят их безразличным после финального свистка, те подсчитывают общие очки, объявляют победителя этапа и всех червей отдают ему.

- На Земле как-то давно проходили подобные соревнования, - сказал Улит, - только без червей.

- Почему вы перестали их проводить? - спросила Шафтит. - Ведь это очень азартно и волнует кровь.

- Их заменили в и р... в и р... в и р...

"Дурацкий блокировщик, нормально поговорить не даст", - обозлился Улит.

- В общем, подобные развлечения для нас слишком примитивны, - нашелся сын известного писателя.

- Уважаемые господа земляне, вот вы где! - хохотнул подошедший к ним Трощ. - Не скучно ли вам, довольны ли вы нашей Фермерской ярмаркой?

- Славных ночей, господин горовождь! - сказал Верум. - Нам совсем не скучно, погуляли немного, на зверушек полюбовались.

- Славных ночей, господин горовождь! - поздоровалась Шафтит.

- Привет, - просто сказал Улит.

- Господин важный Верум, а не мог бы я с вами... - замялся горовождь, - посоветоваться наедине.

"Эх, опять про туристизацию начнет выпрашивать", - подумал Верум.

- Это он про туристизацию хочет разузнать? - спросил Улит на земном, махнув на Троща тростью.

- А про что еще ему узнавать, - смиренно вздохнул Верум, - вынужден оставить вас.

- Идем скорее в болельщики записываться, - Шафтит потянула Улита за рукав.

- Это что, на меня червями будут сыпать?! - вопрошал он, почти не сопротивляясь и глядя в затылок тащившей его муслинки.

- А ты испугался? - Шафтит оглянулась на него и улыбнулась озорной улыбкой. - Такой культурный землянин, высокоразвитый технологически, сын известного исписывателя бумаги Земли, и трусишка?

Улит насупился. Он не мог позволить, чтобы его, культурного и высокоразвитого землянина, к тому же сына известного писателя, приняли за труса. Он не хотел очернять Землю в глазах чужеродного существа.

Шафтит подвела его к трем муслинам, сидящим за столом, с круглыми и лысыми головами и оттопыренными ушами, похожими на радарные локаторы. Муслины были облачены в аметистовые мантии. На столах перед муслинами лежали белые карандаши, бумажки и прямоугольные матерчатые лоскуты.

- Это и есть безразличные, - шепнула на ухо Улиту Шафтит.

При появлении землянина безразличные встали, сложили руки на груди и поклонились Улиту.

- Довольно приветствий, можете садиться, - сказал Улит.

- Знаете ли вы обязанности болельщика и правила тележных гонок, господин землянин? - спросил один из безразличных.

- Знаю, знаю, - нетерпеливо бросил Улит.

- Я ему объяснила, - сказала Шафтит. - Мы хотим болеть за Кьюпинфа Пюка,

- Почему за него? - спросил Улит.

- Ну, мы раньше... дружили, - сказала Шафтит. - К тому же он победитель прошлых гонок.

- Какое на редкость идиотское имя, - заявил Улит, который, сам не понимая почему, начал испытывать к Пюку крайнюю неприязнь.

- Цвет Пюка - сизый, - сказал безразличный, протягивая бумажнице два тряпичных лоскута.

Шафтит довольно улыбнулась, принимая сизые прямоугольники.

Когда регистрация болельщиков завершилась, обезличенные поднялись на судейскую трибуну. Там уже стояли Трощ с Верумом. Верум, заметив Улита с Шафтит, помахал им рукой. Улит с кислой миной вяло помахал в ответ. "Хорошо, надо показать этой муслинке своё превосходство и презрение к червям”, - думал он.

А горовождь уже вовсю вопил в рупор:

- Сейчас начнется главное развлечение! - объявил он. - А пока поприветствуйте еще раз одного из господ землян, посетивших наш город, уважаемого господина важного Верума!

Толпа прорычала и проыахала. Верум помахал с трибуны рукой. "Вечно всякие неучи вроде Верума наверх пролезут и вся слава им достается, - с досадой подумал Улит. - Ладно, пусть себе торчит на трибуне. Я слишком скромен для этого".

- Это состязание одинаково популярно на Западе и Севере Материка! Вы знаете, о чем я! Бег с тележками, полными червей!

Толпа одобряюще прорычала.

- Участники первого этапа, - объявил мэр и принял два листка от одного из муслинов в аметистовых мантиях. - Кьюпинф Пюк с фермы Бит против Рура Рура с фермы Рол!

Участники под аплодисменты и рык поднялись по лесенке на трассу и подошли каждый к своей тележке. Тележка Рура была алая, а тележка Пюка сизая. Кьюпинф и Рур сняли крышки со своих тележек и зачерпнули из них по горсти сизых и алых, соответственно, червей. Они подняли их на тележками и перевернули ладони, ссыпав червей обратно.

- Так они показывают зрителям, что их тележки полны, - объяснила Шафтит. - Идем скорее на места для болельщиков.

Они протиснулись через толпу, пробежали через открытый участок ярмарочного поля и, показав сизые лоскуты безразличным, зашли в один из вольерных боксов. Улит погладил кончиками пальцев прохладные прутья, опасливо посмотрел наверх и увидел чистое безмятежное небо. Сверху клетка ничем не защищалась, как хотелось Улиту.

- Вот и все, - весело сказала Шафтит и счастливо рассмеялась, - теперь нам отсюда никуда нельзя выходить, пока не прозвучит финальный свисток. Нам нужно собрать всех попавших в нашу клетку червей и отнести их безразличным для начисления очков Кьюпинфу и штрафов для его соперников.

В другой клетке стояли два муслина с сизыми лоскутами, а после них клетку занимали муслин и муслинка с алыми лоскутами.

- Те, которые с алыми флажками, - сказала Шафтит, - болеют за противника Кьюпинфа, а их соседи наши союзники. У них есть возможность красть у алых червей из их клетки. Надо постараться собрать всех червей до финального свистка. Я забыла сказать, это не обычные червяки, а амахуоны.

- Вот сама и будешь собирать своих амахуонов, - буркнул Улит, чувствующий себя весьма неуютно. Он непрестанно поглядывал наверх, на еще пустующую трассу, ожидая, что с неё в любой миг могут повалиться кучи червей.

- Но я не справлюсь одна, Улит! - взмолилась Шафтит. - Амахуоны ползают очень быстро и почти сразу зарываются в землю!

- Развели червей, - заворчал Улит, обстукивая трость о прутья бокса, - едят их, играют ими... психи зеленокожие.

И тут они услышали троекратный крик судей.

- Ы! О! А! Ы! О! А! Ы! О! А! - хором выкрикнули безразличные.

И гонка началась. До Улита донеслось тихое, но быстро нарастающее дребезжание катящихся по трассе тележек. Он задрал голову и стал уже постоянно смотреть вверх, приготовившись, в случае появления летящих на фоне неба червей, тут же отпрыгнуть. Дребезжание разогнавшихся тележек угрожающе приближалось.

- Улит, я тебе нравлюсь? - спросила Шафтит.

- А? - Улит растерянно посмотрел на нее. - Нра...

И тут ему на котелок что-то шлепнулось, распалось на части и посыпалось на плечи и лицо. Улит взвизгнул и запоздало отскочил, сбивая с себя омерзительно быстро извивающихся и отвратительно твердых, овальных коричневых червей, похожих в целом на значительно уменьшенные и шевелящиеся бейсбольные мячи.

- О-о-о! А-а-а! - орущий Улит, энергично охлопывая себя ладонями, повалился на землю. - Мерзкие твари! Они повсюду! Снимите их с меня!

Испугавшаяся столь экстравагантного поведения землянина Шафтит не знала что и делать. Ясно она поняла одно: ее шутку нельзя было назвать удачной затеей.

- Улит, ты чего? Это просто черви, - лепетала она, стараясь успокоить мечущегося по земле и обильного усыпанного мелкими коричневыми червями сына известного писателя.

Улит, ничего не ответив Шафтит, вскочил на ноги и ринулся к выходу. Он судорожно дергал металлическую дверцу, пока не сообразил, что она открывается наружу, а не внутрь, и пулей вылетел из клетки для болельщиков. С него спадали извивающиеся коричневые амахуоны.

Шафтит крикнул ему вдогонку первое, что пришло ей на ум:

- Ты расстроился?

В толпе раздался недовольный гул, кто-то презрительно заухал. Верум сбежал с трибуны и бросился к Шафтит, которая с недоумением вышла из клетки и смотрела в спину стремительно удаляющемуся Улиту.

- Что с ним? - спросила она Верума.

- Первый этап гонок сорван! Соревнования сорваны! - безжалостно рявкнул в рупор один из безразличных, даже с каким-то потаенным наслаждением, словно долгие круги мечтал о срыве тележных гонок.

- Да что за наказание! - в сердцах бросил Верум.

- Уважаемый землянин важный Улит чем-то недоволен? - обеспокоенно поинтересовался догнавший Верума Трощ.

- Он всегда чем-то недоволен, - сказал Верум. - Шафтит, господин горовождь, не беспокойтесь, я поговорю с Улитом.

- Да, поговорите с ним, вы ведь его секретарь, - сказала Шафтит.

- Кто я?!

- Улит так сказал, - пояснила девушка. - Вас пожалел его отец и отправил вместе с ним в качестве секретаря.

- Ах, Улит, - протянул Верум. - Пожалел, значит… Тогда настал мой черед сказать ему несколько слов.

- Господин важный Верум, может стоит прервать ярмарку и всех разогнать по домам? - спросил горовождь.

- Еще чего не хватало! - ахнул Верум. - Продолжайте празднество, словно ничего не произошло. Впрочем, ничего и не произошло, а я поговорю с раздутым господином Улитом.

«И говорить с ним нужно серьезно, - решил Верум, направляясь в сонодом. - Из-за него мы обязательно нарвемся на крупные неприятности. Ну что за бестолочь? Оскорбляет местных направо и налево, скандалы устраивает, драку в первую же ночь затеял. Теперь вот на празднике отличился перед всем городом. Ежегодные гонки сорвал. Какой реакции теперь ждать от муслинов? Подумал он об этом? Ни о чем он не подумал. Чувствует себя хозяином Материка, а поведение, как у избалованной девчонки. И Ылит тоже хорош, нашел кого отправлять с заданием на чужую планету. Виделся бы с сыном почаще, может, и разглядел бы, что у него за оболтус вырос».

Верум застал Улита сидящим на скатанной половой постели посреди гостеквартиры каким и видел его убегающим с Фермерской ярмарки: в ботинках, пальто и котелке. Глаза Улита были красными, веки набухшими, а щеки мокрые от слез.

"Может, он все-таки раскаивается за свое поведение? Может, ему хоть перед Шафтит стыдно?", - с надеждой подумал Верум.

- Господин Тутли, вы заняты? - самым почтительным тоном спросил Верум. - Это я, ваш секретарь, которого пожалел ваш отец.

Он подошел к окну, присел на подоконник и поглядел на неподвижного Улита, похожего на поверженного идола.

- Довольны ли вы собой, господин Тутли?

Улит не дрогнул ни единой мышцей.

- Наверное, довольны, - продолжил Верум. - Еще бы, оскандалились, так оскандалились, как и подобает культурному и цивилизованному человеку. А то, что у нас могут быть серьезные проблемы, господина Тутли не тревожит. Значит, и его секретарь спокоен. Господин Тутли все делает правильно. Все и всегда.

Улит хранил молчание, и это молчание начинало раздражать Верума.

- Ты понимаешь, что из-за тебя отменили соревнования, которых муслины ждали год? - перестал он изображать секретаря. - К ним готовились, вкладывали деньги, тратили время и силы. Какого черта ты вообще полез участвовать? Ты поклонник червей? Чего молчишь? Понятно, что для муслинов черви обычное дело, но я бы не полез в эту клетку, хотя и нервы у меня покрепче твоих. Что тебя дернуло лезть туда?

- Шафтит, - едва слышно сказал Улит.

- Точно! - воскликнул Верум. - Во всем виновата муслинка Шафтит. Заманила бедного, маленького и неразумного Улита в клетку. О чем ты думал, когда лез в клетку?

Улит слабо отмахнулся.

- Правильно, отмахивайся. - Верум чувствовал, что заводится. - Конечно, тебе все равно, ты же у нас важная особа. Оскорбил местных? Не беда, они же дикари. Испортил праздник? Подумаешь, варварские развлечения. Расстроил Шафтит? Не смертельно, пройдет. Да?

- Я тоже расстроился, - промямлил Улит. - И даже плакал.

- Совесть проснулась? Так иди и извинись перед горовождем, перед гимгилимцами, перед Шафтит.

- Плевать я хотел на них. И извиняться ни перед кем не собираюсь.

- На Шафтит тоже плевать хотел?

- На всех.

Верум ощутил нарастающее желание съездить Улиту по лицу. В памяти сразу всплыли гадости, сказанные сыном известного писателя в его адрес и в адрес других, вспомнились все надменные и до крайности глупые выпады, которые сам Улит, видимо, считал колкими и остроумными. Верум понимал, что Улит никогда не изменит свое отношение к окружающим и никогда не изменится сам, хоть говори с ним, хоть бей его, если только сам того не захочет.

- Все, - подумав, сказал Верум, - к черту это. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока ты втравишь нас в такие неприятности, из которых даже твой отец нас не вытащит. А твое поведение рано или поздно доведет до этого, не сомневаюсь. В общем, поостынь пару дней, или сколько тебе потребуется, нервы успокой, а потом иди и извинись перед горовождем, сходи к Шафтит и поговори с ней, объясни, что ты не совсем дружишь с головой. Даже если тебе, как ты говоришь, плевать на всех. Ближайшим рейсом мы улетаем на Землю. Пусть Ылит отправляет с тобой кого-то другого. Если он не удосужился воспитать тебя, то это его заботы, а не мои. Пребывание здесь с таким несдержанным дураком, как ты, попросту опасно.

Улит безразлично поглядел на Верума и пожал плечами.

- Иди, если тебе так надо, и извиняйся перед муслинами, - сказал он. - Лично я с места не сдвинусь. Иди куда хочешь. В бордель иди... пока есть возможность... К Шафтит сходи. Она недурна собой, хотя у нее зеленая кожа и...

Это было слишком даже для Улита. Верум подошел к сыну известного писателя, схватил его за грудки и рывком поднял на ноги. Улит не оказал ни малейшего сопротивления.

- Много себе позволяешь, сопляк! - крикнул Верум, хорошенько встряхнув Улита. - Что ж ты за свинья такая?! Я тебе сказал, ты извинишься перед муслинами, а потом мы летим на Землю! Если нужно, я поволоку тебя силой, ты понял?!

- Я же сказал, что никуда на пойду, - по-прежнему без выражения сказал Улит. - И на Землю мы не полетим. Гляди сам, если не веришь.

Сын известного писателя указал на дверь. Только сейчас Верум заметил, что в ней выломан замок. Отпустив Улита, который так и остался стоять, он подошел к двери, осмотрел развороченную доску и поднял выдавленный замок, лежащий среди щепок на полу. Прошел в спальню Улита. Постельное разворошено, шкаф открыт, а кейса с деньгами в нем ожидаемо не обнаружилось.

Верум, ошарашенный пропажей денег, вернулся в свою комнату. Он снова поглядел на взломанную дверь и на поникшего Улита.

- Твою же мать! - выдохнул он.

Средний рейтинг: 0
Дата публикации: 11 апреля 2017 в 14:56